Попаданка-Акушерка: на Службе у Князя!
- -
- 100%
- +
Мы остановились перед массивной двустворчатой дверью в самом тупике коридора. Мстислав провернул ключ в замке. Механизм поддался с тяжелым, маслянистым звуком.
- Заходи, - коротко скомандовал он, толкая створку своей сильной, лишенной перчатки рукой.
Я шагнула через порог и сразу же рефлекторно поморщилась. В комнате царил удушливый полумрак, несмотря на середину дня. Тяжелые, пыльные бархатные портьеры глубокого зеленого цвета наглухо закрывали высокие стрельчатые окна, не пропуская ни луча естественного света. Воздух здесь был еще более спертым, чем в коридоре - душная, оседающая на языке смесь запаха сухой лаванды, непроветренного помещения и отчетливого, кисловатого аромата застарелого человеческого страха.
В центре комнаты, в глубоком кресле с высокой спинкой, сидела девушка. Аврора Патронова. Княжне было восемнадцать, но сейчас она выглядела как сломанная, забытая кем-то на чердаке фарфоровая кукла.
Она не вскочила при нашем появлении. Не забилась в угол, не стала театрально заламывать руки и рыдать, как это обычно описывают в дешевых романтических книжках. Она даже не повернула головы в нашу сторону. Аврора просто смотрела перед собой абсолютно пустым, остекленевшим взглядом.
Клиническая апатия. Глубочайшая депрессия. Защитная реакция психики, которая не справилась с чудовищной травмой и просто отключила все эмоции, чтобы организм мог банально выжить. Я видела такое у женщин, переживших страшное насилие.
- Аврора, - голос Мстислава неуловимо изменился.
Из него мгновенно ушел тот ледяной, распиливающий металл, которым он чеканил слова в своем кабинете. Появилась почти скрытая, хриплая осторожность человека, ступающего по тонкому льду. Он любил сестру. Это было очевидно.
- Я привел человека. Она осмотрит тебя.
Девушка не моргнула. Лишь ее тонкие пальцы, мертвой хваткой вцепившиеся в деревянные подлокотники кресла, побелели в костяшках еще сильнее.
Мой мозг окончательно переключился в режим диагноста. Я забыла про свой порванный подол, про угрозу виселицы на рассвете и про холод, сковывающий суставы. Передо мной находился пациент. Очень сложный пациент.
Я шагнула к креслу, намеренно ступая чуть громче обычного, чтобы не напугать ее внезапным, бесшумным приближением.
- Не смей трогать ее своими грязными руками, - резко, угрожающе предупредил Мстислав, делая быстрый шаг наперерез. В его голосе снова зазвенела сталь.
- Замолчите и не мешайте, - бросила я, даже не обернувшись.
Это вырвалось автоматически. Мой фирменный баритон заведующей отделением, которым я двадцать лет пресекала истерики нервных родственников в коридорах реанимации. Я краем глаза заметила, как князь замер от такой беспрецедентной наглости, но мне было плевать. У меня была работа.
Я остановилась в полуметре от Авроры. Визуальный осмотр давал крайне паршивую картину. Землисто-серый цвет лица, ярко выраженная синюшность носогубного треугольника - верный признак кислородного голодания. Губы сухие, покрытые мелкими трещинами, что кричало о сильном обезвоживании. Девушка сидела, неестественно сгорбившись, инстинктивно пытаясь спрятать свой выпирающий из-под свободного домашнего платья живот.
Я задрала грязные, перепачканные уличной слякотью манжеты своего суконного лифа до самых локтей. Затем нащупала край нижней льняной сорочки - той самой, от которой пару часов назад зубами оторвала кусок для перевязки пуповины нищенки. Внутренняя сторона сорочки, плотно прилегавшая к телу, оставалась относительно чистой. Я вывернула этот лоскут ткани наизнанку, оборачивая им свои ладони, создавая импровизированный барьер между кожей пациентки и уличной инфекцией.
- Здравствуйте, Аврора, - спокойно, ровным тоном, без заискивания и омерзительного сюсюканья сказала я. - Меня зовут Зоя. Сейчас я просто положу руки вам на живот. Это не причинит боли. Дышите ровно.
Она не ответила, но и не отшатнулась, когда я приблизилась.
