Щелкунчик и мышиный король

© Оформление ООО «Искателькнига», 2022

Слушайте, дети: сейчас начнётся сказка про Щелкунчика и Мышиного короля. Сказку эту написал по-немецки знаменитый немецкий писатель Гофман, а я вам её перескажу по-русски. К сказке этой есть даже особая музыка; сочинил её для исполнения на фортепиано немецкий композитор Рейнеке. Если папа с мамой захотят, они купят вам ноты для игры в две или четыре руки, целую большую тетрадь. Теперь садитесь и сидите смирно. Начинается сказка.

I. Вечер под Рождество

Дело было перед Рождеством, накануне самого праздника. У нас ёлку наряжают в самое Рождество, на первый, второй или третий день. В Германии ёлка непременно бывает накануне Рождества, то есть 24 декабря. Вот в этот-то день вечером и сидели, прижавшись в уголке столовой, двое детей доктора Штальбаума, брат и сестра. Сестру звали Машей, брата – Фрицем. Фриц – это уменьшительное имя от Фридрих, а Фридрих по-немецки то же, что по-русски Фёдор. Следовательно, Фриц по-русски будет Федя. Так как дело происходило не у нас в России, а в Германии, то я так и буду называть этого маленького мальчика Фрицем. Так вот 24 декабря Машу и Фрица целый день не впускали в гостиную. Это уже раз и навсегда было так заведено в доме доктора Штальбаума.

В столовой, где сидели Маша и Фриц, мало-помалу сделалось совсем темно. Всё было тихо. Слышалось только, как рядом, в гостиной, всё что-то приносили, устанавливали, развёртывали какие-то бумаги, ходили взад и вперёд.

Фриц шёпотом рассказывал своей сестре, как в сумерки какой-то человек, весь закутанный в шубу, потихоньку пробрался в комнаты через заднее крыльцо. Человек этот нёс в руках большой ящик. Как ни старался он спрятать своё лицо, но Фриц тотчас узнал, что это был дядя Дроссельмейер. Маша чрезвычайно обрадовалась этому известию. Дядя Дроссельмейер был худощавый человек, очень маленького роста; лицо его было всё в морщинах, а на голове он носил парик. Дядя Дроссельмейер любил заниматься механикой и даже умел чинить часы. Когда в доме у Штальбаумов случалась какая-нибудь беда с часами, когда часы вдруг переставали ходить или не хотели бить как следует, об этом посылали сказать дяде Дроссельмейеру. Он сейчас же являлся, снимал сюртук и парик, надевал голубой фартук и какими-то острыми инструментами принимался колотить внутри часов. Маше всегда становилось жалко бедные часы, но часам от этого никакого вреда не было. Напротив, они сейчас же принимались весело стучать, маятник опять начинал двигаться взад и вперёд, часы громко били по-прежнему, и все в доме были довольны и рады. Дядя Дроссельмейер всегда что-нибудь приносил детям. То человечка, который открывает и закрывает глаза, то ящичек, из которого выскакивает птичка, то ещё что-нибудь в этом роде. А к Рождеству он каждый год непременно делал какую-нибудь большую механическую игрушку; игрушка эта сейчас же после ёлки убиралась от детей и пряталась в особый шкаф. Услыхав от Фрица, что дядя Дроссельмейер принёс какой-то ящик, Маша начала угадывать, что же такое придумал дядя на этот раз. Фриц решил, что в ящике непременно помещается крепость. В ней ходят взад и вперёд солдаты; другие солдаты хотят крепость взять, а из крепости в них стреляют из пушек. Маша думала совсем другое. Дядя Дроссельмейер рассказывал ей однажды про прекрасный сад, где на большом озере плавают лебеди и поют удивительными голосами. К озеру приходит маленькая девочка и кормит лебедей пирожным.

