- -
- 100%
- +
Но его уже не слушали. Гоги и Вано метались по спортзалу, собирая «инструмент» — свинчатку, намотанную на руку из эластичного бинта.
— Ты с нами? — Гоги посмотрел на меня, и в его глазах я увидел не ярость, а азарт предстоящего хаоса.
Я колебался. Страх сковал ноги. Но ещё сильнее был страх выглядеть трусом перед теми, с кем мы только начали выстраивать своё хрупкое братство.
— С вами, — кивнул я, чувствуя, как сохнет во рту и начинает чесаться кулак — предательский признак стадного инстинкта.
В этот момент в спортзал вошёл Гия. Он уже был в курсе. В его глазах горел не злой, а какой-то деловой, холодный азарт, как у бухгалтера, отправляющегося на аудит.
— Ну что, живописцы? — усмехнулся он. — Разумов, ты, ясное дело, остаёшься. А ты… — он ткнул пальцем в мою грудь. — Идёшь. Пора уже не краской, а мордой в деле провериться. Я за тобой пригляжу. Чтоб не струсил в последний момент и не спрятался за мольберт.
Через окно мы увидели, как мимо, с дикими воплями, пронеслась новая волна курсантов. Кто-то снаружи рявкнул: «Они там наших у озера кроют! Всем на выручку!». И дисциплина рухнула окончательно. Народ, как приливная волна, повалил к воротам и хлынул наружу.
Сопротивляться было бесполезно. Мы бежали в этой обезумевшей толпе, и во мне боролись страх и какое-то дикое, первобытное чувство единства с этими людьми.
Был теплый субботний вечер, в парке у Пионерского озера — гуляющие парочки, семьи с детьми, пенсионеры на скамейках. Вид сотни с лишним человек, кое-как одетых в тельняшки и гюйсы, с ремнями и свинчатками в руках, навел чистый, животный ужас. Не нужно было даже кричать «Беги!». Толпа отдыхающих рванула на выход, когда увидела, как к ним несётся эта орда, напоминающая то ли спецназ, то ли массовый побег из психоневрологического диспансера. Даже мороженщик, обычно непотопляемый, схватил свой ящик и рванул с такой скоростью, что, казалось, обогнал бы самого Усэйна Болта в будущем.
Так что найти, на ком оторваться, нам не удалось. Мы, довольные и возбуждённые, с криками «Только троньте еще наших!» и матерными обещаниями на всё Батуми, двинулись обратно, чувствуя себя непобедимым легионом. Настроение было приподнятым, как после удачно сданного зачёта, только вместо знаний в головах гулял ветер, а в руках болтались ремни.
Не доходя до центральных ворот метров сто, рядом с Дельфинарием, мы уперлись в стену. У ворот, освещённый фарами двух милицейских «воронок», стоял начальник училища Бидзина Орагвелидзе. Рядом — несколько милиционеров с лицами, выражавшими профессиональную скуку и предвкушение бумажной волокиты. Все замерли. Тишина наступила такая, что было слышно, как у кого-то в кармане звенит мелочь.
И если бы он просто подошёл и тихо сказал: «Ребята, идите домой, я всё понимаю», — мы бы, понурив головы, поплелись в экипаж. Но ему захотелось покомандовать при свидетелях. Он взял мегафон, и его голос, неестественно громкий и шипящий, прорезал тишину:
— Курсанты! Немедленно и организованно возвращайтесь в экипаж! Гарантирую, трогать никого не будут!
Слово «гарантирую» в устах любого начальства в те годы означало ровно обратное. Это был синоним слов «всем пиздец». Толпа дрогнула, и кто-то с заднего ряда, владевший основами риторики, крикнул: «Нас предали! Бежим!».
Вместо того чтобы идти к воротам, толпа рванула к забору Дельфинария. Трехметровое ограждение нас не остановило. Это было зрелище, достойное кино: первокурсники, забыв все законы физики и здравого смысла, цеплялись, падали, подсаживали друг друга и перемахивали через забор с грацией обезумевших лосей. Дураков попадаться «ментам» в чистые, наглаженные гюйсы не было.
