- -
- 100%
- +
Она провела рукой по животу. Живот был ещё плоским — всего четвёртый месяц, но внутри уже жило что-то новое. Маленькое, тёплое, её собственное. Никто не мог это отнять. Ни Марк, ни прошлое, ни чьи-то злые языки.
— Ты не спишь? — Дэвид открыл глаза и поймал её взгляд.
— Нет. Думаю.
— О чём?
— О том, как встретят меня твои родители.
Дэвид взял её за руку.
— Они будут в восторге. Ты им понравишься.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что я знаю их. Они устали от моих бывших — избалованных девиц из хороших семей, которые не могли связать двух слов. А ты — настоящая.
Вера усмехнулась.
— «Настоящая»? Это дипломатичное слово для «из грязи в князи»?
— Это слово для «человек, который выжил». Мои родители ценят это больше всего на свете.
Аэропорт имени Кеннеди встретил Веру совсем иначе, чем два года назад. Тогда она прилетела никем, с одним чемоданом и с контрактом, который читала по слогам. Сейчас она прилетела с мужем, её встречал носильщик с тележкой для багажа и чёрный «Линкольн» с водителем.
Они сели на заднее сиденье. Вера смотрела в окно на привычные декорации: бесконечные шоссе, билборды, стоянки.
— Всё то же самое, — сказала она.
— Что?
— Я тогда прилетела и подумала: «Как здесь люди не задыхаются?» Сейчас думаю то же самое.
Дэвид рассмеялся.
— Привыкнешь.
— Не уверена.
Поместье Картеров располагалось на побережье, в часе езды от города. Дорога вилась среди старых дубов, потом открылся вид на океан — серый, спокойный, с белыми барашками волн. Дом был огромным, из серого камня, с идеально подстриженным газоном, который спускался к частному пляжу.
— Похоже на... — начала Вера.
— На музей? — закончил Дэвид. — Знаю. Я здесь вырос. Поэтому я и уехал в Нью-Йорк.
Мать Дэвида, Элеонора Картер, была высокой, седой женщиной с идеальной осанкой и взглядом, который, казалось, видел человека насквозь. Она носила простое шерстяное платье и жемчуг — настоящий, не бижутерию.
Отец, Говард, был ниже жены на полголовы, с красным лицом человека, который слишком много времени проводил на яхте и за виски. Он говорил громко, жестикулировал и сразу полез обниматься.
— Вера! — он сграбастал её в медвежьи объятия. — Дэвид нам всё рассказал! Мы так рады!
Элеонора подошла спокойнее.
— Добро пожаловать в семью, Вера, — сказала она. — У нас есть традиция: за ужином никакой политики и никаких денег. Только семья.
— У меня нет семьи, — ответила Вера. — Кроме Дэвида.
Элеонора моргнула. В уголках её губ мелькнуло что-то — то ли улыбка, то ли сочувствие.
— Теперь мы будем твоей семьёй.
Ужин прошёл в огромной столовой с видом на океан. Свечи, хрусталь, три прибора — столько же, сколько было персон. Прислуга подавала суп из омаров, потом баранину с розмарином, потом шоколадный фондан.
Говард шутил, рассказывал истории о своих яхтенных гонках. Элеонора задавала вопросы о России — не праздные, а умные: о литературе, о театре, о том, как Вера смогла выучить английский так быстро.
— Я училась, — ответила Вера. — Когда у тебя нет ничего, кроме времени, ты учишься.
— Мудро, — кивнула Элеонора.
После ужина Дэвид ушёл в кабинет с отцом, а Вера осталась с Элеонорой в гостиной. Камин горел. На стенах висели картины — настоящие, судя по всему, дорогие. В углу стоял рояль.
— Ты играешь? — спросила Вера.
— Нет. Это мужа заставили учить в детстве. Он ненавидел, но теперь благодарит мать.
Они помолчали.
— Ты боишься? — вдруг спросила Элеонора.
— Чего?
— Этого. Нашей жизни. Всего, что с этим связано.
Вера посмотрела на огонь.
— Я боюсь только одного — потерять себя. Я уже однажды стала чужой вещью. Больше не хочу.
Элеонора кивнула, как будто ждала этого ответа.
— Ты не потеряешь, — сказала она. — Дэвид не тот человек, кто позволяет любимым быть несчастным. Он слишком упрямый. Это в него от меня.
В доме в Гринвиче они прожили неделю. Вера гуляла по берегу, дышала солёным воздухом, пыталась привыкнуть к тишине — не той, канадской, пугающей, а другой, уютной, которая не ждала нападения из-за угла.
