- -
- 100%
- +
Глава
1.Море зовет
Жигули ВАЗ-2103 цвета морской волны — ирония судьбы или чей-то тонкий расчёт — неспешно вкатился на территорию училища и занял своё законное место. Слева от парадного входа, под сенью платанов, где пыль казалась благороднее.
— Смотри, «Волга» начальника приплыла, — услышал я шёпот сзади.
— Какая «Волга»? Это «Жигули». Третья модель.
— Для нас, салага, это всё равно что фрегат. Не отсвечивай.
За рулём сидел Бидзина Орагвелидзе. Расстояние от его квартиры до ворот училища можно было измерить не метрами, а секундами. Но начальник предпочитал сохранять видимость благополучия. И дистанцию. Всегда. Он вышел, притворил дверцу с мягким щелчком. Поправил фуражку.
— Доброе утро, товарищ начальник училища! — рявкнул дежурный по КПП, вытягиваясь в струнку. — За время моего дежурства происшествий не случилось! Дежурный по КПП курсант Джаши!
Орагвелидзе кивнул, не глядя, и медленно направился к парадному входу. Со стороны — упитанный, добродушный мужчина с мягкими чертами лица. Он больше напоминал уважаемого главврача, чем «отца-командира» той самой легендарной и страшной «мореходки».
«Ты помнишь, как всё начиналось. Всё было впервые и вновь.»
— Морская специальность, — сказал я отцу, разглядывая журнал «Морской флот». — Обеспеченная жизнь. Офицер запаса. Загранка. Посмотреть мир.
Отец молча курил, глядя куда-то мимо меня. Потом спросил:
— А слухи эти… что там нормально не учат… правда?
— Чего ты, пап, — махнул я рукой. — Армия. Дисциплина. Училище имени маршала!
Он тяжело вздохнул:
— Ладно. Твоя жизнь. Только смотри… не сядь ты там, в самом деле.
Я тогда не понял, о каком «сидении» он говорит.
Море звало. Но не романтичным баритоном из радиоприёмника. Оно звало глухим гулом в ушах, едким запахом мазута и водорослей, туманной перспективой уйти за линию горизонта. Побег от скучной, предсказуемой земли казался гениальным планом.
Но летом 84-го Батумскому мореходному училищу имени маршала инженерных войск А.В. Геловани (БМУ) не повезло. Сверху пришла директива: закрыть военную кафедру. А ведь именно она была приманкой для тех, кто не хотел служить в советской армии. Четыре года — и ты офицер запаса. Можно было сходить пару раз «за бугор», а потом обосноваться на берегу в тёплом местечке. Попасть сюда раньше было всё равно что выиграть в лотерею. Нужно было быть либо гением, либо «Буратино» с толстым кошельком.
Как говаривали потом местные батумцы: «Пока русские офицеры стояли на мостике, училище ещё держалось. А как свои пришли… началось. За поступление платили, как за бочку чёрной икры в „Интуристе“. Вилли Токарев не зря пел — в Америку дешевле было уплыть, чем в ваше БМУ поступить». И ему, кстати, так и не удалось.
Всё кончилось с закрытием кафедры. Золотой ручеёк иссяк. И вот этим летом у стен мореходки собралась разношёрстная толпа, у которой не было ни денег, ни блестящих знаний.
— План трещит, товарищ начальник! — сухо доложил Орагвелидзе его зам по учебной части. — Если не наберём, сократят финансирование. А потом и нас самих…
— Набирайте, — без выражения сказал начальник, глядя в окно на пустой плац. — Всех. У нас сильный педагогический состав, всех выучим. Лишь бы места были заняты.
Итог был плачевен. На первом общем построении старшина четвертой роты, костлявый, как рея, урюк-армянин, склонился к уху своего друга Вавилова и прошептал:
— Вань, ты видишь это стадо? Это же статья 213-я УК на нашу голову. Банда, а не курсанты.
С началом занятий выяснилась и причина нашего массового попадания сюда. Мы все мечтали «сесть». Только пути расходились. Одни грезили о том, чтобы сесть на пароход и уйти в рейс, другие же мечтали буквально сесть в тюрьму. Культ «воров в законе» был тогда в Грузии альтернативной религией.
В первую же ночь в экипаже, в душном девятиместном кубрике, раздался хриплый голос здоровенного детины из Якутска:
— Эй, пацан. А водка у тебя есть?