– Ну вот видишь, – сказал Фриц, – вот сейчас и видно, что ты говоришь пустяки. Разве лебеди станут есть пирожное? Разве дядя может сделать целый сад? Да, впрочем, я его игрушки и не очень люблю. То ли дело те вещи, которые дарят нам папа с мамой! Вещи эти остаются у нас, и мы с ними делаем что хотим, а игрушки дяди Дроссельмейера сейчас же от нас убирают.

Погадав, что бы такое могло быть в ящике у дяди Дроссельмейера, дети принялись раздумывать, что им подарят на ёлку родители. Маша со вздохом сообщила Фрицу, что её большая кукла Женни в последнее время всё падает носом на пол и скоро, пожалуй, исколотит себе всё лицо. Происходит это оттого, что Женни стала очень слаба ногами; тут уже ничем нельзя помочь, и Маша даже перестала делать ей выговоры. Мама про это знает. А то вот раз Маше очень понравился чудесный маленький зонтик, который она увидела у одной подруги; Маша сказала маме: «Ах, мама, вот бы мне такой зонтик»; а мама ничего не ответила, только посмотрела на Машу и при этом улыбнулась. В свою очередь Фриц уверял сестру, что его деревянный конь никуда уже не годится, а между оловянными солдатиками совсем почти нет конницы. Отцу это очень хорошо известно.

В комнате становилось между тем всё темнее. Свеч не приносили. Дети наконец совсем затихли. Им казалось, что где-то далеко-далеко слышится какая-то тихая музыка. Быть может, это звенели где-то колокола или играли часы на башне. Вдруг в гостиной послышался звон маленького колокольчика. Двери в столовую распахнулись. Дети вскочили и хотели бежать в гостиную, но так и замерли в дверях. Так хорошо и ярко сияла им навстречу ёлка, милая рождественская ёлка.

II. Ёлка

Отец и мать взяли детей за руки и повели их в гостиную. Маша только и могла выговорить: «Ах как хорошо! Ах как хорошо!» А Фриц даже и этого не сказал, он от радости только несколько раз подпрыгнул. Да и как было не радоваться? Большая, высокая, стройная, зелёная ёлка вся была украшена яблоками, золотыми и серебряными орехами, конфетами и разными лакомствами. На ветвях ёлки сверкали, точно звёздочки, сотни свеч и фонариков. При свете их казалось, что нет и конца зелёной глубине между густыми ветвями ёлки, а вокруг дерева лежали все подарки. Должно быть, дети особенно хорошо учились и вели себя в этот год. Маша увидела несколько кукол и множество разной посуды. Тут были чашки, тарелочки, подносики, горшочки, маленькие кастрюли, – много других вещей. Фриц между тем успел уже несколько раз объехать вокруг стола на новом коне, которого он нашёл совсем взнузданным и осёдланным. Кроме коня отец подарил Фрицу ещё целый полк прекрасных гусар; все они сидели на белых конях и были одеты в чудесные красные мундиры с золотом. Дети хотели уже приниматься за разглядывание прекрасных книг с картинками, как из-за ширм, расставленных в углу гостиной, опять послышался звон колокольчика. «Ах, это дядя Дроссельмейер!» – закричали Маша и Фриц и бросились к ширмам. Дядя Дроссельмейер отодвинул эти ширмы, и дети внезапно увидели прекрасный замок, стоявший на столе. В замке этом было множество зеркальных окон и башен с вызолоченными крышами, а вокруг него – большой зелёный луг, весь усаженный цветами. Дядя Дроссельмейер нажал на какую-то пружинку. Заиграла музыка, двери и окна замка растворились, и можно было видеть, как внутри его расхаживали нарядные кавалеры и дамы в платьях с длинными шлейфами. В большой зале замка, ярко освещённой множеством маленьких люстр, танцевали дети. Какой-то господин в зелёном плаще часто выглядывал из окна, кивал головою и исчезал, а в дверях замка показывался время от времени маленький человек, как две капли воды похожий на самого дядю Дроссельмейера. Фриц долго смотрел на всё это и наконец сказал: «Дядя Дроссельмейер, пусти-ка меня в твой замок!» Дядя Дроссельмейер объявил Фрицу, что этого нельзя сделать; да Фрицу и не следовало говорить таких пустяков, потому что замок со всеми своими башнями был ниже, нежели сам Фриц. Прошло ещё несколько минут. Кавалеры и дамы всё продолжали расхаживать взад и вперёд; дети всё танцевали; человек в зелёном плаще всё выглядывал в то же самое окно; дядя Дроссельмейер всё показывался в дверях и уходил опять. Фриц потерял наконец терпение и сказал:

– Дядя Дроссельмейер! Выйди-ка теперь из другой двери!

– Нельзя, – сказал дядя.

– Ну так вели этому господину в зелёном плаще немножко погулять с другими, а не выглядывать всё только из окна.

– И этого нельзя.

– Так пусть дети выйдут из замка на луг, я на них хорошенько посмотрю.

– Ничего этого нельзя сделать, – сказал дядя и немножко рассердился. – Как уж устроена механика, так всё и должно оставаться.

– Послушай, дядя Дроссельмейер, что я тебе скажу. Мои гусары гораздо лучше, чем эти твои маленькие человечки. Гусары мои делают всё, что я захочу: скачут вперёд, скачут назад, могут хоть по всему дому ездить, а твои человечки разрядились и всё только ходят по одной комнате да танцуют. Видно, они ничего больше и делать-то не умеют, а тогда что в них толку? Нет, мои гусары лучше!

Фриц побежал к ёлке и начал командовать своему гусарскому полку:

– Марш! Заезжай направо! Стреляй!

Весело было смотреть, как лихо скакали у него красные гусары на своих белых конях. Маша также отошла потихоньку от стола. Ей также скоро наскучило, что куклы в замке всё только расхаживали да танцевали. Но Маша была очень добрая и умная девочка и не стала так разговаривать, как Фриц. Дядя Дроссельмейер заметил, что его подарок не особенно понравился детям. Это его несколько огорчило, и он сказал, что уложит свой замок и унесёт его домой, что дети слишком ещё глупы, чтоб оценить такую хитрую механику. Но тут к нему подошли родители и попросили показать им мудрёное внутреннее устройство, которым приводились в движение куколки. Дядя Дроссельмейер разобрал весь замок, потом собрал его опять и снова стал весёлым. Он подарил детям ещё несколько коричневых кавалеров и дам с белыми лицами и руками. От них чрезвычайно приятно пахло шоколадом, и дети им очень обрадовались.

III. Щелкунчик

А Маша между тем нашла под ёлкой новую игрушку. Когда гусарский полк Фрица отъехал со своего места, то оказалось, что сзади этого полка стоял, прислонившись к самому дереву, скромный и тихий маленький человечек. Стоял и спокойно дожидался, когда очередь дойдёт до него.

Нельзя сказать, чтоб этот человечек был особенно красив. Нет. Его туловище и в особенности голова были слишком велики сравнительно с худенькими, тонкими ножками. Но зато он был прекрасно одет, и можно было сразу же заметить, что это благовоспитанный и образованный человек. На нём была прекрасная гусарская синяя куртка с множеством белых шнурков и пуговиц; на ногах – отличные синие панталоны, а высокие блестящие сапоги сидели так ловко, что впору хоть настоящему офицеру. Одна только вещь немножко портила всё дело. На спине у этого человечка был приделан узенький, нескладный плащ, точно какая-то деревяшка. Маше сначала плащ этот очень не понравился, потом она вспомнила, что дядя Дроссельмейер также носит плохую шинельку, а он всё-таки милый дядя. С дядей Дроссельмейером у человечка оказалось, впрочем, ещё и другое сходство. На голове у него была некрасивая большая шапка, а дядя Дроссельмейер также носил престранный большой картуз. Но во всяком случае, человечек был гораздо красивее дяди, и чем пристальнее приглядывалась к нему Маша, тем больше нравилось ей его доброе и ласковое лицо.