Элеонора оказалась не просто вежливой, а по-настоящему доброй. Она показала Вере сад, рассказала, какие цветы сажать весной. Она не лезла в душу, но была рядом — всегда готова ответить на вопрос или просто помолчать.
Однажды, когда Дэвид уехал на встречу в город, они сидели на веранде и пили чай с мятой.
— Ты когда-нибудь хотела работать? — спросила Вера.
— Я работаю. Управляю благотворительным фондом. Это не приносит денег, но приносит смысл в мою жизнь.
— А я хочу работать, — сказала Вера. — Не моделью. Чем-то настоящим.
Элеонора внимательно посмотрела на неё.
— А не проще растить детей, сделать уютный дом Дэвиду?
— Проще, и это всё у Дэвида будет, но я не домохозяйка.
— У Дэвида есть бизнес. Он рано или поздно попросит тебя помочь. Не отказывайся.
— Почему вы так уверены?
— Потому что умные женщины чувствуют, когда их мужчинам нужна поддержка. А ты, Вера, очень умная.
Вернувшись в Нью-Йорк, они сняли квартиру в Верхнем Ист-Сайде — просторную, с тремя спальнями, видом на Центральный парк и кухней. По старой привычке Вера любила готовить сама.
Дэвид уходил на работу в семь утра, возвращался в девять вечера. Его бизнес, связанный с логистикой и перевозками, рос как на дрожжах. Он часто говорил по телефону на ходу, запивал обед чёрным кофе и забывал поесть.
Вера не сидела сложа руки. Она записалась на курсы английского для бизнеса — не в школу для мигрантов, а в частный колледж, где учились жены дипломатов и топ-менеджеров. Там она познакомилась с женщиной по имени Карен — высокой, худой, с короткой стрижкой и голосом, привыкшим командовать.
— Ты русская? — спросила Карен на перемене.
— Да.
— А чем занимается твой муж?
— Логистика.
— А ты?
— Пока ничем. Учусь.
Карен усмехнулась.
— Учись быстрее. Мужья из нашего круга не любят, когда жёны не заняты. Им кажется, что мы тратим их деньги на себя.
— Я не трачу его деньги, — ответила Вера спокойно. — Я трачу свои.
— На что?
— На курсы.
Карен рассмеялась — искренне, впервые за весь день.
— Ты мне нравишься. Давай выпьем кофе после занятий.
Через месяц Вера записалась на курсы предпринимательства при Колумбийском университете. Там было сложнее: терминология, кейсы, презентации. Она сидела в аудитории с двадцатилетними парнями в худи, которые основали по три стартапа, и чувствовала себя старой и глупой.
Но она не сдавалась. Вечерами, когда Дэвид приходил с работы, она показывала ему свои домашние задания.
— Смотри, — говорила она, тыкая пальцем в график. — Здесь я должна рассчитать точку безубыточности. Я не понимаю, почему цифры не сходятся.
Дэвид садился рядом, объяснял, рисовал схемы на полях. Его терпение было безграничным.
— Ты могла бы не учиться, — сказал он однажды. — Ты могла бы просто быть моей женой. Рожать детей, ходить на йогу, обедать с подругами.
— Я не умею, — ответила Вера. — Быть просто женой. Я пробовала. У меня не получилось.
Он поцеловал её в лоб.
— Тогда будем учиться вместе.
Ника родилась в конце июля, в жару, когда кондиционеры в роддоме работали на пределе, а улицы Нью-Йорка плавились от зноя.
Вера рожала тяжело — двенадцать часов схваток, потом кесарево. Она помнила только белый свет, голоса анестезиологов и руку Дэвида, который не отпускал её ладонь ни на секунду.
Когда Нику вынули, она закричала — громко, требовательно.
— Девочка, — сказал врач. — Здоровая.
Вере дали подержать дочь — маленький свёрток с тёмными волосами и голубыми глазами, которые смотрели на мир с таким же вызовом, с каким её мать когда-то выходила на подиум в Милане.
— Здравствуй, — прошептала Вера. — Ты моё чудо.
Дэвид плакал. Он не скрывал слёз, стоял в углу палаты и вытирал лицо рукавом.
— Ты как ребёнок, — сказала Вера.
— Я счастлив, — ответил он. — Впервые в жизни по-настоящему счастлив.
Первые месяцы материнства были похожи на бесконечный марафон. Вера не спала ночами, кормила грудью, меняла подгузники, гуляла с коляской по Центральному парку. Она была измотана, но каким-то странным образом счастлива.