— Нет, — буркнул я.
— Жаль. А деньги есть? Сгоняешь за портвешком. Для знакомства.
— Денег нет.
Наступила тишина. Потом тот же голос, уже без дружелюбия:
— Завтра будут. Понял?
Наше общежитие очень быстро перестало походить на учебное заведение. Оно напоминало зону. Пока в России пионеры хотели стать космонавтами, здешние мальчишки грезили о воровской романтике.
— Ты зачем сюда поступил? — спросил меня сосед по койке, тощий парень из Кутаиси.
— Море, — честно ответил я.
Он хрипло рассмеялся:
— Море? Брат, тут не море. Тут — мореходка. Это тебе не океан бороздить. Это — выжить. Первая наука — не навигация. Первая наука — понять, кто тут смотрящий, кто шестёрка, и как самому не стать «петухом». Учись, генацвале. Лоцию местных нравов осваивай. Она посложнее мировой будет.
Он оказался прав. Море было где-то там, за высокими грязными окнами. А здесь, в этом кипящем котле страхов, амбиций и пота, начиналась наша настоящая морская жизнь.
После первой бурной ночи, когда выспаться так и не удалось, наш первый курс судоводительского отделения приступил к учёбе. В семь утра нас выгнали на плац.
— Рота, смир-р-рно! — голос старшины Арсена резал рассвет. — Первый день, красавчики. Сейчас узнаете, что такое дисциплина. Кругом! Шагом марш!
Мы брели, спотыкаясь, в такт его командам.
— Левой! Левой! Раз-два-три! Курсант, ты что, на танцы пришёл? Ноги выше!
Потом началась учёба. Первая пара — высшая математика. Преподаватель, сухой мужчина в очках, без эмоций объявил:
— За семестр нужно освоить основы математического анализа. Первое: понятие производной. Откройте тетради.
В углу кто-то громко зевнул и выматерился по-грузински.
— Кто это позволил себе? Вон! — ткнул преподаватель пальцем. — И завтра с командиром роты ко мне.
В классе воцарилась гробовая тишина. Из-под парты донёсся шёпот:
— Вано, ты понял что-нибудь?
— Ни бум-бум. Какое, нафиг, море? Тут про развод какой-то…
Класс весело заржал.
День превратился в кошмарное путешествие по кабинетам.
— Физика, — стонал я, бредя по коридору.
— Не физика, а пиз…дец, — поправил меня сосед по койке, Гоги, бледный парень из Кутаиси. — Иди быстрее, а то опоздаем.
В классе теории устройства судна инженер-капитан показывал на плакате:
— Это — форштевень. Это — ахтерштевень. Это — киль. Запомните, как «Отче наш». Курсант Джабашвили, повтори.
— Фор… штевень. Ахтер… — Джабашвили, громила в два метра ростом, запнулся.
— Не ахтер, а ахтерштевень! Садись, два!
Местные ребята переглянулись. Один, с хитрой рожей, начал что-то быстро писать на клочке бумаги, свернул его в плотную трубочку и передал вперёд. Записка пошла по рукам. Тот, кто её получал, разворачивал, читал и сразу, как по команде, вскидывал голову, уставившись на потолочную лампочку в центре аудитории. На лице у него застывала смесь глупого ожидания и недоумения. В зале, видя эту реакцию, уже сдержанно похихикивали. Обманутый, покраснев, с глупой улыбкой передавал записку дальше. Следующая жертва проделывала то же самое: читала, взгляд — на лампочку, пауза — и по его лицу разливалось осознание дури. Смех нарастал, становясь уже не сдержанным, а гулким, давящим.
Записка добралась до коренастого. Он прочёл, посмотрел на лампу, ничего не увидел, но заржал громче всех, шлёпнул себя по лбу и швырнул бумажку соседу. Смех превратился в раскатистый хохот, который уже было не остановить. Дежурный лейтенант оторвался от газеты, нахмурился.
— Что за безобразие? Кто это устроил? Тишина, я сказал!
Лейтенант тяжко вздохнул, встал и, нависая над рядами, вырвал бумажку у очередного «читателя». Тот замер, пытаясь сдержать конвульсии смеха.
В наступившей внезапной тишине лейтенант развернул записку и прочёл вслух, медленно, сбиваясь, не понимая соли:
— «Кто… повесил… женские трусы… на лампочку?»