Через минуту сто двадцать несостоявшихся мстителей уже носились по аллеям Дельфинария, вытаптывая клумбы и пугая ночных сторожей и, вероятно, дельфинов, которые в тот вечер получили уникальный опыт наблюдения за стадным поведением Homo soveticus в естественной среде обитания. Оттуда — через следующий забор, уже на территорию училища. Оказавшись в родных стенах, все мгновенно рассосались по кубрикам, как шакалы по норам. Началась лихорадочная работа: прятать ремни со свинцом, менять порванные гюйсы, отмывать грязь и ссадины. Воздух в экипаже пах победой, потом и валерьянкой, которую кто-то предусмотрительно стащил из санчасти.
Репрессий вечером не было. Только более строго пересчитали курсантов на вечерней проверке. Старшина Арсен, обходя строй, смотрел на нас так, словно мы были не людьми, а сложной и крайне дурнопахнущей биологической аномалией. Тишина была зловещей.
Утром на плацу, под холодным октябрьским солнцем, нас ждал начальник училища. Его тихий, интеллигентный голос был слышен каждому курсанту.
— Вы не курсанты. Вы — вандалы и паникёры, — начал он без эмоций. — Вы не только опозорили училище. Вы начисто вытоптали экспериментальный сад в Дельфинарии. Там росли редкие субтропические растения, за которыми десятилетиями ухаживали грузинские учёные, а вы их превратили в салат «Оливье» за пять минут! За каждое сломанное дерево вы будете платить из своей стипендии. А зачинщики получат выговоры с занесением. И можете забыть о заграничной практике в этом году.
Все с трепетом слушали, что Бидзина скажет дальше.
— Конечно, прийти на помощь своему товарищу, — продолжал он, вытирая платком лоб, — это святое. По-братски. По-морскому… Но вот что вы должны понять. Настоящая помощь товарищу — это не толпой бежать, как стадо бизонов. Это — научить его так, чтобы он сам больше не был слабым звеном и его не приходилось спасать.
А самое главное, — он посмотрел на наш первокурсный сброд, — это понимать, что в случае чего его личная дурость ляжет пятном на всех. На всё училище. И тогда уже никакое «братство» не спасёт. Запомните: море ошибок не прощает. И здесь — тоже. Сегодня вы топчете клумбы, завтра — просчитаетесь на мостике в шторм. А там уже извиняться будете не перед директором Дельфинария, а перед Боженькой. Если успеете. Всё. Свободны.
Но странная вещь — его слова почти не ранили. Потому что мы были молоды и в голове было много бреда, а ещё с вечера по всему Батуми уже ползли слухи, обрастая невероятными деталями: «Курсанты БМУ вчера отмутузили банду хулиганов из медучилища! Те целую экскурсию девочек хотели утопить! А наши — вступились!».
В тот день в нас, проходящих по городу, тыкали пальцами, но с одобрением. Старушки у подъездов качали головами, но не с осуждением, а с таким видом, будто мы герои. А в столовой поварихи не ругали нас, а шеф-повар Сандро, вместо того чтобы читать нотации, устроил нам небольшой концерт, исполняя задушевные грузинские песни о героях и вине, пока мы, герои, доедали свою бесплатную порцию второго.
Вернувшись в кубрик, я застал Гию. Он сидел на моей койке и курил, созерцая дымное кольцо с видом философа.
— Ну что, художник? — усмехнулся он. — Понял, наконец, что тут к чему?
— Понял, — сказал я. — Что все мы — идиоты.
— Не все, — Гия неожиданно серьёзно посмотрел на меня. — Ты, например, не побежал сначала, как и Разумов. А потом побежал со всеми — зачем? И через забор лез. Это заметили. Значит, не крыса. Значит, свой. Пусть и романтический дурачок.
Он встал, похлопал меня по плечу и ушёл, оставив в воздухе шлейф табака, а в моей руке — пачку начатого «Мальборо» и смутное чувство товарищества.
Я лёг и смотрел в потолок. Море было по-прежнему далеко. Но сейчас я вдруг почувствовал, что мой корабль, наконец, принял на борт первую, самую трудную партию груза — признание. Пусть и такого, о котором не напишут в учебниках по морскому делу.
P.S.
Года через два меня, как человека ответственного и не замеченного в особых подвигах после того случая, назначили руководить дискотекой БМУ. По долгу службы я отправился в медицинское училище приглашать девушек на наш скромный танцевальный вечер. И тут, в холле, забитом исключительно юными особами в белых халатах, на меня снизошло страшное откровение. Я спросил у бойкой девушки-старшекурсницы:
— Скажите, а… парни у вас учатся?
