Попаданка-Акушерка: на Службе у Князя!

Двадцать лет в операционной научили меня одному непреложному правилу: если вокруг пахнет железистой кровью и нечистотами, значит, кто-то рождается или кто-то умирает. Сейчас отчетливо пахло и тем, и другим. А еще - мокрой, выстуженной осенними ветрами брусчаткой, по которой меня с деловитым усердием волокли за волосы.

- Пошла, пошла, ведьма травная! - хрипел сверху мужской голос, перемежаясь тяжелым, свистящим дыханием. - Упираться вздумала?

Я не упиралась. Я просто пыталась не оставить на этих булыжниках кожу с собственных коленей. Мозг, привыкший работать в режиме экстренной хирургии, функционировал с пугающей, почти циничной ясностью, отсекая панику. Память еще хранила визг тормозов на обледенелой московской трассе, хруст сминаемого металла и темноту, которая должна была стать милосердным финалом моей сорокапятилетней, выгоревшей дотла жизни. Но вместо желанного покоя я очнулась в чужом, более молодом, но сейчас зверски избитом теле.

Новая физиология откровенно сдавала. Легкие горели огнем, потому что ребра были безжалостно стянуты жестким, архаичным корсетом. Дышать приходилось мелко, по-собачьи. Подол суконной юбки намок в уличной слякоти, отяжелел килограммов на пять и путался в ногах, превращая каждый шаг в пытку.

Вокруг гомонили люди. Судя по запахам дегтя, конского навоза, сырой шерсти и немытых тел - это была отнюдь не современная столица.

- Зойка-шарлатанка! - визгливо крикнула какая-то баба из толпы, и мне в плечо смачно прилетел огрызок гнилого яблока. - Скольких девок сгубила своими зельями, гадина! Тащи ее в участок, Архип! На каторгу!

Я стиснула зубы, проглотив стон, когда конвоир Архип дернул меня сильнее. Отлично. Меня зовут Зоя, мне, судя по ощущениям в суставах, около тридцати, и у меня крайне паршивая репутация. Если верить воплям зевак - я местная повитуха, практикующая криминальные аборты. Великолепный карьерный рост для бывшей заведующей отделением престижной клиники.

- Дорогу! Расступись, именем закона! - рыкнул Архип.

Процессия внезапно остановилась. Городовой, на медной бляхе которого я успела разглядеть двуглавого орла и номер, раздраженно чертыхнулся. Путь нам преградила куча тряпья, извивающаяся прямо в грязной луже у обочины.

- А ну, пшла с дороги, рвань! - он брезгливо пнул носком сапога край лохмотьев.

Куча тряпья издала жуткий, нечеловеческий вой. Толпа зевак шарахнулась назад, образуя пустое кольцо.

Мой профессиональный инстинкт сработал быстрее инстинкта самосохранения. Рентгеновский взгляд врача мгновенно выхватил детали, сложив их в клиническую картину. На брусчатке корчилась женщина. Землисто-серое лицо, заострившиеся черты, глубоко запавшие глаза. Живот ходил ходуном под мокрой тканью. Но хуже всего была темная, густая лужа, стремительно расползающаяся из-под ее бедер, смешиваясь с уличной грязью.

Роды. Потужной период. И тяжелейшая патология.

- Чего встали? Уберите ее, не видите, мне арестованную сдать надо! - рявкнул городовой, пытаясь обойти женщину, попутно дернув меня за руку.

Заминка длилась ровно секунду. Я использовала базовые законы физики: резко, всем своим весом осела вниз. Пальцы конвоира, не ожидавшего такой подлости от избитой бабы, разжались. В его кулаке остался клок моих темных волос, но свобода того стоила.

Я рухнула на колени прямо в ледяную жижу, игнорируя вспышку боли в содранной коже, и склонилась над роженицей.

- Эй! А ну стой! - взревел страж порядка, хватаясь за дубинку на поясе.

- Заткнись и держи ее за плечи! - рявкнула я.

Это был мой фирменный баритон. Тот самый голос, которым я двадцать лет вгоняла в священный ужас нерадивых интернов и самоуверенных хирургов. В нем не было ни истерики, ни мольбы - только чистая, концентрированная власть человека, который знает, как отвоевать жизнь у смерти.

Городовой опешил. Его мозг, привыкший к четкой иерархии, дал сбой. Эта интонация никак не монтировалась с образом уличной шарлатанки. Он машинально опустил дубинку и, шагнув вперед, тяжело придавил бьющиеся плечи нищенки к земле. Мужик оказался крепким, хватка - железной. То, что нужно.