– Милый папа, – сказала Маша, – вот этот чудесный маленький человечек около ёлки, для кого он?

– Он будет вам всем грызть орехи, – сказал доктор Штальбаум, – тебе, Маша, Фрицу и сестре Луизе. Он – ваш общий.

Тут доктор Штальбаум осторожно снял человечка со стола и приподнял кверху его плащ. В ту же минуту человечек широко раскрыл рот и показал два ряда чудесных, острых и белых маленьких зубков.

– Положи ему в рот орех, – сказал доктор Штальбаум.

Маша положила орех; человечек в одну минуту его разгрыз; скорлупа посыпалась на пол, а ядро покатилось Маше прямо в руку. Тут Маше и всем сейчас же сделалось ясно, что маленький человечек происходит из знаменитой игрушечной семьи Щелкунчиков и что он продолжает заниматься ремеслом своих дедов и прадедов. Маша даже вскрикнула от радости. Когда доктор Штальбаум увидел, что Маша так радуется Щелкунчику, он отдал ей его на особое попечение.

– Ты будешь его беречь и за ним ухаживать, – сказал он Маше, – а пользоваться им будете вы все.

Маша сейчас же взяла Щелкунчика на руки и стала давать ему грызть орехи. Она нарочно выбирала все самые маленькие, чтобы Щелкунчику не приходилось так широко раскрывать рот, что ему вовсе не шло. К ней подсела старшая сестра Луиза, и Щелкунчик, по-видимому, с большим удовольствием грыз им обеим орехи; у него с лица не сходила приятная улыбка. Между тем Фриц уже устал командовать своими гусарами. Он услышал, что щёлкают орехи, подбежал к сёстрам и расхохотался на Щелкунчика. Каждому хотелось поесть орехов; Щелкунчик пошёл ходить по рукам. Работы ему досталось не на шутку, только и слышалось что «щёлк» да «щёлк», а Фриц нарочно вкладывал в рот человечку самые большие и крепкие орехи. Вдруг послышалось – трах! трах! – и у Щелкунчика вывалились три зуба, а нижняя челюсть отвисла и зашаталась.

– Ах, бедный мой Щелкунчик! – закричала Маша и поскорее взяла его из рук Фрица.

– Он дурак! – сказал Фриц. – Хочет быть Щелкунчиком, а у самого порядочных зубов нет, да, должно быть, он и дела-то своего не знает как следует. Дай-ка его сюда, Маша. Пусть он мне грызёт орехи, а если у него вывалятся остальные зубы, да хоть бы даже и вся челюсть, не беда, туда ему и дорога!

– Ах нет, – сказала Маша и заплакала. – Я тебе не дам моего милого Щелкунчика. Посмотри, как он жалобно смотрит на меня. Ты, Фриц, жестокий человек. Ты бьёшь своих лошадей и застреливаешь иногда своих солдат.

– Это всё так и должно быть, ты этого не понимаешь, – сказал Фриц. – Щелкунчик наш общий, давай его сюда.

Маша горько заплакала и поскорее завернула Щелкунчика в свой носовой платок. К ней подошли родители и дядя Дроссельмейер. К великому огорчению Маши, дядя принял сторону Фрица. Но доктор Штальбаум сказал, что он отдал Щелкунчика под особое покровительство Маши, что теперь за Щелкунчиком нужен особый уход и что Маша, следовательно, может им распоряжаться, как хочет.

– Удивительно, – говорил отец, – зачем Фриц требует, чтобы Щелкунчик продолжал служить, когда тот захворал на службе? Как же это Фриц командует полком и не знает, что раненых никогда не ставят в строй?