— Какие парни? — удивилась она. — У нас училище медицинских сестёр. Здесь одни девчонки!
Мы долго смеялись с Гией, вспоминая нашу «Боевую тревогу» и искренне удивлялись: так кого же мы, бравые морские волки, тогда «били» и от кого «спасали» девушек? Выходит, героями мы стали, защитив мир от призраков собственного воображения. Что, впрочем, только добавляло нашей легенде своеобразного, сюрреалистичного шарма.
4. Первый раз в море
После утренней речи начальника мы ждали расправы. Вычет из стипендии — это было больно, но терпимо. Выговоры с занесением — неприятно, но не смертельно. А вот запрет на заграничную практику… Это было похоже на приговор, вынесенный ещё до начала суда. Мы бродили по коридорам экипажа, как тени, и в глазах у всех читался один и тот же вопрос: «И что теперь?».
Гия, вопреки обыкновению, молчал. Он сидел на подоконнике в конце коридора, курил в форточку и смотрел куда-то вдаль, где за крышами домов угадывалось море. Я присел рядом.
— Ну что, философ, — сказал он, не оборачиваясь. — Допрыгались? Теперь вместо Гамбурга будем в Поти разгружать цемент. — Сказал, как сглазил, хоть стучи по дереву.
— А ты что, реально хотел за границу? — удивился я.
Он повернулся, и в его глазах я впервые увидел не бандитскую браваду, а что-то другое. Почти детское.
— А ты думал, я сюда зачем припёрся? — усмехнулся он. — В тюрьму я всегда успею. А вот мир посмотреть… — Он затянулся и выпустил дым колечком. — Знаешь, сколько моих знакомых уже в Союз не вернулись? Вон, дядя Важа, второй механик, в Бразилии остался. Пишет иногда. Там пальмы, мохито, девушки горячие… — Он мечтательно закатил глаза. — А я тут, с вами, идиотами, через заборы прыгаю и клумбы топчу.
Я хотел сказать что-то ободряющее, но в этот момент в коридор влетел Сашка. Он был красный, запыхавшийся, но не от страха, а от какого-то дикого возбуждения.
— Там это! — заорал он на весь коридор. — Разумов картину закончил!
Мы переглянулись и, забыв про выговоры и запреты, рванули к спортзалу. Там уже толпился народ. Разумов, скромный и смущённый, стоял у картины и нервно теребил кисть. Перед ним, во всей красе, сияло полотно три на два метра. Это было нечто невероятное.
Солдаты, идущие в атаку, были как живые. Дым пожарищ, всполохи огня, измождённые, но решительные лица — всё это было выписано с такой точностью и душой, что даже видавшие морские виды притихли. Золотой бордюр, который я так старательно выводил неделями, горел на солнце, обрамляя этот шедевр, как драгоценную реликвию.
— Ну, Разумов, — выдохнул кто-то из толпы. — Ты гений!
В этот момент в спортзал вошёл капитан Церетели. Он остановился, молча посмотрел на картину, потом на Разумова. В его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.
— Закончил, — тихо сказал Разумов.
— Вижу, — коротко ответил Церетели. — Не ожидал. Честно. Думал, вы там в спортзале дурью маетесь, а вы… — Он подошёл ближе, всмотрелся в лица солдат. — Это сильно. Очень сильно. Я поговорю с начальником. Такое добро не должно пропадать. Может, в музей училища повесим.
Тут он обратил внимание на медную табличку в углу картины. Там были выгравированы две фамилии: крупно — Разумов, и чуть ниже, скромно, но чётко — моя.
— А это кто ж такой… — Церетели запнулся, прочитав мою фамилию, и перевёл взгляд на меня. — Соавтор, что ли?
— Мы вместе картину рисовали, — тихо сказал Разумов и показал на меня рукой.
— И когда ты это успеваешь? — заржал Церетели, и его смех разнёсся по спортзалу. — И картины рисовать, и неприятности находить? Талант, однако!
Гия, стоявший рядом со мной, сначала скосил глаза на картину, потом на меня и хмыкнул:
— Слышь, художник. А ты тут при чём? Краску, что ли, подавал?
Я молча ткнул пальцем в табличку. Гия присвистнул, наклонился, разглядывая гравировку, потом выпрямился и посмотрел на меня уже по-новому. С уважением.