Дэвид нанял няню — пожилую ирландку по имени Мэри, которая знала о детях всё. Но Вера отказывалась от её помощи.
— Я сама, — говорила она. — Я не для того родила, чтобы отдавать чужой тёте.
— Это не «чужая тётя», это профессионал, — возражал Дэвид.
— Мне всё равно.
Они поссорились впервые за долгое время. Дэвид хлопнул дверью и ушёл в офис в субботу утром. Вера осталась одна с Никой, которая плакала уже час.
Она сидела на диване, прижимая дочь к груди, и плакала вместе с ней — от усталости, от обиды, от чувства, что она снова не справляется.
Вернулся Дэвид через три часа с цветами и пирожными.
— Прости, — сказал он. — Я дурак.
— Нет, — ответила Вера, шмыгая носом. — Это я дура. Я не умею принимать помощь.
— Учись, — сказал он. — У нас теперь семья. Мы помогаем друг другу.
Они помирились. Вера разрешила Мэри приходить на три часа в день — чтобы поспать или сходить в душ. Этого было достаточно, чтобы не сойти с ума.
Businesswoman
Когда Нике исполнилось полгода, Дэвид начал брать Веру на деловые встречи. Сначала — просто как гостью, как красивую жену, которая умеет улыбаться и пить шампанское, не морщась.
Но Вера быстро поняла, что это её шанс.
Она слушала, как Дэвид договаривается с поставщиками, как спорит с клиентами, как убеждает инвесторов. Она запоминала термины, задавала вопросы по дороге домой.
— Почему ты не повысил цену на доставку в Огайо? — спросила она однажды.
— Потому что у них есть альтернатива за те же деньги.
— А если предложить им скидку за объём?
Дэвид посмотрел на неё с удивлением.
— Откуда ты это знаешь?
— Училась, — ответила Вера. — Ты же сам меня учил.
Через месяц он взял её на переговоры с крупным клиентом из Чикаго. Вера сидела в углу и молчала до тех пор, пока клиент не начал торговаться, требуя снизить цену на пятнадцать процентов.
— Это невозможно, — сказал Дэвид.
— Тогда мы уходим к другим, — ответил клиент.
Вера почувствовала, как внутри неё что-то щёлкнуло. Она поднялась с места.
— Извините, — сказала она спокойно. — Можно мне спросить?
Клиент удивлённо посмотрел на неё.
— Кто вы?
— Жена Дэвида. И его стажёр. Вы говорите о снижении цены, но ваши объёмы выросли на двадцать процентов за последний квартал. Если мы дадим вам скидку сейчас, через полгода вы попросите ещё. Давайте лучше обсудим фиксацию цены на три года с возможностью ежегодной индексации.
В комнате повисла тишина. Дэвид смотрел на неё так, будто видел впервые. Клиент переглянулся со своим юристом.
— Хорошо, — сказал он после паузы. — Обсудим.
Контракт подписали в тот же день. Вечером, в машине, Дэвид молчал всю дорогу, а когда они приехали домой, завёл Веру в спальню, закрыл дверь и сказал:
— Ты гений. Ты просто гений.
— Я не гений, — ответила Вера, снимая туфли. — Я просто женщина, которая устала быть только красивой картинкой.
Дэвид обнял её так крепко, что захрустели рёбра.
— С понедельника ты официально мой финансовый советник. С зарплатой, кабинетом и правом голоса.
— Я не хочу кабинет, — сказала Вера. — Я хочу быть рядом с тобой. И с Никой.
— Тогда будем рядом.
С того дня они стали не просто мужем и женой, а партнёрами. Вера вникала в бизнес глубже и глубже: проверяла отчёты, анализировала рынки, предлагала идеи. Дэвид прислушивался, спорил, соглашался. Их команда работала так слаженно, что конкуренты начали поговаривать о «русской мафии», которая захватила логистический рынок Восточного побережья.
Вера смеялась, когда слышала это.
— Если бы они знали, — говорила она Дэвиду, — что русская мафия — это всего лишь бывшая модель из рязанской деревни, которая училась предпринимательству ночами, пока её дочь спала в соседней комнате.
— Пусть думают, что хотят, — отвечал Дэвид. — Главное — результат.
К концу второго года их совместного бизнеса компания выросла втрое. Они открыли офисы в Бостоне, Филадельфии и Вашингтоне. Но каждое утро, ровно в шесть часов, она просыпалась, делала себе кофе по-турецки (в медной турке, которую привезла из Москвы) и садилась у окна смотреть на рассвет над Центральным парком.
