Фарро Счастливчик из Маулессии

Первый Сезон

Глава 1

Песок успел остыть за ночь и был прохладным на ощупь. Калед запускал в него пальцы и сжимал их, чувствуя, как песчинки ускользают, просачиваясь тонкими неуловимыми струйками. Это доставляло ему удовольствие: казалось, что сквозь его пальцы и по его воле просачиваются людские жизни и судьбы.

Слышен был, подобный плачу, заунывно-надрывный крик жреца, созывавшего людей, жителей города Салхо, к утренней молитве Великой Дарительнице Жизни – Богине Солнца Мзеле. Нечеловеческий звук этого голоса растекался в сыром морском воздухе, переплетался с пронзительным криком чаек.

Калед поднялся на ноги и, сбросив с себя одежду, ступил к морю. Утренний бриз влажной прохладой обдал тело, мышцы напряглись, напоминая сплошное сплетение крепких корабельных канатов. Еще шаг, и волна, как шелковая ткань, тихо шурша, устремилась к его ступням. Вода была теплой, словно парное молоко. Калед долго шел по песчаному мелководью, пока, наконец, не почувствовал глубину и тогда, сделав сильный рывок вперед, поплыл. Мерные удары сильных молодых рук вспарывали, словно весла, серебристо-серую рябь воды. Мыслей в голове не было, только ощущение необычайной легкости и силы собственного тела. Какой-то животный восторг.

Солнце, еще не появившись, уже окрасило желто-розовыми переливами горизонт. Вода дымилась легкой пеленой, которую вот-вот рассеют солнечные лучи. На губах оседал горько-соленый вкус моря. Вперед, сильнее. Калед плыл, пока не почувствовал усталость. Тогда он перевернулся на спину и стал ждать, когда появится над горизонтом огненный шар солнца.

Он слышал бурлящее глухо дыхание стихии. В нем ощущалась ее нескончаемая мощь. Крик жреца уже не был слышен. Либо он успел собрать всех к молитве и смолк, либо было слишком далеко до берега. Нет, верно, молитва уже началась. Люди в городе сейчас стоят на коленях, обративши лица к восходящему светилу, посылая ему свои жалкие молитвы. Разве достойны их просьбы внимания великого огненного божества? Разве для них оно поднимается, обдавая огненным жаром землю? Нет, оно дарит свою силу таким как он, Калед, прозванный а-Фарро, Счастливчик.

Старик Завир учил его представлять свою жизнь такою, какой он хочет видеть ее, и верить, что все это сбудется. И Калед верил старику. И постепенно мысли его стали обретать реальность. Медленно и верно шел он к своей заветной мечте: в Маулессии не будет равного ему, даже великий царь, властелин людей и рабов, подарит ему свое благоволение, зная, что только перед кораблями Каледа трепещут бледнолицые жители Севера. Лишь завидя верхушки его мачт, они прячутся за каменными стенами своих городов, а их корабли-торговцы становятся легкой и славной добычей бесстрашных воинов богини Мзелы. Калед обращает их мужчин в рабов, а женщин в наложниц. Он забирает товары и звонкое золото. Треть добычи остается ему, остальное идет великому царю Халазу, повелителю Маулессии. Царь забирает и лучших женщин и мужчин, остальных люди Каледа продают на шумном базаре в своем городе Салхо. А скоро Калед совершит самый великий набег на Север. Он и его люди слетят подобно ястребам на добычу. Никто и опомниться не успеет. И Калед захватит много золота, наполнит трюмы товарами и рабами. Этот набег будут долго помнить и воспевать бродячие певцы-муэды, долго будут славить его имя.

Солнце уже взошло и начинало обжигать кожу, когда Калед вышел на берег. Он быстро натянул на себя длинную рубаху с накидкой на голову, которая скрывала все тело, не давая горячим лучам сжечь его. Песок под ногами был уже теплым, еще немного и он начнет обжигать ступни.

Калед быстро зашагал в сторону городских ворот, которые с этой стороны города больше напоминали широкую калитку в высокой глинобитной стене, и почти не охранялись. У самых стен города ветер шумел в макушках высоких пальм. Сладковатые дымки курились над кибитками пришедших в эту ночь из пустыни Гезиль кочевников.