— Ни фига себе, — протянул он. — Значит, и ты художник? Соавтор?
— Соавтор рамки и фона, — уточнил я, пряча улыбку. Но на душе всё равно разлилось что-то тёплое.
— Для рамщика ты неплох, — усмехнулся Гия и хлопнул меня по плечу так, что я чуть не присел. — Ладно, будешь моим личным оформителем. Если что нарисовать надо — к тебе приду. С нас — печенье механиков, с тебя — художества. Но теперь я знаю: ты не просто краску мешал. Вон твоя фамилия, на меди выбита. Значит, заслужил.
Через неделю гул в училище поутих. Нас, конечно, наказали. Стипендию урезали на треть, заставили мести плац и чистить картошку на всю столовую. Зато в городе о нас ходили легенды. Местные при встрече смотрели с уважением и чуть ли не просили автографы.
Вернувшись однажды в экипаж, мы застали странную картину. В коридоре, у расписания занятий, толпился народ. Кто-то громко матерился, кто-то смеялся, кто-то, наоборот, задумчиво чесал затылок. Мы протиснулись поближе.
На доске висело новое объявление, отпечатанное на машинке и скреплённое суровой печатью начальника училища:
«Вниманию курсантов первого курса судоводительского отделения!
В связи с началом зимнего периода, командованием училища принято решение о проведении внеплановых учебно-тренировочных сборов на базе шлюпочной практики в порту Батуми.
Сборы продлятся две недели. Построение каждое утро в 8:00.
Командование надеется, что свежий морской воздух и тяжёлый физический труд помогут вам осознать всю глубину вашей ответственности перед обществом и училищем».
— Шлюпочная практика? — выдохнул кто-то. — Это же жопа!
— Какая жопа? — возразил другой. — Это же море! Практика! Шлюпки!
— Ага, шлюпки, — мрачно буркнул Гия. — Знаю я эту практику. Будем с утра до ночи вёслами махать, пока руки не отвалятся. И кормить будут баландой.
— Зато море, — тихо сказал я.
Гия посмотрел на меня, и вдруг его лицо расплылось в улыбке.
— Романтик, да? — Он хлопнул меня по плечу. — Ладно. Будет тебе романтика. И, может, хоть там научимся чему-нибудь полезному, кроме прыжков через заборы.
В порту Батуми нас встретил пожилой боцман, которому тут же дали прозвище Дед. Он был похож на моржа: огромные усы, красное обветренное лицо и голос, который мог перекрыть любой шторм.
— Значит, вот они, герои? — прохрипел он, оглядывая наш сброд. — Спасатели девушек? Борцы за справедливость?
Мы молчали, переминаясь с ноги на ногу.
— Ну-ну, — усмехнулся Дед. — Посмотрим, какие вы в деле. А ну, стройся! Шлюпка на воду! Кто не умеет грести — будет учиться прямо сейчас. Имейте в виду: у меня тут не мореходка. Тут — настоящая работа. Если кто упадёт за борт — вылавливать не буду. Сами выплывайте. Проверка на профпригодность.
Первая шлюпка, шестивёсельный ял, показалась нам игрушечной. Нас погрузили по двенадцать человек на шлюпку плюс два руководителя — спереди и сзади. Мы яростно рванули с места на рейд. Было весело. Но когда мы вышли на открытую воду, когда ветер ударил в нос, а вёсла налились тяжестью, я вдруг понял: вот оно. То самое, ради чего я сюда приехал. Море пахло не мазутом и водорослями, как в Батуми, а солью, свободой и чем-то огромным, бескрайним.
Гия сидел на вёслах рядом со мной. Он тоже изменился лицом. Исчезла его вечная бандитская усмешка, появилась сосредоточенность, почти радость.
— Слышь, Пикассо! — крикнул он, перекрывая шум ветра. — А это ничего так! Мне нравится!
— Мне тоже! — крикнул я в ответ.
Мы гребли, врезаясь в двухбалльные волны, и в эти минуты не было ни блатных, ни тихонь, ни штурманов, ни механиков. Была просто команда, двенадцать человек в утлой шлюпке, и огромное море вокруг.
Вечером, уставшие, мокрые, сбившие ладони в кровь, мы сидели в столовой и пили горячий чай с баранками. Шеф-повар Сандро, как обычно, напевал что-то грузинское, и его голос, мягкий и тягучий, смешивался с запахом свежего хлеба и пота. Наши уставшие тела наслаждались едой, как никогда.