— О чём ты думаешь? — спросил её однажды Дэвид, выходя из душа.
— О том, что я счастлива, — ответила Вера. — И боюсь этого.
— Чего боишься?
— Что это закончится. Как всё хорошее в моей жизни.
Дэвид подошёл, обнял её сзади.
— Не закончится. Я обещаю.
Вера закрыла глаза и поверила ему. Потому что верить было легче, чем бояться.
Опять одна
Прошло несколько лет. В ту субботу она проснулась от того, что Дэвида не было рядом.
Это случалось часто — он вставал раньше, спускался на кухню, включал кофе-машину и читал новости на планшете. Иногда она слышала его шаги по лестнице, иногда нет. Вера лежала, смотрела в потолок и прислушивалась к тишине.
Дом был слишком тихим.
Она накинула халат и босиком пошла вниз. Пятница. Ника в школе. У Дэвида в десять встреча с инвесторами из Бостона, он говорил о ней всю неделю. «Если мы подпишем этот контракт, Вера, — сказал он вчера вечером, наливая себе виски, — мы можем купить тот дом в Коннектикуте, который ты хотела».
Она не хотела тот дом. Она хотела, чтобы он перестал пить виски по ночам и спал больше пяти часов.
Кухня пахла кофе. Но кофе-машина молчала. Планшет лежал на столе тёмным экраном. Газета — та, что он выписывал двадцать лет, — даже не раскрыта.
Дэвид сидел за столом в своём любимом кресле, откинув голову на спинку. Глаза открыты. Правая рука сжимает чашку — пустую, с тёмным налётом на дне. Левая — на стопке бумаг с пометкой «Boston contract».
— Дэвид, — сказала Вера. — Ты меня не слышишь?
Она подошла ближе. Тронула его за плечо. Плечо было тёплым. И неподвижным. Как камень.
— Дэвид.
Она не закричала. Не заплакала. Она опустилась на пол, прямо на холодный кафель, и взяла его руку. Пальцы уже не сжимали её в ответ. Но ещё не остыли.
Она сидела так двадцать минут, пока скорая ехала. Она не звонила 911 сразу. Сначала она подумала: он спит. Потом: он шутит. Потом: если я позвоню, это станет правдой.
Она набрала номер, когда заметила, что его губы стали серыми.
Приехали двое. Парамедики — молодой парень с косичками и женщина с усталым лицом. Они что-то делали, проверяли пульс, светили в глаза, качали головой. Парень сказал: «Миссис Картер, мне очень жаль». Женщина молча накрыла Дэвида простынёй.
Вера стояла в дверях кухни, сжав руки на груди. Она смотрела, как его уносят на носилках. Одна туфля свалилась и осталась лежать у порога. Туфля была Дэвида, домашняя, старая, с протёртым носком.
Она не подняла туфлю.
Похороны были в Гринвиче. Вера не хотела там, но свекровь настояла: «Это дом Картеров, здесь его похоронят рядом с отцом». Говард умер за два года до этого — тоже от сердца, только на яхте.
Людей было много. Стояли в три ряда, женщины в чёрных платьях, мужчины в тёмных костюмах, лица, которых Вера не помнила. Говорили речи. Кто-то назвал Дэвида «визионером логистики». Кто-то — «надёжным партнёром». Никто не сказал «он был хорошим отцом». Никто не сказал «он просыпался раньше всех, чтобы сделать жене кофе».
Ника стояла рядом с Верой, сухая, с каменным лицом. В чёрном платье, которое висело на ней мешком, потому что они не успели купить новое. Она не плакала. Вера потом возненавидела её за это.
А потом возненавидела себя за то, что ненавидит дочь.
В машине по дороге домой Ника сказала:
— Мам, а папа правда умер?
— Да, — ответила Вера.
— А почему ты не плачешь?
— Потому что кто-то должен быть сильной.
Ника отвернулась к окну. Вера смотрела на её затылок, на узкую спину, на то, как дрожат плечи — без звука. И поняла, что дочь плачет. Просто не при ней.
Она хотела обнять Нику, но не сделала этого. Машина въехала в гараж. Дом встретил тишиной.
Офис в Нью-Йорке.
Она пришла в офис через три дня после похорон. В чёрном костюме, с папкой под мышкой. Волосы стянуты в узел. Никаких следов слёз.
Секретарша Линда открыла рот, чтобы сказать что-то соболезнующее.