Кибиток было много, легко было распознать среди них жилища племенных вождей. Они больше походили на соединенные вместе большие шатры. У входов в них на корточках сидели стражники с пиками в руках. Кочевники появлялись один раз в год, в месяц ансар, когда с наступлением осени в пустыне спадал зной. В это время начинался сезон Большого базара в Салхо. На рыжих верблюдах везли они сушеные фрукты, которые росли на плодородных землях оазисов, этих островках жизни в бесконечном море раскаленного песка. Приходили небольшими караванами, чтобы торговать на шумном базаре Салхо. Уныло покачиваясь, брели их верблюды, несли на себе груз в пестрых мешках, везли женщин, закутанных в выбеленные солцем покрывала. Вокруг гарцевали воины на низкорослых стройных жеребцах, которые могли бежать и бежать по пустыне, не зная усталости.

Кочевники гнали невольников. Этих людей захватывали их разбойничьи шайки во время набегов в землях Халибу. Великих землях, протянувшихся, словно в бесконечность, на юг за рыжими, выжженными хребтами Аталасских гор. Эти просторы были покрыты непроходимыми влажными лесами. Там обитали полудикие племена людей с гладкой, как атлас, светло-коричневой кожей. Их мужчины были сильны и выносливы, из них получались покорные рабы, которых охотно скупали перекупщики на базаре в Салхо. Женщин, славившихся стройностью своих тел и диковатой красотою лиц, поставляли на Царскую Ферму в оазисе Надир. Это был самый большой оазис в пустыне Гезиль. Там, этих женщин, подобно скоту, случали с невольниками, захваченными на Севере. Родившиеся дети, мальчики, воспитывались в особой строгости, из них готовились воины для гвардии царя Халаза. Девочек продавали на невольничьих рынках, самый большой из которых был в славном портовом городе Салхо.

Хмурясь, Калед широко шагал, торопясь миновать загоны с верблюдами и лошадьми, он ненавидел эти выцветшие до белезны верхушки кибиток, этот тошнотворный запах горящего в них высушенного на солнце верблюжьего навоза. Миновав ворота, он вступил в прохладную, пронизанную лишь тонкими золотистыми нитями солнечного света, тень, затаившуюся в замысловатых изгибах узеньких городских улочек.

Высокие глухие стены и низкие двери, ведущие во дворы, затененные жестколистными деревьями. Нависающие верхние этажи домов с узкими окнами. Пряные удушливые ароматы в воздухе. Полутемные улочки. Пустынные, как всегда, в этот утренний час.

Калед шел теперь не спеша вдоль стены, где тень казалась гуще. В утренней тишине почти не слышна была его упругая кошачья поступь. Поэтому он сразу услышал легкие торопливые шаги по каменным плиткам мостовой. И другие, более тяжелые, тоже спешащие. Потом увидел женщину. Она появилась из-за изгиба улочки, шла быстро, почти бежала навстречу ему. Одежды на ней не было. Рабыня: невольники не носят одежду, только набедренные повязки. Но эта женщина была совершенно обнажена. Только на шее широкий ошейник красного сафьяна с серебряным кольцом впереди: знак дома Ховейнов, ростовщиков из рода саринов. Смуглянка со светло-коричневой атласной кожей, молодая, с длинными крепкими ногами. Уроженка земли Халибу. Несет на плече плетеную корзину. Острые груди вздрагивают при каждом шаге, темно-коричневые соски отливают синевой. Калед останавливается, смотрит на нее пристально. Вслед за рабыней из-за угла появляется человек, одетый, как горожанин, в широкую до пят белую рубаху и, сверху, выцветший до голубезны армяк с накидкой, покрывающей голову. Лица его не видно, торчит только черная с проседью борода.

Видеть прохожего в час молитвы необычно. Незнакомец опоясан под широким армяком крепким кожаным ремнем, что тоже странно для простого жителя Салхо; на таком ремне у него может быть подвешен короткий меч. Горожане оружие не носят.

Рабыня замедляет шаг, смотрит исподлобья на Каледа. Глаза у нее большие, черные, как бездна, белки отливают полуденной голубезной неба, тонкие брови выкрашены в золотисто-рыжий цвет. Курчавые тонкие волосы собраны в пучок на затылке, схвачены пестрой лентой. Калед видит, как напряжен ее выпуклый немного живот, покрытый снизу жесткими завитушками волос, выкрашенными, как и брови, в тот же золотистый цвет. Она дышит часто, раздувая ноздри короткого с горбинкой носа. Лицо, словно бисером, усеяно крошечными капельками пота.