Я мягко, но уверенно приложила защищенные льном ладони к ее животу сквозь тонкую ткань платья. Пальцы привычно прощупали контуры. Высота стояния дна матки указывала примерно на двадцать восьмую-тридцатую неделю. Седьмой месяц. Плод располагался продольно, что уже было плюсом.
Но хуже всего была плотность тканей. Живот не был упругим и податливым, как положено при нормальном, здоровом течении беременности. Он был твердым, как бильярдный шар. Матка находилась в жесточайшем гипертонусе. Мышцы безостановочно спазмировались, сжимая нерожденного ребенка в каменных тисках.
Я аккуратно убрала руки и медленно выпрямилась, чувствуя, как протестующе хрустят замерзшие позвонки в пояснице. Обернулась к Мстиславу.
Князь стоял у двери, скрестив руки на груди. В неверном свете подрагивающих электрических ламп его профиль казался высеченным из темного мрамора. Он ждал моего вердикта, и в его черных глазах читалась абсолютная, спокойная готовность свернуть мне шею на месте, если я произнесу хоть одно слово не по делу.
Встреча двух прагматиков. Никаких слез, никаких мольб о пощаде.
- Она не доживет до родов, ваша светлость, - сухо, как на утреннем консилиуме, сообщила я.
Мстислав не дернулся. Не охнул. Но я увидела, как побелела и напряглась линия его квадратной челюсти.
- Объяснись.
- Ваша сестра задохнется в этом бархатном склепе задолго до того, как начнутся первые схватки, - я брезгливо обвела взглядом зашторенные окна. - У девочки сильнейший тонус матки. Это спазм гладкой мускулатуры. Из-за ее постоянно сгорбленной позы диафрагма сдавлена, легкие не раскрываются полностью. Ребенку банально не хватает кислорода. Добавьте сюда сильное обезвоживание. Если так пойдет дальше - через пару недель вы получите преждевременную отслойку плаценты и мертвого младенца. А следом - мертвую сестру от обширного внутреннего кровотечения.
Я излагала жестокие, голые факты, намеренно используя современную мне медицинскую терминологию. Я видела, как мозг Мстислава с пугающей скоростью обрабатывает информацию. Он пытался состыковать образ грязной уличной повитухи, торгующей сомнительными отварами, с женщиной, которая сейчас абсолютно хладнокровно, без капли суеверного бреда про сглаз и порчу, раскладывала перед ним физиологию процесса. Мои слова звучали слишком логично, чтобы быть шарлатанством.
- Что нужно делать? - его голос стал еще тише, но в этой обманчивой тишине звенела концентрированная власть.
- Мне нужны условия, князь, - я вздернула подбородок, игнорируя саднящую боль в шее, и посмотрела ему прямо в глаза. - Вы вытащили меня с улицы, повесили над моей головой ордер на казнь и ждете чуда. Я сделаю это чудо. Но я не работаю со связанными руками.
Он чуть заметно наклонил голову, словно прислушиваясь к интонациям моего голоса.
- Слушаю.
- Первое, - я загнула заледеневший палец. - Неограниченный счет в городских аптеках Златограда на мое имя. Я не собираюсь лечить княжну заговорами на полную луну и сушеными лягушками. Мне понадобятся нормальные препараты, магнезия, чистый спирт и химические реактивы.
- Допустим, - кивнул он.
- Второе. Абсолютная, безоговорочная власть над всей прислугой в этом крыле дома.
- Власть? - Мстислав скептически приподнял бровь, словно я потребовала ключи от императорского казначейства.
- Именно, - отрезала я. - Если я говорю принести десять ведер кипятка и вымыть полы - ваши люди несут кипяток бегом, а не идут спрашивать разрешения у вашей экономки или у вас лично. В акушерстве счет иногда идет на секунды, и я не потерплю саботажа от челяди, которая будет брезговать подчиняться уличной девке. Третье - гарантии моей личной безопасности. Меня не должны искать жандармы, меня не должны вытащить отсюда за шкирку и бросить в тюрьму до тех пор, пока ваша сестра благополучно не разрешится от бремени.
Тишина в комнате стала почти осязаемой. Аврора продолжала смотреть в стену, словно наш тяжелый разговор происходил в другой вселенной.
Князь Патронов медленно расцепил руки. Он отлепился от двери и шагнул ко мне. Ближе, чем требовали строгие рамки приличия того времени. Запах его табака смешался с запахом моей крови и мокрой, грязной шерсти. Он смотрел на меня сверху вниз, пытаясь найти в моих глазах хоть каплю блефа или паники. Но там была только глухая, железобетонная уверенность хирурга, знающего себе цену.