— Это что за похабщина?! — рявкнул он, скомкав бумажку. — Чья работа?!
Ответом был взрыв. Смех, который уже невозможно было сдержать, вырвался наружу — грохочущий, животный, очищающий. Смеялись все: и местные, затеявшие игру, и русские, над которыми смеялись минуту назад, и даже сам лейтенант, внезапно фыркнув и махнув рукой.
— Всё, всё… Кончай цирк! — с трудом выдавил он, отворачиваясь, но плечи его всё ещё вздрагивали. — Продолжайте заниматься. Тишина.
Но тишины уже не было. Было счастливое, детское хихиканье, расползавшееся по аудитории. Мы хохотали до слёз, до боли в боках. В этот момент не было ни своих, ни чужих, ни блатных, ни тихонь. Была просто кучка пацанов, нашедших в духоте вечера идиотский повод забыть, где они находятся.
Потом нас погнали на ужин. В столовой, как ни странно, царил порядок. У раздачи стоял толстый дядька в белоснежном халате и напевал грузинскую песню.
— Давай быстрее, мореплаватели! — бубнил он, шлёпая ложкой кашу.
Мы получали свои порции и старались сесть в углу. За соседним столом собрались местные, громко разговаривая по-грузински. Один из них, коренастый парень с пышным лицом, крикнул через весь зал:
— Эй, Сашка! Принеси нам хлеба!
Сашка, к которому было обращено, покраснел, но встал и принёс.
— Молодец, — усмехнулся коренастый. — Теперь соль.
Когда Сашка принёс соль, его уже ждали:
— А где мой компот? Не видишь, у человека компота нет?
После ужина многие прятали еду. Гоги показал на мою краюху хлеба в кармане:
— Лучше съешь сейчас. Иначе эти шакалы всё равно отберут, а тебя «чуханом» сделают.
Мы вернулись в экипаж.
— Эй, новенький! — ко мне подошёл тот самый коренастый. Его звали Гия. — Покажи, что у тебя есть.
— Ничего нет, — буркнул я.
— А это что? — Он ловко вытащил из-под моей подушки пачку «Космоса». — О, куришь! Будешь делиться с друзьями?
— Отдай.
— А что ты сделаешь? — Гия оглянулся на своих двух приятелей. — Объяснить тебе, как тут живут?
Я замолчал. Гия усмехнулся:
— Умный. Завтра принеси ещё. И деньги не забудь. Для общего дела.
Кто пытался сопротивляться, того «учили». После отбоя из туалета доносились приглушённые звуки:
— Будешь ещё умничать?
— Нет…
— На колени. И извинись.
— Простите…
— Громче!
После полуночи начиналось «веселье». Приблатнённые ходили по кубрикам.
— Смотри-ка, спит, как сурок! — кто-то кричал. — Давайте разбудим!
Между пальцами ноги просовывали тлеющую газету — «велосипед». Через минуту раздавалось:
— Твою мать! Горю!
Хохот. Беготня. Вонь гари.
Иногда поджигали матрасы. Однажды проснулся от крика соседа:
— Я горю! Помогите!
Мы вскочили, сбили тлеющий матрас на пол, затоптали. В темноте сияли довольные лица Гии и его компании.
— Что, спать мешаем? — спрашивал Гия. — Извините, нечаянно.
Утром кто-то обнаружил, что брюки исчезли, а тельняшка висит в окне, насквозь мокрая от росы.
— Опять эти уроды, — бормотал Сашка, отжимая одежду. — Скоро ходить будет не в чем.
А жара стояла невыносимая. В душном кубрике невозможно было дышать.
— Откройте окно, хоть чуть-чуть! — просил кто-то.
— Нельзя, — отвечал дежурный. — Приказ. Только форточки.
Боялись, что мы повыпрыгиваем из окон или простудимся?
Мы спали на мокрых простынях, просыпались от жажды или от криков. Однажды ночью Гия разбудил меня, тыча пальцем в грудь:
— Вставай. Пойдём со мной.
— Куда?
— Мало ли куда. Пойдём — и всё.
Я встал и пошёл за ним. Он привёл меня в туалет, где уже ждали двое.
— Стоять, — сказал Гия. — Ты мне не понравился. Слишком умный. Надо это исправить.