В городе Салхо любая рабыня может быть остановлена свободным горожанином, если тот захочет удовлетворить с ней свою похоть. За отказ или сопротивление она будет наказана своим же хозяином. Ее могут остановить в любом месте, и она обязана беспрекословно исполнить желание свободного человека, но лишь один раз. После этого она должна быть отпущена, а тот, кто брал ее, должен заплатить ее хозяину три полновесных золотых марона. Это большая плата. За такие деньги можно купить на рынке молодую еще женщину-рабыню. Поэтому свободные жители города давно предали этот закон забвению. Проще было пойти в какой-нибудь занон, притон для шлюх, и оставить там за ночь десять серебряных койнов, чем платить такие деньги за совокупление с чьей-то рабыней. Найти шлюху можно было и в портовых трущобах. Это стоило еще дешевле, от одного до двух койнов.

– Эй, останови ее! – кричит незнакомец Каледу.

Калед видит, что в руке незнакомца зажат кусок ткани, такой же пестрой, как лента в волосах женщины. Верно, ее набедренная повязка, которую тот успел сорвать с нее.

– Останови и отойди! – кричит незнакомец, – Она посмела мне отказать! Я хочу наказать ее!

Калед видит, как еще больше потемнели глаза женщины. Как загорелись в них гневные янтарные огоньки. Она останавливается и спускает с плеча свою ношу, быстро оглядывается назад.

Калед подходит к ней вплотную, чувствует острый аромат разгоряченного женского тела, берет ее за подбородок, заглядывает в лицо. В нем есть что-то необычное. Высокие скулы, гладкий лоб. Словно припухшие, губы большого рта морщатся в капризной гримасе. Он проводит тыльной стороной ладони по ее щеке.

– Все, все, – не унимается успевший подойти незнакомец, – иди, ты здесь больше не нужен!

Резко выбросив в сторону правую руку, Калед бьет его в лицо. Никто не смеет приказывать Каледу а-Фарро.

Незнакомец отлетает к противоположной стене, накидка слетает с его головы.

Широкоскулое костистое лицо морщится от боли: удар пришелся ему по носу, кровь стекает по жестким, как свиная щетина, усам. Незнакомец размазывает ее по лицу, щерит в злобном оскале желтые крепкие зубы.

– Ты, ты!..

Слюна закипает на его толстых губах. Яростью светятся желтоватые, как у волка, глаза.

Калед ждет, когда противник схватится за оружие. Но тот только рычит, изрыгая проклятия. Видимо он безоружен, а затевать драку не решается, трусит.

– Она рабыня, она отказала мне! – визжит он. – Ты нарушил закон! А она получит свое!.. Я все равно возьму ее! Она поплатится! Я заставлю ее корячиться и выть от боли!..

– Так, возьми ее сейчас,– тихо говорит Калед, – возьми свое… если сможешь.

– Ты поплатишься за это, поплатишься, грязный ублюдок! Твоя мать была такой же шлюхой, подлое исчадье Фермы! – брызжа слюной, кричит незнакомец.

Виски Каледа холодеют, он весь напрягается перед прыжком, холодно рассчитывает привычный удар в висок, но не успевает. Незнакомец быстро, приседая, поворачивается и начинает убегать. Он делает это так стремительно и проворно, что пытаться догнать его не имеет смысла. Калед знает, что еще сегодня до вечера этот человек будет найден и ответит за свои слова. Так, к чему спешить?

– Подними свою повязку и прикройся, – говорит он рабыне.

– Ты не хочешь меня? – тихо спрашивает его женщина.

Голос у нее низкий, чуть хрипловатый. Акцент, с которым говорят уроженцы Халибу, привносит в него бархатистые переливы.

Калед усмехается.

– Как тебя звать?

– Астия.

– Из дома Ховейнов?

Она молча кивнула, закрепляя на бедрах повязку.

Калед долго смотрит на нее.

– А… лет, сколько тебе лет?

– Я не знаю.

– Ты знала своих родителей?

– Только мать.

– Попала в рабство еще ребенком?

– Да… Меня забрали на Ферму… Я приглянулась евнухам, меня не стали продавать. Но лучше бы продали сразу.

Калед кивает.

– Хорошо. Дом твоего хозяина недалеко. Иди. И скажи Зуни Ховейну, чтобы вечером привел тебя к Каледу а-Фарро. Пусть подумает и назначит цену. Я не буду торговаться, он знает. Ступай.

Астия подобрала свою ношу и как-то странно улыбнулась Калед.

– Я ведь, действительно, нарушила закон.