Я задрала грязный подол женщины. Так и есть. Симптом "черепахи". Головка ребенка показывается наружу во время потуги, а затем втягивается обратно, словно на тугой резинке. Дистоция плечиков. Плод крупный, застрял в родовых путях. Пуповина пережата. Счет идет даже не на минуты - на секунды. Если я не вытащу его сейчас, ребенок задохнется, а мать истечет кровью из-за разрывов.

- Мужик! - я вскинула голову, выхватив взглядом в притихшей толпе здоровяка в засаленном кожаном фартуке. Мясник. - Дай нож! Живо! И водку, если есть!

Толпа ахнула.

- Не дам, ты ее прирежешь, ведьма! - попятился мясник.

- Она и так сдохнет через минуту, и ты будешь на это смотреть! - отрезала я, протягивая окровавленную ладонь. - Нож!

То ли мой тон, то ли безумный взгляд сработали. В мою руку лег тяжелый, хорошо заточенный тесак для разделки туш, а кто-то из толпы сунул мне откупоренную стеклянную бутыль с мутной жидкостью. Я щедро плеснула вонючую сивуху себе на руки, смывая уличную грязь, и обильно полила лезвие. Примитивная антисептика, от которой любой современный врач упал бы в обморок, но выбора не было.

- Слушай меня внимательно, - я посмотрела в глаза Архипу. Лицо мужика посерело, он явно не подписывался на роль акушера, но держал роженицу крепко. - Сейчас ты давишь ей на бедра, сгибаешь ее ноги так, чтобы колени прижались к ее же ушам. Понял? Максимально плотно! Давай!

Прием МакРобертса. Угол наклона таза изменился. Я уперлась руками в живот женщины, нащупывая переднее плечико младенца. Не идет. Застряло намертво за лонным сочленением. Ткани матери не пускают. Времени на сантименты не осталось.

Я не стала тратить драгоценные секунды на уговоры зевак. Задрала свои собственные промокшие юбки, нащупала край относительно чистой нижней сорочки, надкусила шов зубами и с треском оторвала широкую полосу льняной ткани.

- Держи ее крепче, сейчас она будет орать, - бросила я городовому.

Я приставила лезвие мясницкого ножа к напряженной до предела промежности женщины и одним точным, выверенным движением сделала разрез. Эпизиотомия без наркоза. Нищенка зашлась в истошном, хриплом крике, выгибаясь дугой, но тяжелый страж порядка удержал ее на земле.

Кровь хлынула на мои руки, заливая рукава, но путь был свободен. Я ввела пальцы внутрь, нащупала заднее плечико ребенка и с силой провернула плод на сто восемьдесят градусов по принципу винта. Прием Вудса. Хрустнуло. Ключица сломана, но это меньшее из зол - кости у младенцев срастаются быстро. Главное - он поддался.

Рывок. В мои руки выскользнуло обмякшее, синюшное тельце. Мальчик. Не дышит. Пуповина туго обмотана вокруг шеи дважды.

Толпа за спиной синхронно выдохнула. Кто-то начал истово креститься.

Я мгновенно скинула петли пуповины. Взяла ребенка за скользкие лодыжки. В рот ему набилась слизь и околоплодные воды. Никаких груш и аспираторов у меня не было. Я сделала то, что делали земские врачи сотню лет назад: прильнула губами к крошечному, синему лицу и резко высосала слизь из его дыхательных путей, сплюнув ее на брусчатку. Затем схватила кусок льна, оторванный от сорочки, и начала жестко, до красноты растирать спину и грудь младенца, стимулируя нервные окончания.

- Давай же, давай, живи, черт тебя дери! - цедила я сквозь зубы.

Секунда. Вторая. Третья. Крошечная грудная клетка дрогнула. Лицо ребенка исказилось, и улицу огласил первый, надрывный, хриплый крик. Синева на коже начала неохотно сменяться розовым оттенком. Жив.

Я перерезала пуповину мясницким ножом, оторвала еще одну узкую полоску льна все от той же многострадальной сорочки, туго перевязала остаток и сунула орущий сверток прямо в руки онемевшему городовому.

- Держи, папаша. Голову фиксируй, не дрова несешь!

Но расслабляться было рано. Женщина лежала с закрытыми глазами, ее пульс был нитевидным. Кровотечение из матки не останавливалось, заливая лужу алым цветом. Атония. Матка не сокращается.