Один из его приятелей достал из кармана раскладной нож.
— Будешь молчать? — спросил Гия.
Я кивнул.
— Правильно. А теперь снимай штаны.
— Что?
— Ты слышал. Или хочешь, чтобы тебе «помогли»?
В этот момент дверь туалета с треском распахнулась. На пороге стоял старшина Арсен с фонариком.
— Ага! — сказал он спокойно. — Ночные прогулки. Любители. Всё, свободны. Завтра разберёмся.
Гия и его приятели быстро исчезли. Арсен посмотрел на меня:
— Иди спать. И запомни: жаловаться — только хуже будет. Разбирайся сам. Или научись не попадаться.
Я вернулся в кубрик. Спать уже не мог. До утра смотрел в потолок, слушая храп соседей и думая о том, что море, ради которого я сюда приехал, стало казаться не целью, а несбыточной, далёкой сказкой. А реальность была здесь, в этом душном, вонючем, жестоком кубрике, где выживание стало главным предметом.
2. Лоция местных нравов
Следующее утро началось не с горна, а с пинка в бок.
— Вставай, красавец. Командир роты хочет тебя видеть, — над койкой нависал старшина Арсен. Его лицо не выражало ничего, кроме усталой повинности. — Быстро одевайся. Гюйс надеть. Без пятен.
В коридоре, на сквозняке, пахло хлоркой и сыростью. Мы шли молча, и только сапоги Арсена отбивали чёткий, равнодушный ритм по бетонному полу. Я пытался сообразить, что скажу. Жаловаться? Это было бы самоубийственно. Молчать? Значило признать, что всё так и будет продолжаться.
Командир нашей, второй роты, капитан Церетели, оказался невысоким, сухопарым мужчиной с острым, как у хищной птицы, профилем. В его кабинете — «каюте» — пахло табаком, книжной пылью и влажным сукном. Он сидел за столом, разбирая какие-то бумаги, и не поднял головы, когда мы вошли.
— Старшина второй роты Арсен с курсантом… — начал Арсен, вытягиваясь.
— Знаю, знаю, — Церетели махнул рукой, всё ещё глядя в документ. — Салага с севера. Мечтатель. — Наконец он поднял на меня глаза. Взгляд был жёсткий, уставший, без капли добродушия. — Ну что, освоился? Нравы наши изучил?
Я молчал, чувствуя, как под гюйсом выступает холодный пот.
— Старшина докладывает, что ночью имел место… конфликт. В санитарной комнате. Это правда?
— Товарищ капитан, я…
— Я задаю конкретный вопрос. Был конфликт?
— Был, — выдавил я.
— И кто его инициатор? — Церетели откинулся на спинку стула, сложив пальцы домиком. Его взгляд стал отстранённым, будто он наблюдал за экспериментом.
Я снова замолчал. Сказать «Гия» — означало подписать себе приговор. Но сказать «не знаю» — выглядело бы как трусость.
— Он не хочет стучать, товарищ капитан, — неожиданно сказал Арсен, стоя по стойке «смирно». — Боится.
— Я не спрашивал тебя, старшина, — отрезал Церетели, но в его голосе не было злости. Скорее, понимание. Он снова посмотрел на меня. — Боишься?
— Да, — честно признался я.
— Правильно делаешь, — капитан Церетели вдруг ухмыльнулся, но в этой ухмылке не было ничего весёлого. — Страх — это первый признак того, что мозги на месте. Идиот не боится. Идиот лезет на рожон и получает по шее. Или становится игрушкой для таких же идиотов.
Он помолчал, вытащил из стола пачку «Казбека», прикурил.
— Ты думаешь, я не знаю, что там, в кубриках, творится? Знаю. Каждый вечер мне старшина докладывает, кто у кого папиросы отжал, кто кому форму испортил. Я — как капитан на мостике. Вижу айсберги, но не могу каждый раз менять курс. Понял? Это — твоя акватория. Твоя зона ответственности. Я не могу поставить к каждому из вас дневального с автоматом.
Он выпустил струю дыма в сторону запотевшего окна.