Фрицу сделалось очень совестно. Не говоря ни слова, он отошёл к другому концу стола, где его гусары уже расположились спать, выставив по всем правилам караулы. Маша собрала зубки, вывалившиеся у Щелкунчика, и подвязала ему подбородок хорошенькою белою ленточкой, которую она отколола от своего платья. Бедный Щелкунчик казался очень испуганным и весь побледнел. Маша ещё крепче завернула его в свой платок, взяла на колени и начала качать, точно маленькое дитя, а сама в это время рассматривала книжку с картинками. Ей сделалось очень досадно, когда дядя Дроссельмейер начал над ней смеяться и всё приставал к ней с вопросом: чем ей так нравится безобразный маленький Щелкунчик? Ей опять припомнилось странное сходство между Щелкунчиком и дядей, и она очень серьёзно сказала:

– Милый дядя, если бы ты нарядился так же хорошо, как мой маленький Щелкунчик, и если б у тебя были такие же прекрасные сапоги, ты, пожалуй, всё равно не был бы так хорош, как он.

Маша никак не могла понять, почему рассмеялись её родители при этих словах, а дядя Дроссельмейер покраснел и совсем перестал смеяться. Должно быть, на это имелись какие-то особые причины.

IV. Необыкновенное происшествие

В доме доктора Штальбаума, в той комнате, где обыкновенно вся семья собиралась по вечерам, стоял у стены, налево от дверей, высокий шкаф со стеклянными стенками и дверцами. Здесь дети хранили все подарки, полученные ими на ёлку.

Сестра Луиза была ещё совсем маленькая, когда отец заказал этот шкаф очень искусному столяру. Столяр вставил в стенки и дверцы шкафа такие чудесные светлые стёкла и так хорошо всё сделал, что каждая вещь, помещённая сюда на полку, казалась даже красивее, чем когда её держали в руках. Верхняя полка помещалась очень высоко; ни Маша, ни Фриц не могли до неё дотянуться; на ней стояли большие механические игрушки дяди Дроссельмейера. На следующей полке лежали книжки с картинками. На двух нижних полках Маша и Фриц могли ставить всё, что хотели. Обыкновенно случалось так, что в самом низу жили Машины куклы, над ними располагались на зимних квартирах солдатики Фрица. Так случилось и теперь. Фриц расставил на второй полке своих гусаров, а Маша поместила свою разряженную новую куклу в самом низу, в кукольной гостиной. Гостиная эта была отлично убрана. Тут был прекрасный кукольный диван, обитый материей с большими пёстрыми цветами, прекрасный маленький столик, множество прекрасных маленьких стульев, прекрасная кукольная кровать. Гостиная для кукол занимала целый нижний угол шкафа, и даже стены её были оклеены маленькими разрисованными картинками. Вы можете представить себе, как хорошо было здесь жить новой кукле, которая называлась мамзель Лина.

Приближалась полночь. Дядя Дроссельмейер давно ушёл. Детям уже несколько раз напоминали про то, что пора ложиться спать, но они никак не могли отойти от своего шкафа. Наконец Фриц ушёл первым. Он решил, что его гусарам нужно отдохнуть, а пока Фриц был подле них, ни один не решился бы хотя бы на минутку закрыть глаза. Маша стала упрашивать:

– Мама, милая мама! Позволь мне ещё несколько минуточек побыть здесь! Мне ещё столько нужно тут убрать! Я сейчас, сейчас приду.

Маша была тихая, умная девочка, и поэтому ей позволили ещё несколько минут остаться одной со своими игрушками. Чтобы она случайно не позабыла погасить в комнате свечи, мать погасила их сама. Одна только лампа, висевшая посредине потолка, распространяла по комнате мягкий и ровный полусвет.

– Приходи скорее, Маша, а не то завтра утром трудно будет вставать, – сказала госпожа Штальбаум и пошла в свою спальню.