- Сделка принята, Зоя, - ровно, без эмоций произнес Мстислав. - У тебя будет все, что ты просишь. Бюджет, прислуга, защита. Но запомни раз и навсегда. Если ты ошибешься, если с ее головы упадет хоть один волос по твоей вине, или если ты попытаешься сыграть в свои старые игры с шантажом...
- Вы спустите с меня шкуру, я помню концепцию, - перебила я его, не в силах больше терпеть эту пафосную прелюдию.
Дрожь в моем теле становилась невыносимой. Зубы все-таки лязгнули друг о друга. Мстислав осекся. В его черных глазах мелькнуло что-то похожее на раздраженное изумление. Ему явно не привыкать было к людям, которые падали в обморок от одного звучания его голоса, а не перебивали на полуслове.
- В таком случае, ваша светлость, давайте начнем с моих базовых потребностей, - я опустила взгляд на пол.
Вокруг моих растоптанных, изодранных ботинок на дорогом паркете уже образовалась приличная лужа грязной воды, обильно натекшей с подола юбки.
- Сделка сорвется, если к утру я слягу с тяжелейшей пневмонией, - прагматично констатировала я, обхватив себя руками за плечи. - Я живой человек, а не железный механизм из ваших часов. Мне нужна горячая вода. Много воды. Самое жесткое щелочное мыло, которое найдется на ваших кухнях. Чистая одежда без этого чертова стального корсета, который ломает мне ребра. И горячий, крепкий мясной бульон. Сейчас же.
Мстислав посмотрел на лужу, затем перевел взгляд на мое посиневшее от холода лицо и побелевшие губы. Уголок его рта едва заметно дрогнул в короткой усмешке. Он впервые оценил мою наглость не как дерзость уличной базарной бабы, а как расчетливую логику выживания.
- Идем, - коротко скомандовал он.
Мы вышли из комнаты Авроры. Мстислав провел меня на десять шагов дальше по темному коридору и толкнул соседнюю дверь. Это была небольшая, но светлая спальня, смежная с покоями княжны. Очевидно, комната для компаньонки или сиделки.
- Располагайся здесь. Все, что ты просила, принесут через четверть часа.
Я молча кивнула, проходя внутрь. Сил на светские расшаркивания не осталось. Все, чего я сейчас хотела - это содрать с себя мокрый, ледяной панцирь суконного платья и смыть с кожи чужую кровь.
Мстислав не стал задерживаться. Он вышел в коридор и потянул за собой тяжелую створку двери.
Я стояла посреди комнаты, чувствуя, как ноют стертые запястья, когда раздался сухой, деловой звук. Щелчок проворачивающегося в скважине ключа.
Мстислав Патронов обеспечит меня горячей водой, мылом и едой. Он дал мне власть в этом крыле и бюджет. Но он ясно дал понять - я все еще его пленница. Золотая клетка захлопнулась, и игра началась всерьез.
Я криво улыбнулась своему растрепанному отражению в мутном оконном стекле.
Ну что ж, князь. Посмотрим, чья медицина окажется сильнее.
С трудом развязав непослушными, ледяными пальцами первый узел на мокром лифе, я стала ждать воду. Я намеревалась выжить. А завтра утром этот сонный, пыльный дом проснется по моим правилам. И им это очень не понравится.
Глава 4
Тот, кто додумался вшивать стальные пластины в женское нижнее белье, определенно заслуживает отдельного котла в аду. Причем с кипящей щелочью. Эта абсолютно будничная, циничная мысль монотонно пульсировала в моей голове, пока я ждала обещанного.
Щелчок тяжелого замка раздался ровно через пятнадцать минут. В комнату молча, не поднимая глаз, вошли двое крепких слуг в одинаковых ливреях. Один внес тяжелую медную лохань и два объемных ведра, от которых шел густой пар. Второй поставил на небольшой столик стопку сложенной одежды, кусок темного мыла и поднос с накрытой крышкой глубокой тарелкой. Как только за ними закрылась дверь, я заставила свое заледеневшее, непослушное тело двигаться.