— У тебя есть два пути. Первый — стать жертвой. Будешь мыть за всех сортиры, отдавать пайку и курево, а однажды проснёшься без штанов на гальке за забором. Второй — научиться плавать в этой мутной воде. Найти свою стаю. Показать, что ты не пешка. Не обязательно лезть в драку — можно быть умнее. Но это твой выбор. Я лишь констатирую факт: если на следующем разборе полётов твоя фамилия будет в сводке как потерпевшего — считай, что ты сам подписал себе диагноз. Бесперспективный. А с таким диагнозом здесь делать нечего. Вопросов нет?
Я молчал, пытаясь переварить эту странную, циничную, но отчего-то честную инструкцию по выживанию.
— Всё. Свободен. И, салага… — он остановил меня на пороге. — Море. Оно того не стоит, если ради него нужно перестать быть человеком. Запомни это.
Мы вышли в коридор. Арсен шёл рядом, не глядя на меня.
— Понял, что тебе сказали? — спросил он на ходу.
— Кажется, да.
— Ни хрена ты не понял, — буркнул старшина. — Он тебе не мать родная, чтобы переживать. Ему нужен порядок в роте. Любой ценой. Твоя драка с Гией — это угроза порядку. Поэтому он тебя и предупредил. Чтобы ты или сам справился, или… исчез. А ему — всё равно.
Я вернулся в кубрик в странном оцепенении. Капитан Церетели не стал ни спасателем, ни судьёй. Он был просто диспетчером, холодно отметившим на карте потенциальный очаг беспокойства. Моя проблема оставалась моей.
Вечернее занятие по навигации проходило в том же самом классе, где днём случился скандал с запиской. Я сел с краю, стараясь быть незаметным, и уткнулся в карту, водя карандашом по несуществующему курсу. Через десять минут ко мне бесшумно подсел Гия. Он пах потом и дешёвым табаком.
— Ну что, стукачок, пожаловался? — прошипел он, не глядя на меня, делая вид, что тоже изучает лоцию. — Командир роты звал?
Я не ответил, чувствуя, как сжимается желудок.
— Я с тобой разговариваю, северный олень, — его голос стал тише и опаснее. — Ты что, наябедничал про наш ночной… разговор?
Мне стало откровенно страшно, но страх внезапно сменился странным, почти истерическим спокойствием. Я поднял на него глаза.
— Я ничего не говорил. Старшина сам всё видел. А командир роты, — я сделал паузу, подбирая слова, — он, наверное, и так всё про тебя знает. И про твои… гомосексуальные домогательства к новичкам. Меня они, честно говоря, просто напугали.
Гия резко повернул ко мне голову. Его лицо выражало такую чистую, неподдельную растерянность, что это было почти комично. Он разинул рот, потом закрыл его. Потом снова открыл. И вдруг — фыркнул. Тихий, сдавленный звук вырвался у него из горла, а потом перерос в содрогающий всё его тело, беззвучный хохот. Он упёрся лбом в стол, и плечи его тряслись.
Через мгновение он поднял голову, вытирая слезу, и поманил своих двух приятелей, сидевших через ряд. Они подошли, насупленные. Гия, всё ещё давясь от смеха, что-то быстро и виртуозно зашептал им по-грузински, тыча пальцем в мою сторону. Я понял только слова «стукач» и какое-то очень экспрессивное ругательство. Но реакция его дружков была неожиданной. Вместо злости их лица сначала выразили недоумение, а потом они тоже заржали — громко, хрипло, как лошади. Один даже схватился за живот.
Когда смех немного утих, Гия обернулся ко мне. В его глазах уже не было угрозы, а только удивление и какое-то дикое веселье.
— Ты… ты серьёзно? — спросил он, с трудом переводя дыхание. — Думаешь, я… такой?
Я молчал, не зная, чего ждать.
— Брат, — Гия положил мне на плечо тяжёлую лапу. — Мы тебя просто попугать хотели. Проверить, на что ты годен. А ты… — он снова захихикал. — Ты нам про геев впариваешь! Это сильно! Сильно, генацвале!
Его приятель, тот что покрупнее, кивнул, всё ещё ухмыляясь:
— Ты думал, мы правда будем штаны снимать? Нет, чувак. Это ж тухляк. На зоне за такое убивают. Мы просто гоняли тебя. Чтоб знал, где чьё место. Но раз уж ты такой шустрый… — он обменялся взглядом с Гией. — Ладно. На том и разошлись. Только смотри, язык за зубами. И про «геев» — забудь. А то правда обидимся.