Едва Маша осталась одна, как поспешила развернуть платок, в который всё ещё был завернут Щелкунчик, и осмотреть ещё раз раненого. Ей не хотелось делать этого при Фрице. Щелкунчик был очень бледен, но улыбался доброй и грустной улыбкой, так что Маше опять сделалось чрезвычайно его жалко.

– Ах, Щелкунчик, – сказала она тихонько, – не сердись на Фрица за то, что он причинил тебе такую боль. Он хороший мальчик, уверяю тебя, только стал немного безжалостен, потому что всё ведёт войну и всё даёт сражения. Я буду за тобой ухаживать, пока ты не выздоровеешь. Дядя Дроссельмейер вставит тебе зубки и вправит плечо, он умеет это делать…

Маша не смогла закончить, потому что при упоминании имени Дроссельмейера у маленького Щелкунчика вдруг перекосилось всё лицо, а из глаз точно что-то сверкнуло. Маша не успела ещё порядком испугаться, как Щелкунчик уже опять смотрел на неё со своею ласковой и доброй улыбкой. Она сейчас же поняла, что лицо Щелкунчика скривилось оттого, что по нему пробежала тень от заколебавшегося пламени лампы.

– Какая я дурочка! – сказала Маша. – Разве у деревянной куклы может быть подвижное лицо? Щелкунчик такой смешной и такой добрый. Я буду за ним ходить так, как следует ухаживать за больным!

И Маша взяла Щелкунчика на руки, подошла к шкафу, присела перед ним на пол и заговорила с новой куклой:

– Мамзель Лина! Будь, пожалуйста, так добра, уступи свою постель бедному раненому Щелкунчику. Сама ты можешь лечь пока на диван. Не у всех кукол есть такие диваны. А то сама ты – посмотри какая здоровая, какие у тебя красные щёки.

Но мамзель Лина сидела себе в своём нарядном платье, гордая-прегордая, и притворялась, будто ничего не слышит. Маша решила, что с нею нечего долго церемониться, вынула кроватку из шкафа, потихоньку уложила в неё Щелкунчика, обвязала ему плечи прекрасной ленточкой, которую носила прежде сама вместо пояса, и закрыла его одеялом вплоть до самого носа.

– Незачем тебе оставаться с этой невежей Линой, – сказала Маша и поставила кроватку с Щелкунчиком на вторую полку, рядом с большой деревней, где стояли на квартирах Фрицевы гусары. Она заперла шкаф и хотела идти в спальню, как вдруг – слушайте, дети! – за печью, за стульями, за шкафами, везде вокруг послышался тихий шорох, точно какое-то шептание. Стенные часы застучали громче, но бить не могли. Маша взглянула на них и увидела, как большая вызолоченная сова, сидевшая наверху, опустила свои крылья, совсем закрыла ими часы и далеко вытянула вперёд свою безобразную голову с кривым клювом. Вот часы зашипели, и Маша явственно смогла расслышать, как они начали выговаривать слова:

Часы глухо начали бить двенадцать. Маша в страхе хотела убежать, как вдруг увидела дядю Дроссельмейера. Он сидел на часах вместо совы, и полы его жёлтого сюртука свешивались по обеим сторонам, точно крылья.

– Дядя Дроссельмейер, дядя Дроссельмейер! – со слезами на глазах закричала Маша. – Что ты там делаешь? Сойди ко мне и не пугай меня, злой ты дядя Дроссельмейер.

Но в эту минуту вокруг Маши послышался беспорядочный свист и писк. За стенами затопали тысячи маленьких ножек, из щелей пола показались тысячи маленьких огоньков. Только это были не настоящие огоньки, нет, это были блестящие маленькие глаза. Маша увидела, что отовсюду выглядывают и вылезают мыши. Скоро по всей комнате послышалось – топ, топ, топ, – густые толпы мышей скакали с разных сторон и наконец выстроились рядами, совершенно так, как расставлял Фриц своих солдат, когда должно было начаться сражение. Это показалось Маше очень смешным. Она не боялась мышей, как боятся их иные дети, и совсем было уже позабыла свой страх, как вдруг послышался такой сильный и пронзительный свист, что у неё точно мороз пробежал по коже.