Никакого чудесного исцеления по мановению волшебной палочки не произошло. Стянуть с себя мокрую, пропитанную уличной грязью и чужой кровью суконную юбку оказалось задачкой на выносливость. Ткань стояла колом, весила целую тонну и цеплялась за икры, вытягивая последние крупицы тепла. Когда я, наконец, расправилась с архаичной шнуровкой жесткого корсета, из груди вырвался хриплый, болезненный стон. Ребра ныли так, словно по ним прошлись кувалдой. Изорванная нижняя сорочка, от которой я вчера отгрызла кусок ткани, полетела на пол следом.
Я опустилась на колени перед лоханью. Горячая вода обожгла растертые грубым ремнем конвоиров запястья, заставив меня до скрипа стиснуть зубы. Разбитая на улице нижняя губа пульсировала в такт учащенному сердцебиению. Я взяла кусок жесткого, пахнущего едкой золой щелочного мыла и принялась методично, почти остервенело оттирать руки. Кожа под бурой коркой засохшей крови нищенки была бледной, чужой, но сейчас она подчинялась моим приказам. Я терла пальцы, ладони и предплечья до красноты, вымывая из-под ногтей малейшие следы уличной инфекции. Вода в лохани стремительно приобретала грязно-розовый оттенок.
Смыв с себя основную грязь и кое-как обтеревшись жестким льняным полотенцем, я подошла к стопке одежды. Никаких шелков, кружев или роскошных бархатных платьев, в которые так любят наряжать барышень в дамских романах. Мстислав Патронов был опасным человеком, но он был прагматиком. Мне принесли униформу сиделки - закрытое, глухое платье из плотного серого хлопка и чистую нижнюю сорочку. Самым главным плюсом этого спартанского наряда было полное отсутствие корсета. Я натянула чистое белье и серое платье, застегнула мелкие пуговицы под самое горло и впервые за этот бесконечный день сделала нормальный, глубокий вдох полной грудью.
На подносе обнаружился обжигающе горячий, наваристый говяжий бульон с толстым куском ржаного хлеба. Я ела механически, не чувствуя вкуса, просто используя еду как жизненно необходимое топливо. Желудок, сведенный спазмом, сначала воспротивился, но теплая жидкость сделала свое дело. Мне нужно было запустить правильный теплообмен и остановить крупную дрожь от переохлаждения, которая все еще бродила где-то в мышцах спины.
Только после этого я позволила себе подойти к мутному зеркалу над медным умывальником. На меня смотрела Зоя Покудова. Тридцать лет, темные волосы, в которых до сих пор путались колтуны, заострившиеся скулы, нездоровая бледность и наливающийся синевой кровоподтек на подбородке. Но глаза были моими. Тяжелый, оценивающий взгляд сорокапятилетней заведующей отделением экстренной хирургии. Пациент номер один - то есть я сама - стабилизирован. Угроза скоротечной пневмонии миновала.
За узким окном стремительно сгущались ранние сумерки. День, вместивший в себя автомобильную аварию в моей прошлой жизни, уличные роды, арест и сделку с министром тайной полиции, подошел к концу. Адреналин окончательно покинул кровь, оставив после себя оглушающую слабость. Я едва успела добраться до узкой кровати, как провалилась в глухую, лишенную сновидений черноту.
Утро следующего дня встретило меня суровой физиологической расплатой. На вторые сутки после побоев мышцы всегда болят сильнее. Я поднялась, поморщившись от рези в ободранных о брусчатку коленях - за ночь они покрылись плотными стягивающими корками и теперь протестовали при каждом шаге. Волосы удалось кое-как расчесать найденным на столике деревянным гребнем и туго стянуть на затылке в строгий, практичный узел.
Режим "главврача" активировался без усилий. Я вышла в коридор, намереваясь немедленно начать обход и направиться в покои моей главной пациентки, но путь мне преградила весьма внушительная преграда.
Это была старшая экономка. Дородная, затянутая в темное шерстяное платье женщина с тяжелым взглядом и массивной связкой ключей на поясе, которые недовольно позвякивали при каждом ее движении. Она смотрела на меня так, словно я была куском заразной слизи, случайно прилипшим к ее безупречному, натертому мастикой паркету. Вчера она видела, в каком виде меня приволокли к князю конвоиры, и теперь всем своим видом демонстрировала, что уличной девке не место среди приличных людей.
- Аграфена, - я не спрашивала, я констатировала факт, без труда вытащив имя из списка прислуги, который Мстислав вскользь упомянул вчера. - Отлично, вы-то мне и нужны.
Экономка надменно вздернула подбородок, демонстративно скрестив руки на необъятной груди.