Я сжала правую руку в кулак, левую положила сверху и со всей силы надавила роженице на низ живота, проводя агрессивный наружный массаж. Я буквально вдавливала ее органы внутрь таза, механически перекрывая кровоток, заставляя мышцы матки сжаться. Из родовых путей выплеснулся последний огромный сгусток, и поток крови начал иссякать.

Только сейчас я поняла, что задыхаюсь. Адреналин, державший меня последние десять минут, резко пошел на спад. Тело Зои, непривычное к таким нагрузкам, задрожало. Корсет впивался в ребра стальными пластинами, напоминая о каждом вдохе тупой болью. Мои руки по локоть были покрыты чужой кровью, перемешанной с грязью.

Я тяжело осела на брусчатку рядом с пациенткой. Вокруг царила суеверная, звенящая тишина. Никто больше не кричал про каторгу и шарлатанку. Люди смотрели на меня со смесью животного страха и благоговения.

Городовой Архип, все еще прижимая к широкой груди орущего младенца, смотрел на меня совершенно ошалелыми глазами. В нем боролись человек, только что увидевший чудо, и служака, обязанный выполнить приказ.

Я провела грязным запястьем по лбу, убирая прилипшую прядь волос.

- Что стоишь? - устало спросила я городового. - Отправь кого-нибудь за извозчиком. Женщине нужен покой, тепло и сладкий чай. Иначе к утру загнется от родильной горячки.

Архип сглотнул. Он бережно, словно хрустальную вазу, передал младенца подошедшей старухе. Выпрямился. Поправил съехавшую на затылок фуражку. Чуда не произошло: он не бросился целовать мне руки и не отпустил на все четыре стороны. Он был при исполнении в мире, где законы писались кровью.

- Ведьма ты или кто, Зойка, а участок ждет, - голос Архипа звучал хрипло, но твердо. Он грубо, хотя и без прежней животной жестокости, ухватил меня за предплечье, рывком ставя на ноги. - Ордер есть ордер. Пошла.

Я не сопротивлялась. Ноги дрожали, холод от мокрого сукна медленно пробирался к костям. Поднимаясь, я бросила взгляд поверх голов расступившейся толпы.

На противоположной стороне улицы, в глубокой тени обшарпанного здания, стоял лакированный экипаж. Темный, массивный, запряженный парой вороных лошадей - он выглядел чужеродным в этом нищем районе. Стекло на дверце было наполовину опущено. Из темноты салона за мной, не отрываясь, наблюдали глаза. Холодные, пронзительные, пугающе умные. В них не было ни шока, ни отвращения - только расчетливый, хирургический интерес хищника, обнаружившего нетипичную добычу.

Человек внутри не шелохнулся. Он не стал выходить или подзывать меня. Он лишь сделал неуловимый, короткий жест рукой, затянутой в черную кожаную перчатку. Двое крепких мужчин в неприметных серых пальто, до этого сливавшихся с толпой, бесшумно отделились от стены и двинулись следом за нами.

Я криво усмехнулась, чувствуя вкус собственной крови на разбитой губе. Моя прошлая жизнь осталась в искореженном металле на обледенелой трассе. А здесь и сейчас мне предстояло просто выжить. Желательно - не на каторге.

- Шевели ногами, - буркнул городовой, подталкивая меня в спину.

Мы зашагали прочь от места моего импровизированного триумфа, прямо навстречу людям в серых пальто.

Глава 2

Хуже всего - переохлаждение. Температура тела стремительно падает, когда на тебе несколько килограммов мокрой, измазанной в уличной грязи шерсти.

Городовой Архип все-таки доволок меня до полицейского участка и швырнул в «холодную» до выяснения обстоятельств. Каменная скамья в камере тут же начала вытягивать из меня последние остатки тепла. Адреналин, бурливший в крови во время уличных родов, окончательно сошел на нет. Теперь тело по-настоящему осознавало нанесенный ему ущерб. Содранная о брусчатку кожа на коленях пульсировала тупой, тягучей болью. Нижняя губа распухла, во рту стоял стойкий привкус железа. Моя собственная нижняя сорочка, от которой я час назад зубами оторвала лоскут для перевязки пуповины, жалко липла к бедрам и больше не спасала от сквозняков. А жесткий, архаичный корсет со стальными пластинами не давал сделать полноценный, глубокий вдох, чтобы хоть как-то разогнать кровь.

Я прикрыла глаза, пытаясь унять дрожь, и в этот момент меня накрыло.