Я уверен, мой милый читатель Федя, что ты такой же храбрый полководец, каким был Фриц Штальбаум, но если бы ты увидел что пришлось теперь видеть Маше, то, пожалуй, убежал бы и, наверное, с головою закутался бы в одеяло. Бедная Маша не могла этого сделать. Прямо перед её ногами из-под пола начали вылетать песок, извёстка, камни, и вот из-под земли появились с ужасным шипением и свистом семь мышиных голов с семью сверкающими коронками. Затем появилось туловище большой мыши, к шее которой приросли эти семь голов. Всё мышиное войско три раза пискнуло хором при её появлении и затем направилось прямо к шкафу, прямо на Машу. Только и слышно было: топ-топ, топ-топ. Маша стояла у самых дверец шкафа. От страха и ужаса сердце её стучало прежде так сильно, как будто хотело выпрыгнуть; теперь ей казалось, что вся кровь в ней остановилась. Почти в беспамятстве Маша подалась немного назад – и стёкла дверец со звоном посыпались на пол: Маша разбила их локтем. На одну минуту она почувствовала острую боль в левой руке, но потом ей внезапно стало гораздо легче на сердце. Она не слышала более ни писка, ни свиста; всё вдруг затихло. Маша не решалась поглядеть, но ей казалось, что мыши испугались звона стёкол и ушли обратно в свои норы. Однако что же это послышалось в шкафу, прямо за спиной у Маши? Там начался какой-то странный шум. Раздавались тоненькие голоса:

Зазвенели колокольчики. «Ах, это моя стеклянная гармоника!» – воскликнула Маша и быстро отскочила в сторону. Что увидела она в шкафу! Он был весь освещён внутри каким-то странным светом, и всё в нём двигалось и шевелилось. Несколько кукол бегали взад и вперёд, размахивая своими маленькими ручонками. Вдруг Щелкунчик поднялся с кровати, далеко отбросил с себя одеяло и обеими ногами спрыгнул на пол, громко крича:

При этом он выхватил свою маленькую саблю, взмахнул ею и воскликнул:

– Любезные вассалы, друзья и братья! Хотите ли вы помогать мне в грозной битве?

Три паяца, один пастух, четыре трубочиста, два шарманщика и один барабанщик тотчас же закричали:

Все они спрыгнули вслед за Щелкунчиком со второй полки. Прыжок был очень опасный, особенно для Щелкунчика. Другие шлёпнулись на пол, как мешки, потому что были одеты в сукно и шёлк, да и внутри-то состояли из ваты и отрубей. Но Щелкунчик наверняка сломал бы руки и ноги, прыгать пришлось с большой высоты, а тело у него было как будто вырубленное из липового дерева. Да! Он наверняка покалечил бы себе руки и ноги, если бы мамзель Лина не вскочила со своего дивана и не подхватила героя своими мягкими руками.

– Ах милая, добрая Лина, – со слезами на глазах сказала Маша, – как я была к тебе несправедлива! Ты, верно, охотно сама уступила бы Щелкунчику твою кровать!

Мамзель Лина начала уговаривать Щелкунчика:

– О герой! – восклицала она. – Подумайте и рассудите. Вы больны, вы ранены. Не ходите сами в сражение. Смотрите, с какой уверенностью в победе собираются ваши храбрые вассалы. Пастух, трубочист, шарманщик, паяцы и барабанщик уже внизу, а на моей полке заметно начинают двигаться сахарные фигуры с билетиками. Отдохните здесь, на диване, или взберитесь на мой картон со шляпами и наблюдайте оттуда за сражением.