- Слушаю внимательно.
- Мне нужно десять ведер крутого кипятка, прямо сейчас. Три куска вашего самого агрессивного щелочного мыла. И бутыль хлорной извести, она же карболка. Найдете в кладовых или пошлете кучера в ближайшую аптеку за мой счет. Затем отправите в левое крыло трех самых крепких девок. Пусть снимут эти жуткие бархатные портьеры в комнате княжны, выбьют ковры во дворе и вымоют полы с кислотой.
Аграфена не сдвинулась с места. Ее губы презрительно искривились, оголив неровные зубы. Она медленно сунула руку в глубокий карман своего накрахмаленного передника, достала оттуда две серые, влажные половые тряпки и брезгливо швырнула их прямо мне под ноги.
- Господское добро портить не дам, - процедила она сквозь зубы. - Нечего тут свои грязные уличные порядки наводить. Твое дело - сидеть в углу, подавать княжне водицу и помалкивать. А приказывать тем, кто служит благородному роду Патроновых двадцать лет, ты не смеешь, шалава. Подбери тряпки и иди вытирай пыль сама, раз такая чистоплотная.
Я не покраснела от возмущения. Не стала топать ногой, кричать о своих широких полномочиях или, упаси боже, бежать в кабинет к князю Мстиславу с жалобами на непокорную челядь. Если ты не можешь самостоятельно выстроить иерархию в собственном отделении - никакой главврач тебе не поможет.
Я неспеша перешагнула через брошенные тряпки, приблизилась к Аграфене вплотную, безжалостно нарушая ее личное пространство, и посмотрела ей прямо в глаза. Мой мозг, словно отлично настроенный картотечный шкаф, услужливо выдвинул нужный ящик из архивов памяти старой Зои. Повитуха-шантажистка знала слишком много о темной, неприглядной изнанке этого города.
- Если через десять минут здесь не будет кипятка и карболки, Аграфена, - мой баритон звучал тихо, предельно буднично, без малейшей угрожающей хрипотцы, и от этого становился еще страшнее. - Я лично доложу князю Патронову, какому именно ростовщику в кривом переулке Заречья вы месяц назад заложили два серебряных соусника из малого столового сервиза. Те самые, с фамильными вензелями.
Экономка перестала дышать. Вся ее надменность, вся аристократическая спесь, нажитая годами службы в богатом доме, слетели в одно мгновение, оставив только липкий, животный ужас.
- Уверена, следователи Особой Канцелярии найдут квитанцию в долговой книге ростовщика за пару часов, - продолжила я, не отрывая от нее ледяного взгляда. - А за воровство у министра тайной полиции, насколько я знаю местное судопроизводство, просто так не увольняют. За это отправляют в подвалы на Литейном. Я достаточно понятно излагаю свои требования к уборке?
Аграфена покрылась смертельной, пепельно-серой бледностью. Она судорожно сглотнула, не в силах вымолвить ни слова в свое оправдание, только часто-часто закивала.
- Время пошло, - сухо отрезала я и отвернулась, направляясь к покоям Авроры.
Авторитет был установлен. Никакой магии, никаких внезапных озарений - просто чистый управленческий прагматизм и вовремя использованный чужой компромат.
Санитарная буря разразилась спустя четверть часа. Напуганные шепотками и побледневшей экономкой, служанки носились по левому крылу как ошпаренные. Я стояла посреди спальни Авроры и безжалостно руководила процессом разрушения этого бархатного склепа.
- Снимайте портьеры! Все до единой! - командовала я, когда две молодые горничные, с опаской балансируя на стремянках, отстегивали тяжелый зеленый бархат от карнизов.
Как только многослойная ткань с глухим стуком рухнула на пол, в комнату ворвался бледный, но живой утренний свет. В лучах осеннего солнца стало отчетливо видно, сколько пыли висело в застоявшемся воздухе. Это был не просто мусор, это был идеальный, теплый инкубатор для бактерий, вызывающих смертельную родильную горячку.
Я не стояла в стороне, как барыня. Я лично проверяла температуру воды в ведрах, заставляя девок мыть руки в щелочи по самый локоть, прежде чем они брались за чистое, прокипяченное постельное белье. Я жестко пресекала их суеверные вздохи и косые взгляды. Плинтуса, подоконники и деревянные панели стен нещадно оттирались раствором хлорной извести. Затхлый аромат сухой лаванды и тяжелого человеческого страха стремительно отступал, вытесняемый резким, больничным, до рези в глазах чистым запахом карболки.