— Кофе, — сказала Вера, не глядя. — Чёрный. И собери всех в переговорной через час.
В переговорной пахло кожей и бумагой. За длинным столом сидели четверо мужчин и одна женщина. Все в дорогих костюмах, с лицами, которые ничего не выражали.
Старший партнёр, поднялся первым.
— Вера, мы все скорбим. Если ты хочешь взять паузу…
— Я не хочу паузу, — она села во главе стола. На место Дэвида. Положила папку перед собой. — Я хочу знать, кто из вас собирается предложить мне продать долю.
Мужчины переглянулись. Женщина — её звали Кэрол, она отвечала за юридический отдел — опустила глаза.
— Никто, — сказал Стоун.
— Врёшь, — ответила Вера спокойно. — Ты уже разговаривал с банком. Ты думаешь, я не знаю? Дэвид держал компанию на себе. Вы все были винтиками. Теперь винтик один — я. И я намерена закрутиться так, чтобы у вас голова пошла кругом.
Она открыла папку. Там были распечатки: движение средств по счетам за последние три месяца, копии договоров с клиентами, отчёт о переговорах с бостонцами, которые так и не подписали контракт.
— С бостонцами встречусь я завтра. Кэрол, вы готовите новый проект договора — без пункта о штрафах за задержку. Стоун, вы звоните в банк и говорите, что кредитная линия нам нужна, но проценты мы снижаем на полтора пункта. Если они откажутся — переводим счета в другой банк до конца недели. У нас есть три предложения, я выбрала лучшие. Всё в папке.
Она встала.
— У кого-то есть вопросы?
Мужчины молчали. Кэрол подняла руку, как школьница.
— Вера, у тебя есть юридическое образование?
— Нет.
— Финансовое?
— Нет.
— Откуда ты это всё знаешь?
Вера посмотрела на неё долгим взглядом. Вспомнила ночи, когда Дэвид сидел с ней над отчётами, объяснял, рисовал схемы, ругался, когда она путала дебиторскую задолженность с кредиторской. Вспомнила, как он смеялся: «Ты плохая модель, но будешь отличным финансистом».
— Меня научили, — сказала Вера. — Лучший учитель. Он сейчас мёртв. Так что я буду очень старательной ученицей.
Она вышла из переговорной. В коридоре, за углом, прислонилась спиной к стене и закрыла глаза. Руки дрожали. Она сжала их в кулаки.
«Дэвид, — подумала она. — Если ты меня видишь — помоги. Я не справлюсь».
Но никто не ответил. Только гудели кондиционеры, и где-то далеко лифт привёз кого-то на двадцать седьмой этаж.
Она открыла глаза, поправила воротник и пошла в свой кабинет.
Четыре года спустя
Дом был небольшим по меркам Веры, другие назвали бы его «уютным особняком». Два этажа, четыре спальни, сад. Никакого бассейна, никакой яхты. На заднем дворе — старые качели, которые Майк привёз из своего дома, потому что «у Ники должны быть качели, как у нормального ребёнка».
Нике было семнадцать. Она жила здесь постоянно, с экономкой миссис ОБрайан и поваром, который приезжал три раза в неделю. По выходным приходили Майк и Лена — Лена приносила пироги, Майк возился в саду, потому что Вера не умела и не хотела ухаживать за цветами.
Вера прилетала из Нью-Йорка на вертолёте каждую пятницу вечером. Иногда в субботу утром. Садилась в кухне, пила кофе, смотрела на дочь, которая становилась всё больше похожа на Дэвида — те же скулы, тот же упрямый подбородок.
— Мам, когда ты перестанешь летать на этой железке? — спросила Ника однажды. — Я боюсь, что ты разобьёшься.
— Не разобьюсь, — ответила Вера. — Пробки меня убьют быстрее.
Ника отвернулась.
— Ты всё шутишь.
— Это не шутки. Это способ не сойти с ума.
Они помолчали. Потом Ника встала и сказала:
— Я хочу поехать в Россию. Этим летом.
Вера поставила чашку.
— Зачем?
— Посмотреть, откуда ты. Узнать, где бабушка похоронена. Поговорить с теми, кто помнит тебя до… всего этого.
Вера молчала долго. Смотрела в окно на качели, которые никто не качал.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Но я поеду с тобой.
— Ты не можешь. У тебя бизнес.
— Бизнес подождёт.
Она не сказала дочери главного: она боялась России. Боялась запаха листвы и мокрой земли после дождя — того самого, что вспоминал Алексей. Боялась, что если вернётся, то не сможет уехать снова.