Внедрение чужой памяти происходило без всякой мистики, просто как внезапно открывшийся, пыльный архив в моей собственной голове. Обрывки жизни прежней владелицы тела вспыхивали перед внутренним взором с пугающей четкостью. Я ставила диагноз своему новому «я» - и картина вырисовывалась паршивая.

Зоя Покудова отнюдь не была невинной овечкой, несправедливо затравленной злой толпой. Мой профессиональный, врачебный мозг с холодным отвращением фиксировал воспоминания о том, как эти самые руки, сейчас покрытые засохшей чужой кровью, еще недавно варили ядовитые отвары из спорыньи. Зоя прекрасно знала тонкую грань дозировки между избавлением от нежелательной беременности и мучительной смертью пациентки от кровотечения. Всплывали образы пересчета тусклых монет, спрятанных под половицей кривобокой печи. Всплывали обрывки зашифрованных писем, с помощью которых она шантажировала кого-то из столичной знати, вытягивая деньги за молчание.

Но самым мерзким оказалось физиологическое наследие. Где-то на периферии сознания, под кожей, зудело сосущее, липкое желание. Фантомная жажда опиумной настойки. Прошлая Зоя сидела на наркотиках, глуша страх и грязь своей никчемной жизни.

Я резко открыла глаза и до хруста стиснула челюсти, подавляя эту слабость. Моральный суд отменяется. Мне сорок пять лет, я хирург, а не институтка. Я привыкла вытаскивать людей из безнадежных состояний, и сейчас моим главным, самым сложным пациентом была я сама. С такой репутацией Зоя - ходячий труп для местного закона. Значит, мне предстоит расхлебывать этот криминальный анамнез. Нужно выстраивать линию защиты, основываясь на том единственном, что у меня нельзя отнять - на моем интеллекте.

Засов двери лязгнул с сухим, деловым звуком.

Я ожидала увидеть Архипа или городового с дубинкой, но в камеру шагнули те самые двое мужчин в неприметных серых пальто. Те, что отделились от черного экипажа на улице. Видимо, ведомство их хозяина имело достаточно власти, чтобы тихо и легально изъять нужного человека у обычной полиции. Они работали абсолютно молча и пугающе профессионально. Никаких злодейских ухмылок, никаких лишних движений или театрального швыряния об стену.

Один из них грубо, но без садизма завел мои руки за спину и туго стянул запястья прямо поверх засохшей крови широким кожаным ремнем. Второй накинул мне на голову плотный мешок из дерюги, пахнущий затхлостью и пылью, отрезая от мира.

Я не стала брыкаться, визжать или изображать из себя уличного бойца. Устраивать истерику избитому телу в присутствии двух тренированных мужчин - не просто глупость, а верный путь к перелому шеи. Вместо этого включился холодный, аналитический режим. Если тебя лишают зрения, используй остальные органы чувств.

Я начала считать шаги.

Один, два, десять... Пол ровный, дощатый. Запах хлорной извести и застарелой мочи, типичный для казенного дома, резко сменился холодной сыростью. Семнадцать, двадцать два... Мостовая под ногами. Уличный шум - цокот копыт, скрип рессор, отдаленный гудок клаксона какого-то раннего автомобиля. Меня усадили на жесткое сиденье экипажа. Поездка длилась минут десять. Я фиксировала повороты, тряску на булыжниках и смену запахов. Городская гарь постепенно уступала место запаху речной тины, гниющего дерева и угольного дыма.

Экипаж остановился. Меня снова подняли на ноги и повели вперед. Доски под ногами подозрительно пружинили. Трап.

Палуба под моими промокшими ботинками мелко, ритмично завибрировала. Зашипел пар, раздался низкий, басовитый гудок, и я почувствовала, как качка усиливается. Паровой катер. Ледяной речной ветер ударил сквозь ткань мешка, пронизывая насквозь. Я непроизвольно сжалась, чувствуя, как зубы начинают выбивать мелкую дробь.

Логика складывала фрагменты в единую картину. Меня везут по воде. Куда-то на остров. Идеальная, глухая изоляция. Сбежать оттуда в мокрых шерстяных юбках, без знания местности - стопроцентная смертность. Но в этом крылась и надежда. Если бы они хотели просто избавиться от надоедливой уличной шантажистки Зои, меня бы тихо прирезали еще в камере или скинули в эту самую реку по дороге. Но меня везли куда-то с конкретной целью. Значит, мои манипуляции на брусчатке, переворот плода и остановка кровотечения впечатлили того человека в экипаже. Мои навыки понадобились кому-то очень могущественному.