Аврора все это время сжималась в своем глубоком кресле. Она обхватила руками большой, неестественно твердый живот и ошарашенно наблюдала за тем, как ее унылый кокон уничтожается безжалостной рукой чужой женщины.
Когда полы просохли, а комната стала выглядеть как палата образцового хирургического госпиталя, я жестом выслала измотанную прислугу вон. Закрыла дубовую дверь.
Тишина теперь была другой. Не давящей, а звонкой.
Я пододвинула простой деревянный стул и села прямо напротив княжны. Близко, но не пересекая невидимую границу угрозы. Наши глаза оказались на одном уровне. Я не стала нависать над ней, как это делали столичные светила, и не стала лицемерно сюсюкать, как сиделки.
- Пыли больше нет, Аврора, - произнесла я ровно. - Здесь чисто и безопасно. Инфекция сюда не доберется.
Она не ответила, но ее воспаленные ресницы дрогнули. Девушка сидела сгорбившись, инстинктивно пытаясь спрятать свой живот, словно он был главной причиной всех ее бед.
- А теперь послушайте меня внимательно, - я подалась чуть вперед, опираясь руками о свои колени. - Когда вы так сидите, вы физически сжимаете собственную диафрагму. Ваши легкие не раскрываются даже наполовину. Вы банально не даете кислороду поступать в кровь. Вашему ребенку там, внутри, сейчас совершенно нечем дышать. И поэтому ваши мышцы сводит глухой судорогой. Тяжелая матка давит на вены, нарушая кровоток.
Я говорила с ней как со взрослой. Как с полноправной пациенткой, которая имеет право знать, что именно происходит с ее телом. Я видела, как в пустом, остекленевшем взгляде Авроры мелькнула первая искра осмысленности. Слово "ребенок" заставило ее тонкие пальцы сильнее впиться в ткань домашнего платья.
- Расправьте плечи, - приказала я мягко, но настойчиво. - Обопритесь на спинку кресла. Вот так. А теперь вдохните. Глубоко. До самого низа живота. Вместе со мной. Вдох.
Я шумно, показательно втянула носом воздух, пахнущий свежим антисептиком.
Аврора на секунду замерла. Затем ее грудная клетка неуверенно, со скрипом приподнялась. Она сделала первый за долгие недели нормальный, не поверхностный вдох.
- Выдох, - скомандовала я. - И еще раз. Вдох.
Под влиянием моего ровного, лишенного паники и липкой жалости голоса, ее напряженные плечи начали медленно опускаться. Сгорбленная спина выпрямилась, упираясь в обивку кресла. Я аккуратно, предварительно показав ей свои чистые, пахнущие мылом руки, положила ладони на ее живот поверх платья.
Буквально через пару минут правильного, размеренного дыхания я почувствовала крошечное, почти незаметное для обывателя, но очевидное для опытного акушера изменение. Каменный гипертонус матки неуверенно дрогнул. Спазмированные мышцы стали чуть мягче. Ткани наконец-то получили долгожданный кислород.
- Вот так, - констатировала я, убирая руки. - Мы справимся.
Психологический контакт был установлен. Лечение началось.
В этот момент в коридоре раздались гулкие, уверенные мужские шаги. Я подняла голову от пациентки.
В распахнутую дверь спальни вошел Мстислав Патронов. Его темный сюртук, как всегда, сидел безупречно, а холодный взгляд мгновенно просканировал залитую светом комнату, безошибочно отмечая отсутствие портьер и выпрямленную спину сестры. Но пришел он не один.
Следом за князем в покои шагнул высокий, статный мужчина лет тридцати пяти. В одной руке он держал дорогой кожаный медицинский саквояж с начищенными медными замками, а другой - судорожно прижимал к лицу белоснежный батистовый платок, откровенно брезгливо морщась.
- Боже правый, Мстислав, - раздраженно протянул незнакомец, обводя комнату возмущенным взглядом. - Что за средневековое варварство? Здесь несет хлорной кислотой и щелочью так, словно мы находимся в анатомическом театре для бродяг, а не в спальне вашей сестры!
Арена была готова. Медицинский диспут обещал быть жарким.
Глава 5
Конфликт двух медицинских эпох стоял прямо передо мной, был одет в безупречный суконный костюм и отчетливо пах дорогим лавровым одеколоном.