Но ради Ники — ради этой девушки с лицом Дэвида и голосом Савельевки — она была готова.
Допила кофе, поставила чашку в раковину и вышла во двор. Вертолётная площадка была за домом. Пилот уже прогревал двигатели.
Перед тем как сесть, она обернулась. Ника стояла у окна кухни, скрестив руки на груди. Смотрела.
Вера махнула рукой. Ника не ответила.
Вертолёт взлетел. Дом стал маленьким, потом точкой. Садл-Ривер растворился в осеннем тумане.
«Дэвид, — подумала Вера, глядя на горизонт. — Наша дочь собирается в Россию. Я думаю, ты бы не одобрил. Но она твоя — такая же упрямая».
В наушниках шумел двигатель. Пилот спросил по интеркому:
— Миссис Картер, курс на Нью-Йорк?
— Да, — ответила она. — На Нью-Йорк.
Внизу проплывала Америка. Дома, деревья, шоссе, машины как муравьи. Вера закрыла глаза и улыбнулась — впервые за долгое время не глядя, а внутренне, для себя.
«Я справляюсь, — повторила она мысленно. — Ты бы гордился».
Вертолёт летел на юг, в город, который научил её быть сильной. Дом остался позади. Но она знала — через неделю вернётся.
Она всегда возвращается.
Эпилог
Самолёт садился в Москве, потом поезд, потом поезд — восемь часов по железной дороге. Дома Алексея встретил запах пыли и старых книг. На столе в кабинете всё так же лежала недописанная рукопись — третья книга, та самая, фальшивая, про белгородца в Америке.
Он сел в кресло, посмотрел на экран ноутбука. Чёрный курсор мигал на середине страницы.
— Ну здравствуй, — сказал он сам себе. — Я вернулся. И ты мне больше не нужна.
Он закрыл файл без сохранения. Открыл новый. Набрал четыре слова:
"Меня звали Вера Савельева."
Пальцы застыли. Он смотрел на буквы и чувствовал, как внутри поднимается что-то тяжёлое, горячее — то, что он называл «правдой» и всю жизнь боялся. Боялся, потому что правда не продаётся. Правду не адаптируют под рынок. Правду нельзя ускорить на полтора раза, как лекции его студентов.
Он начал писать.
Не про Белгород. Не про Америку. Про девочку из Савельевки, которая прошла долгую дорогу к своему счастью. Про подиумы, за которые платят не деньгами. Про дом на озере, который стал отдущиной. Про любовь, которая спасает, и даёт силы не сдохнуть.
Он писал ночами. Забывал есть. Кофе остывал в кружке, и он пил его холодным, не замечая даже тревог, ракетных обстрелов и налетов БПЛА. Иногда плакал — не от жалости, а от ярости: как так можно было жить, как можно было молчать столько лет.
Через три месяца рукопись была готова. Четыреста страниц. Ни одного настоящего имени — только изменённые, чтобы не было судебных исков. Вера Савельева стала Ириной Соколовой. Дэвид — Марком (он сознательно выбрал имя врага, как жест: зло побеждено любовью). Ника осталась Никой.
Издательство, куда он отнёс рукопись, взяло её за две недели. Главный редактор — молодая женщина с красными волосами — прочитала ночью и позвонила в шесть утра.
— Книга, текст которой вы прислали, представляет собой масштабный роман с глубоким драматическим сюжетом и сильной психологической составляющей. Это история о выживании, поиске себя, цене успеха и силе человеческого духа, — сказала она осипшим голосом. — Это «Анна Каренина» в мире глянца. Но ты должен быть готов: тебя будут ненавидеть. Модельное сообщество. Агенты. Все, кто живёт этой ложью.
— Плевать, — ответил Алексей.
Книга вышла осенью. На обложке — женский силуэт в чёрном платье, падающий в пустоту. Название — то самое, которое он придумал когда-то для своей фальшивой книги: «Трудная дорога к счастью».
Она стала бестселлером. Не моментально, но за три недели — вошла в топ-10. Потом в топ-3. Потом её перевели на английский, немецкий, французский. Алексея приглашали на интервью, он отказывался. Говорил только одно: «Это не моя книга. Это её книга. Я просто пересказал».
В день, когда вышел английский перевод, он взял один экземпляр, написал на титульном листе от руки (потому что так честнее) и отправил курьером в США.
«Той, кто научил меня, что правда важнее вымысла. Спасибо за смелость. Алексей»