— Ну что, герои, — спросил капитан Церетели, подходя к нашему столу. — Поняли, что такое море?
— Поняли, — выдохнул кто-то.
— И что вы поняли?
Тишина. Только ложки звякают о миски.
— Ни хрена вы не поняли, — усмехнулся Церетели. — Море — это не подвиг. Море — это работа. Каждый день. С утра до ночи. Когда руки болят, спина не разгибается, а в глаза соль сыплется. Скоро вы всё поймёте. А пока вы — салаги. Учитесь.
Он вышел, оставив нас в тишине.
— Жёстко сказал, — прошептал Сашка.
— Зато честно, — сказал Гоги.
Ночью я лежал на койке. Впервые за всё время, проведённое в мореходке, я чувствовал что-то, похожее на счастье. Море было рядом. Настоящее, живое, дышащее. И ради этого стоило терпеть и выговоры, и урезанную стипендию, и даже церетелевские нотации.
Завтра будет новый день. Новые вёсла, новая усталость, новый солёный ветер. Но это был наш ветер. Наше море. И мы, дураки, романтики и бандиты, наконец-то вышли на свой первый, настоящий курс. Пусть даже в утлой шлюпке, пусть даже под присмотром сурового Деда. Но — вместе.
А наутро нас обрадовали новым сообщением: впереди — шлюпочный поход из Батуми в Поти и обратно. Сто двадцать километров на вёслах вдоль побережья.
— Ну, Пикассо, — сказал Гия, заглядывая мне в глаза. — Готовь ладони. Кожа там, говорят, к концу похода отрастает новая. Железная.
— А море? — спросил я.
— А море будет, — улыбнулся он. — Обещаю.
5. Наши 57 километров испытаний
Нас отправили вдоль побережья на пяти шлюпках из Батуми в Поти. Расстояние — 57 километров, или 31 морская миля. Нельзя однозначно ответить на вопрос, с какой скоростью плывёт вёсельная шлюпка. Как объяснял нам потом старый боцман, скорость зависит от типа шлюпки, силы ветра, высоты волны, умения гребцов и, как ни странно, от их настроения.
Однако инструкция была строгой. Для шестивёсельного яла нормальный темп гребли — 26–30 гребков в минуту. При движении по ветру проводка весла должна была быть сильной и резкой, а занос — медленным и плавным, без разворота лопасти. При движении против ветра и волны всё наоборот: шлюпка теряет ход сразу после гребка, поэтому вёсла заносят быстрее, а проводят медленнее. В общем, опытные люди прикинули: в среднем получается около 5 км в час. Если грести по 8 часов в день, добраться до Поти можно было бы за два дня.
Но стояли ещё тёплые дни. Туристы и отдыхающие загорали на пляже, а некоторые даже купались — в конце октября это считалось особым шиком. Всю дорогу нам встречались катамараны с молодыми девушками. А в шлюпках сидели шестьдесят молодых и голодных курсантов, просидевших два месяца в изоляции от женского пола. Кто придумал этот поход, я бы тому премию дал.
— Слышь, романтик! — крикнул Гия с соседней банки, когда мимо проплыл очередной катамаран с компанией визжащих девушек. — Ты видишь это чудо? А мы тут вёслами машем, как каторжные на царской галере!
— А ты что предлагаешь? — пропыхтел я, налегая на весло. Ладони уже горели огнём, но бросать вёсла перед Гией было делом чести.
— Предлагаю подналечь! Если быстро доплывём до Поти — там девушки ещё красивее!
— Откуда такая логика? — я аж весло чуть не выронил от такого заявления.
— Я, бичо, из Поти! — Гия гордо выпрямился на банке, отчего шлюпка ощутимо качнулась. — В Поти порт большой и военная база. Там, между прочим, самые красивые девушки на всём побережье! Я знаю, я там вырос!
— А ну сел! — рявкнул сзади старшина Арсен, сидевший на руле. — Раскачали тут лодку, дельфины хреновы!
Но Гия уже вошёл в раж:
— У меня бабушка с дедушкой в Поти живут! Прямо на берегу! Дом двухэтажный, крыша плоская — загорать можно! Если быстро доплывём, всех к себе приглашу! Хачапури горячие будут, вино домашнее, бабушка такое лобио делает — пальчики оближешь!