Катер ткнулся бортом в причал. Снова шаги, скрип массивных дверей, гулкое эхо большого помещения.

Тепло обрушилось на меня внезапно. Воздух здесь пах дорогим, крепким табаком, нагретой кожей, старыми книгами и едва уловимым, специфическим запахом качественного оружейного масла.

Мешок рывком сдернули с головы, ремень на запястьях ослабили.

Я зажмурилась, ослепленная светом. Когда глаза привыкли, я поняла, что источник света - не газовые рожки. Под потолком и на стенах горели электрические лампы. Их нити накаливания едва заметно мигали, выдавая раннюю эпоху местной электрификации, но сам факт наличия такого освещения кричал о колоссальном богатстве владельца дома.

- Можете быть свободны, - раздался тихий, лишенный интонаций голос.

Конвоиры бесшумно растворились за тяжелыми дубовыми дверями. Я осталась стоять посреди огромного кабинета с панелями из темного дерева.

За массивным столом сидел мужчина. Он не вскакивал, не мерил шагами кабинет и не сверлил меня демоническим взглядом из-под насупленных бровей. Он был занят делом.

Князь Мстислав Патронов - а это был именно он, память Зои услужливо подкинула имя министра Особой Канцелярии - с ювелирной точностью собирал тонкой отверткой сложный часовой механизм. Те самые черные кожаные перчатки, в которых он был на улице, теперь небрежно лежали на краю стола. В его длинных пальцах, выступающих из безупречно чистых манжет белоснежной рубашки, крошечные шестеренки вставали на свои места с покорностью солдат. Темные волосы чуть тронуты сединой на висках, профиль хищника, ледяное спокойствие в каждом микродвижении. Он чинил часы, даже не глядя в мою сторону.

Визуальный контраст между нами был колоссальным. Безупречный, лощеный министр тайной полиции - и я. Избитая, дрожащая от холода женщина, в чьих спутанных волосах застряли куски уличной грязи. Мой суконный лиф и руки по самый локоть были покрыты бурой, растрескавшейся коркой чужой крови. Вода с разодранного подола капала прямо на его дорогой паркет.

Он закончил закручивать винт, отложил пинцет и только тогда поднял на меня глаза. Черные, пронзительные, пугающе умные. В них не было ни брезгливости, ни интереса к моей потрепанной внешности. Он смотрел на меня так же, как только что смотрел на сломанную шестеренку часов.

- Зоя Покудова, - его голос прозвучал ровно, без попыток напугать, и от этой спокойной обыденности мороз пробежал по коже сильнее, чем от речного ветра. - Вдова. Тридцать лет. Проживаешь в трущобах Заречья. Официально - повитуха. Неофициально - торговка запрещенными фармакопейными препаратами, шантажистка и преступница, на счету которой минимум три доказанные смерти от подпольного вмешательства.

Он открыл папку, лежащую на краю стола, и пододвинул ее ближе к свету лампы.

- Канцелярии известны все твои тайники, Зоя. Все твои адресаты. Ордер на твою казнь через повешение лежит вот здесь, под моей рукой. Завтра на рассвете тебя вздернут во дворе тюрьмы, и ни одна собака в Златограде не станет по тебе скулить.

Он сделал короткую паузу, давая словам осесть в тишине кабинета. Я молчала. Мои разбитые губы были плотно сжаты. Я не собиралась оправдываться за то, чего не совершала в своей прошлой жизни, и не собиралась каяться за чужую.

- Однако, - князь откинулся на спинку кожаного кресла, сложив руки домиком на груди. - То, что ты сделала сегодня на улице с той нищенкой... Это не уровень бабки-шарлатанки. У тебя есть выбор.

Мстислав подался вперед, и свет лампы резче очертил жесткие линии его скул.

- Либо петля на рассвете. Либо ты остаешься в этой крепости. В левом крыле особняка находится моя сестра. Ей восемнадцать лет, и она на седьмом месяце беременности. Ты будешь тайно следить за ее состоянием, а когда придет время - благополучно примешь роды.

Его голос стал еще тише, почти превратившись в шепот, но этот шепот заполнил собой все пространство кабинета.

- Если ты справишься, получишь новые документы и достаточно золота, чтобы исчезнуть из столицы. Но если ты сделаешь хоть один шаг влево... Если об этом узнает хоть одна живая душа в Империи... Если ты попытаешься применить свои привычные грязные трюки здесь, в моем доме - смерть на виселице покажется тебе величайшим благом, о котором ты будешь умолять моих людей. Ты поняла меня?