– Я знаю. И твой хозяин должен наказать тебя. Но я уже предложил ему сделку. Ты ведь передашь своему хозяину, что тебя хочет купить Калед а-Фарро? Теперь он уже не может наказывать тебя… Нельзя портить товар перед продажей, это принесет ему убыток, цена на тебя может упасть. А я не могу наказывать тебя, – когда куплю, – потому что ты еще не была моей собственностью… Не была ею, когда совершала свой проступок.

Астия улыбнулась еще шире.

– Ты добр, мой будущий хозяин… А… Если Зуни не захочет продавать меня?

Калед пожал пречами.

– У него нет выбора.

– Я слышала о тебе, – тихо проговорила Астия.

– Тогда ты знаешь, что Зуни никогда не откажет мне.

– Но я не думала, что ты можешь быть так добр к простой рабыне. Что я для тебя?..

– Не знаю… Но думаю, что не ошибся. Ты слишком смела в разговоре со мной… Рабам такое не позволяют. Наверное, Зуни баловал тебя?

– Прости, господин, – потупилась Астия, – сегодня утром я совершаю один проступок за другим… Но я хочу…

– Да?

– Я хочу сказать… Этот человек… Это не горожанин, он не их Салхо.

– Чернобородый?

– Да, он северянин. Это фриг.

– Фриг?

– Он из племени фригов. Они живут далеко на севере, на островах, я слышала о них… И… я знаю их.

Астия стояла потупившись, чувствуя на себе горделиво-насмешливый взгляд Каледа. Он тоже внешне не был похож на жителей этой страны: слишком высок, правильно и крепко сложен, с густой вьющейся темно-русой шевелюрой на голове и холодными серыми глазами. В этом портовом городе можно было встретить разных людей, детей разных стран, которые здесь давно перемешались, но и среди них Калед выглядел особенным. Астия видела таких людей на Ферме и хорошо их запомнила. Видела и хорошо запомнила она и фригов.

Глава 2

Маленькая девочка прижималась к голому теплому бедру матери. С опаской смотрела по сторонам на чужих хмурых людей, которые их окружали, вели куда-то, забрав из царского шатра, стоявшего на опушке леса. Ее отец, царь Бонгу, был далеко, он охотился с другими своими воинами на черных кошек. А эти люди пришли и напали на поселок, который был рядом, напали на воинов ее отца, охранявших царский охотничий лагерь.

Это были плохие и очень злые люди с красными бородами, закутанные в пестрые одежды. Они убили всех воинов ее отца. Потом ворвались в их шатер. Старший охранник, трусливо бросив свой меч, упал перед ними на колени. Один из краснобородых полоснул его кинжалом по горлу. Охранник захрипел, начал валиться в сторону, черная кровь залила ему грудь. От ее вида девочку начало мутить. Рядом тонко заголосила служанка матери. Она тоже упала на колени и протягивала к краснобородым руки. Пальцы ее дрожали, она молила их не убивать ее. Девочка с ужасом ждала, что, вот-вот, и один из них полоснет служанку по горлу своим окровавленным кинжалом. Она видела, как кровь охранника все еще капает с его лезвия. Чувствовала, как дрожит от страха ее собственная мать.

Один из краснобородых схватил служанку за волосы и рывком пригнул ее голову вниз к земле. Она взвизгнула, упала на локти, судорожно вцепилась пальцами в пропитанный кровью половик. Краснобородый сверху придавил ее шею ногой, зло осклабился. Второй начал быстро сдирать с нее набедренное покрывало, единственную одежду, которую носили служанки ее матери. Девочка слышала, как трещит тонкая ткань, оцепенев, смотрела на раскорячившуюся на четвереньках служанку. Видела розовые подошвы ее ступней, видела, как краснобородый разорвал в клочья ее покрывало, вытер куском ткани свой кривой кинжал, с лязгом вложил его в ножны. Служанка боялась шевельнуться, стояла на четвереньках, покорно выпятив голый смуглый зад. Краснобородый провел по нему рукой, потом, повозившись с собственной одеждой, насел на служанку сверху, схватил ее за бока, начал толкать ее. Девочка видела, как от этих толчков вздрагивает тело служанки, потом услышала ее тихое натужное постаныванье.