Они похлопали меня по плечу, всё ещё похихикивая, и ушли на свои места. Я сидел, ощущая полную прострацию. Только что мне угрожали ножом и унижением, а теперь хлопали по плечу, как старому приятелю, которого только что разыграли. Это было сюрреалистично.
Но после этого разговора мир «мореходки» предстал в новом свете. Он был не просто джунглями, где выживает сильнейший. Это была сложная, многоуровневая система с причудливыми, извращёнными ритуалами инициации. Запугать — это норма. Довести до предела — часть процесса. А потом, если жертва не сломалась, а выдала какую-то неожиданную реакцию, её могли… не принять, но условно «отпустить». Офицеры были над этой системой, но они предпочитали не спускаться в её недра, если только там не начинался пожар, угрожавший их собственному положению. А такие ритуалы, как оказалось, пожаром не считались. Это была просто повседневная погода в этом закрытом, душном микрокосме.
3. Боевая тревога
У мореходки была железная, как якорная цепь, традиция: если кто трогал её курсантов — в драку вписывалась вся мореходка. Это был единственный случай, когда бандит, тихоня и зубрила становились одним целым — экипажем корабля под общим флагом. Особенно если обидчики были из других учебных заведений Батуми: из стройтехникума («бетонщики»), из медучилища («зелёнки») или, страшно подумать, из «нарика» — местного ПТУ, которое все звали «кузницей кадров» для городской шпаны.
Между зданием экипажа и столовой были хозяйственные ворота метра четыре высотой, с кривой калиткой, которая считалась всегда закрытой. Именно через них, как Бубка через планку, мы перемахивали в самоволку или на «разборки». Но занимались этим исключительно первокурсники. На втором году приходило горькое понимание: от одного твоего удачного хука в челюсть какого-нибудь пьяного бетонщика ты мог запросто остаться без практики за границей. А это была самая горячая, почти религиозная мечта любого курсанта. Поэтому «старики» в таких делах предпочитали роль греческих хоров — стоять в стороне, мудро кивать и отправлять в бой пушечное мясо — нас, первый курс.
В октябре 1984 года какие-то идиоты из непознанной до конца субстанции подрались с нашими первокурсниками где-то в районе Пионерского озера. Из-за девушек, из-за взгляда, из-за того, что море «не тем пахло» — причину уже никто не помнил. Важен был сам факт, озвученный с эпической простотой: наших били.
В это время я сидел в спортзале вместе с однокурсником по фамилии Разумов. Мы рисовали картину три на два метра, посвящённую Великой Отечественной. Вернее, Разумову, который оказался гениальным художником, нужен был просто помощник — таскать холст, мешать краски, красить рамку. Я и вызвался, чтобы не торчать на самоподготовке, где можно было нечаянно уснуть и проснуться с похабным рисунком на лице. Теперь вечера мы проводили вместе. Он, сосредоточенный и молчаливый, вырисовывал лица солдат и дым пожарищ, а я закрашивал огромный золотой бордюр. Это было медитативно и мирно. Сюда, в наш импровизированный «художественный салон», пахнущий краской, клеем и гречневой кашей из сухпайка, даже прибегали парни из роты попить чаю, почесать языком или посмотреть, как рождается шедевр Разумова. Забегал иногда и Гия — покрутиться, покритиковать («У этого немца, по-моему, челюсть кривая. Он что, с похмелья?»), обзовёт Разумова Пикассо и притащит печенье, которое отжал у механиков. Так как мы были штурмана, есть продукты механиков было не только можно, но и свято. Здесь, у мольберта, все были просто людьми.
И тут влетел Сашка, красный и запыхавшийся.
— Наших бьют! — выпалил он, схватившись за бок. — Медухи наших у Пионерского озера накрыли! Двух в санчасть отвезли!
Разумов даже не оторвался от холста, продолжая прописывать складку на шинели.
— Идиотизм, — тихо сказал он. — Начальство срисует и всем, кто там будет, по шапке надает.
— Какая шапка, ты чего? — возмутился Сашка. — Наших бить нельзя! Ты что, не мужик?
— Мужик, — спокойно ответил Разумов. — Поэтому и не пойду. Мне за картину семестр зачтут, а за драку — точно нет. И вам не советую. Лучше помогите мне красную краску найти, а то у меня «кровь» на гимнастёрке больше на клюквенный морс похожа.