Мстислав замолчал. Он ждал. Ждал того, к чему привык за годы службы: что грязная, опустившаяся повитуха с криминальным прошлым сейчас рухнет на колени, зальется слезами благодарности и начнет целовать край его стола, умоляя о пощаде и обещая служить верой и правдой.

Но он не знал, кто сейчас смотрит на него из-под слипшихся темных ресниц Зои.

Игнорируя саднящую боль в коленях и резь в сдавленных сталью ребрах, я глубоко вдохнула. Дрожь в теле, вызванная мокрой одеждой, никуда не делась, но внутри меня собирался тяжелый, абсолютный покой хирурга перед сложной операцией.

Я медленно, с достоинством выпрямила спину. Подняла подбородок. Взгляд сорокапятилетней заведующей отделением, привыкшей строить высокомерных чиновников от медицины, тяжело встретился со взглядом министра-палача. Я не собиралась быть покорной шестеренкой в его механизме. Если от меня зависит жизнь пациентки, правила игры буду устанавливать я.

Глава 3

Ультиматумы хорошо ставить тогда, когда с твоего разорванного подола не натекает лужа ледяной, перемешанной с уличной грязью и чужой кровью воды на безупречный паркет красного дерева. Выглядеть угрожающе в мокрой насквозь суконной юбке - задача со звездочкой, но за двадцать пять лет в экстренной медицине я усвоила одно: твой авторитет держится не на униформе, а на том, как ты смотришь людям в глаза.

Князь Патронов не стал тратить время на пустые угрозы, картинные позы или долгие раздумья. Его холодный, математический ум, судя по всему, уже принял решение. Он просто поднялся из-за своего массивного стола, оставив черные перчатки лежать рядом с разобранным часовым механизмом, взял связку тяжелых ключей и молча направился к дверям. Брошенный на меня короткий, не терпящий возражений взгляд означал лишь одно: я должна следовать за ним.

Я пошла. Мой внутренний диагност, привыкший работать даже в условиях тотального стресса, машинально фиксировал окружающую обстановку. Особняк Патроновых оказался настоящей крепостью, искусно замаскированной под роскошное столичное жилище. Мы шли по длинным, извилистым коридорам левого крыла, и с каждым шагом я понимала, насколько этот сектор изолирован от внешнего мира. Никакой снующей прислуги, никаких лишних дверей. Только глухая, звенящая тишина.

Под потолком в стеклянных колбах тускло светились нити накаливания - местная электрификация явно находилась на стадии ранних, капризных экспериментов, и свет непрерывно, раздражающе подрагивал, отбрасывая на стены дерганые тени. Стены были зашиты темными дубовыми панелями, пол устилали плотные ковры, скрадывающие звуки шагов. Но больше всего меня напрягал запах. Здесь пахло старым воском, дорогой мастикой для паркета, едва уловимым мужским одеколоном на основе табака - и застоявшейся, тяжелой пылью. Окна в этой части дома, судя по всему, не открывали месяцами, боясь сквозняков. Вентиляция отсутствовала как класс. Идеальный, теплый инкубатор для развития госпитальной инфекции.

Физиология тела Зои тем временем откровенно сдавала позиции. Адреналин, бурливший в крови во время уличных родов и последующего ареста, окончательно выветрился, оставив после себя тягучую, пульсирующую боль. Кожа на запястьях, нещадно стертая грубым кожаным ремнем конвоиров, саднила при каждом движении рук. Мокрая шерсть юбки, казалось, весила теперь не меньше пуда, цепляясь за икры и вытягивая из мышц последнее тепло. Разодранные о брусчатку колени горели огнем. А этот проклятый, архаичный корсет со стальными пластинами, который носила прежняя владелица тела, работал сейчас как орудие инквизиции - он банально не давал мне сделать полноценный, глубокий вдох, чтобы хоть как-то разогнать застывающую кровь.

Я чувствовала, что меня начинает бить крупная, неконтролируемая дрожь. Температура тела стремительно падала. Это было чистое переохлаждение, чреватое пневмонией. Но я стискивала зубы так, что сводило челюсти, и заставляла себя идти ровно, впечатывая промокшие ботинки в ковер. Если ты покажешь слабость перед таким хищником, как Мстислав - он тебя сожрет и не подавится. Спина идущего впереди министра тайной полиции ясно давала понять: снисхождения к скулящим здесь не предусмотрено.