Другие краснобородые подошли к ее матери. Они оглядывали ее, потом один из них схватил мать сзади за локти, а двое других начали грубо срывать с нее одежду, сняли с ее шеи тяжелое золотое ожерелье с пурпурными камнями, сняли и забрали себе все ее браслеты. Мать не сопротивлялась, только лицо ее сделалось словно каменным. Они что-то выкрикивали на своем грубом гортанном языке, били мать по щекам, хватали пальцами за соски грудей. Она болезненно вскрикивала, еще сильнее прижимала к себе дочь. Тот, что стоял сзади, надавил рукой ей на шею, заставил нагнуться. Стоявшие впереди держали мать за плечи, продолжали тискать ее груди, тянули за волосы. Мать прижала девочку лицом к своему теплому, мягкому животу.

– Не смотри, не смотри… – шептали горячо ее губы.

Девочке было трудно дышать, она хотела высвободиться, но мать крепко прижимала ее к себе, а потом тело ее начало вздрагивать, как вздрагивало тело служанки, и девочка услышала, как тяжело задышала мать, как совсем рядом учащенно забилось ее сердце.

Девочке было страшно. Руки матери вскоре ослабли, и девочка оторвала лицо от ее живота. От пота он стал скользким. Девочка громко плакала, а мать ослабевшими руками все еще старалась прижимать ее к себе, старалась закрыть ей глаза ладонью. Сквозь ее пальцы девочка снова увидела лоснящийся от пота обнаженный зад служанки. Его тут же заслонил какой-то краснобородый. Закрыв глаза, девочка постепенно затихла, и только всхлипывала тихонько, чувствуя, как мерно раскачивается, вздрагивает горячее материнского тело.

Снаружи слышны были страшные крики, а, когда их, наконец, вывели из шатра, девочка увидела много убитых, окровавленных людей. И тогда она уже не плакала, она с удивлением смотрела на них и не могла понять, зачем с ними сотворили такое.

Голая нога матери была гладкой и теплой. Ощущение этого родного тепла немного успокаивало ее, но все равно было страшно, и девочка иногда зажмуривалась, чтобы не видеть эти загоревшие до черноты злые лица с выкрашенными в красный цвет бородами.

Там было много людей из их лагеря и из поселка: мужчины, женщины, дети. Когда пришли краснобородые и начали убивать воинов ее отца, все не успели убежать и спрятаться в лесной чаще. И тогда тех, кто остался, согнали в самый центр деревни, где стоял деревянный идол, их бог, которому они молились, чтобы был хороший урожай и чтобы охотники принесли побольше мяса диких животных из леса. Он стоял и смотрел пустыми деревянными глазами. И не мог им помочь. А краснобородые связывали веревками руки всем молодым мужчинам и женщинам. Остальных отогнали в сторону. А потом тех, что связали, повели в сторону высоких синеватых гор, а бога подожгли. И он горел. Горел ярко. Старое сухое дерево трещало и летели искры. Девочка оборачивалась, ждала, что он вдруг превратится в грозного воина и защитит свой народ. Но ничего не случилось. Бог быстро сгорел, и только черный дым все поднимался и поднимался над деревней.

Потом был долгий томительный переход. Она то шла сама, то мать поднимала ее на руки и несла. Она была голодна, хотела пить и время от времени начинала плакать. Мать ее успокаивала, шептала что-то на ухо. Но это мало помогало. Все равно хотелось есть и пить.

Когда стало смеркаться, они уже были у самых гор. Тогда сделали привал. Краснобородые слезли со своих коней и верблюдов и стали разводить костры. Отобрали нескольких молодых девушек, и те начали варить похлебку в больших черных от копоти котлах. По кругу пустили кожаные мешки с узкими горлышками, в которых была вода. Она имела неприятный привкус и была теплой, но все жадно ее пили. А потом ели похлебку. Она была вкусной, в ней даже плавали кусочки вяленого мяса.

Переход через горы был долгим и трудным. Но самое страшное было впереди, там была пустыня. Днем все прятались в тени широких навесов, а шли по ночам, когда становилось холодно и с огромного неба начинали сиять яркие звезды.

Нескольких человек укусили ядовитые змеи, и они умерли, корчась на замле, а потом вдруг сразу одеревенев. Их тела засыпали песком. Потом шли дальше. И никто не оплакивал умерших, как это бывало в деревне, все думали только о том, как выжить самим. И они выжили, почти все добрались до огромного оазиса, где было много пальм, была вода, где раскаленный воздух не звенел в ушах и в глазах от зноя не стелилась белая пелена.

Это был оазис Надир. Их поместили в глинобитном Большом, как его здесь называли, доме с толстыми стенами и высоким потолком, под которым на деревянных балках сидели и курлыкали сизые голуби. Пол был земляной. На него бросили несколько старых истертых временем ковров и охапки сухой пахучей травы. В доме было прохладно. В узкие, как щели, окошки проникали полоски солнечного света, рассеивавшие разлитую здесь тень.