По шлюпке прокатился одобрительный гул. Даже те, кто еле ворочал вёслами, вдруг встрепенулись.
Сзади раздался тяжёлый вздох старшины Арсена. Он поправил фуражку, сдвинутую набекрень, и голос его прозвучал с усталой мудростью человека, который таких романтиков уже не одну сотню перевидал:
— Мечтатели, блин. Вы сначала до Петра доплывите, а потом про Поти рассуждайте. И весло не размахивай, как флагом на первомайской демонстрации. Технику гребли нам никто не отменял. — Он сделал паузу, и в его голосе мелькнуло что-то человеческое. — А насчёт хачапури… это если без опозданий и без ЧП. Тогда, может, и отпущу на пару часов. К бабушке. В увольнение.
Гия аж подпрыгнул на банке, окончательно раскачав шлюпку:
— Товарищ старшина! Да я за это!.. Я такие вёсла покажу! У нас вся шлюпка первой прибудет! — Он повернулся к нам: — Слышали, орлы? Навались! Ради хачапури и потийских девушек!
— Ради бабушкиных пирогов я хоть до Турции грести готов! — выдохнул запыхавшийся Сашка.
— До Турции тебе ещё рано, — буркнул Гоги. — Сначала до Поти дотяни.
— Посмотрим, — усмехнулся Арсен, пряча усмешку в усах. — А ну навались! Раз-два, раз-два! И чтоб ритм не сбивали! Загребные, держите темп!
Мы навалились. Вёсла замелькали с удвоенной скоростью. Даже сквозь усталость пробилось что-то похожее на азарт. А над морем, над пятью утлыми шлюпками, над шестьюдесятью молодыми идиотами, гнавшимися за призрачной мечтой о хачапури, домашнем вине и красивых девушках, плыл тёплый октябрьский воздух и голос старшины:
— Левый борт, не отставай! Правый, уймись, не гони лошадей! Гребём красиво, гребём как в последний раз! Кто первый причалит — тому почёт и уважение! А кто последний — будет у меня всю ночь шлюпки драить!
— За мной, мужики! — заорал Гия. — Я дорогу знаю! Там, за тем мысом, уже Поти виднеется! Бабушка ждёт!
Мы навалились снова. Вёсла замелькали с удвоенной скоростью. Арсен на руле только покрикивал:
— Ритм держите! Не сыпьтесь!
Часа через два, когда первые восторги поутихли, началась проза жизни. Ладони стёрлись в кровь, несмотря на то, что их старались держать сухими (мокрая кожа быстрее стирается, нас предупреждали). Спина ныла, а мышцы рук превратились в желе.
— Ничего, — подбадривал нас Гоги, сидевший через банку. — Кожа загрубеет, мясо нарастёт. Будете как настоящие моряки.
— А сейчас мы кто? — простонал Сашка.
— Сейчас вы — салаги, которым полезно физически развиваться, — философски заметил Разумов. Он сидел на вёслах с удивительным спокойствием, словно всю жизнь только этим и занимался. — Кстати, в Англии, говорят, гребля — элитный вид спорта. Оксфорд против Кембриджа каждый год гоняются.
— А мы против кого гоняемся? — спросил я.
— Против самих себя, — усмехнулся Разумов. — И по течению.
К обеду мы подошли к Петре. Крепость Петра представляет собой развалины крепости, которую построили византийцы в IV веке н. э. Позже она переходила из рук в руки — то к персам, то к туркам, потом к русским. Поэтому на её территории есть постройки разных веков. Крепость находится на возвышенности, и со смотровой площадки открывается прекрасный вид на море и береговую линию. Слева вдалеке виднеется Батуми, справа — город Кобулети. Внизу под крепостью расположен пляж, который считается одним из лучших в районе Батуми.
Вот там мы и причалили. Было время обеда.
— Суши вёсла! — скомандовал Арсен, и наши шлюпки одна за другой ткнулись носами в песок. — Обед сорок пять минут. Кто опоздает — будет догонять нас вплавь.
Мы повыпрыгивали на берег, разминая затекшие ноги. Пляж и правда оказался отличным — чистый песок, пологий вход в море, а над головой — почти летнее солнце. Только вода уже была прохладной, но самых отчаянных это не остановило.