Потом пришли краснобородые и вместе с ними еще какие-то люди в длинных желто-зеленых кафтанах с гладкими безбородыми лицами. Тогда начали отделять и отводить в сторону мужчин. Всех женщин построили в одну линию в другой стороне. Гладколицые принялись их осматривать, щупали, мяли их груди, заставляли открывать рты, поворачиваться, ложиться на спину и широко разводить в стороны ноги. Мать не хотела ложиться, но ее уложили силой, а девочка начала плакать от страха, решив, что мать снова начнут мучать краснобородые. Тогда один из гладколицых подошел к ней и начал гладить по голове, а потом дал желтую липкую палочку. Девочка не знала, что с ней делать, а он показывал пальцем на рот. И она положила эту палочку в рот и почувствовала сладость. Такого она еще никогда не чувствовала. Забыв о матери, она принялась сосать лимонный леденец, и ощущение радости охватило все ее маленькое существо. А мать лежала на спине с раздвинутыми ногами и, закрыв лицо ладонями рук, тихо плакала. Услышав этот плач, девочка сразу вспомнила о ней. Она подбежала к матери и, присев на корточки у ее головы, начала совать ей в рот свой леденец, думая таким образом успокоить.

– Это я, Астия… Астия… – повторяла она.

Но мать не разжимала вдрагивавшие от плача губы и слезы крупными сверкающими каплями скатывались из под ее ладоней.

Гладколицые стояли рядом и тихо переговаривались. Ни маленькая Астия, ни ее мать Азира не понимали их языка.

– Хорошая самка, – говорил один, – что ты думаешь, Фарнах? Уже рожала, ребенок у нее крепкий… Сложена прекрасно, бедра широкие… эта станет отличной царской коровой, принесет много хорошего приплода.

Второй, тот, который дал Астии леденец, кивал, соглашаясь.

– Надо всех их отмыть, дать передохнуть пару недель и можно пускать на случку. Интересно, что эта дикарка еще и стыдлива…

– Думаешь, будет упрямиться?

– Смирится… А, нет… Жалко пускать такой товар под фригов. Но слегка поучить можно. Айша займется этим. Остальные покорны. Хороший товар пригнал Барейдин в этот раз. Хороший. Много девственниц. Все почти годятся для царских коров. Кроме тех трех… – евнух Фарнах кивнул в сторону трех невольниц, которых уже успели отвести в сторону. – Отдай их фригам, Бакар, пусть повеселятся, уроды…

Второй евнух потер жирную щеку, с сомнением глядя на сбившихся в кучку женщин.

– Их тела еще хороши… Они, как выдержанное вино. Могли бы усладить немало мужчин. Груди не потеряли упругость… Особенно, вон, та… Посмотри, как она держится. За них можно взять двойную цену против цены Барейдина, если продать в Салхо, в притон к сводникам…

– Я вижу… Эти две перезрели, хотя и хороши. А третья…

Фарнах пристально смотрел на женщин, которых хотел отдать фригам. Они были высокого роста и хорошо сложены, как все дикарки земли Халибу. А женщина, о которой говорил Бакар, действительно, выделялась среди остальных. У нее была горделивая осанка, красивое лицо с высокими скулами и большими, немного раскосыми, глазами. Они были затянуты поволокой, сквозь которую пробивался ясный янтарный свет. В них не было страха, как у остальных. Скорее беспокойство и брезгливое презрение. Губы большого рта капризно морщились и были чуть приоткрыты. Нет, эту красоту лица нельзя было назвать особенной. И не в красоте было дело. Фарнах знал: это была врожденная, редкая, как божественный дар, особая женская чувственность, которая скрывалась в чертах лица этой женщины, сквозила в каждом ее движении, линиях тела, жестах, повороте головы, взгляде глаз. Он сразу это распознал. Женщина была еще вполне молодой, и из нее получилась бы отличная царская корова. Но ее грудь смутила старшего евнуха. Она была слишком мала, как у юной девочки. Выкормит ли такая грудь ребенка? Были и другие соображения. Сам, происходя из рода саринов, Фарнах хорошо умел считать и высоко ценил золотые полновесные монеты – мароны. Стать царской коровой могла любая молодая, крепкая женщина. Но не каждая годилась для службы в доме его двоюродной сестры Килии…