- -
- 100%
- +
Любое, даже самое монументальное и величественное здание начинает разрушаться с микроскопической трещины в фундаменте. Главное – вовремя ее заметить. Я всегда гордилась своим умением видеть скрытые изъяны. В конце концов, до того как стать просто «женой гениального Александра Чернова», я была очень хорошим архитектором-реставратором. Я умела читать трещины на фасадах, понимала язык усталости металла, знала, как именно осыпается историческая штукатурка под гнетом времени и человеческого равнодушия. Но, как оказалось, в собственном браке я проглядела тот самый критический момент, когда несущие конструкции превратились в труху, оставив после себя лишь красивую, глянцевую оболочку.
Дождь лил с самого раннего утра. Холодный, мелкий, методичный, он был типичным для конца октября в нашем элитном поселке Хвойный берег. Здесь, среди вековых сосен и тяжелых, свинцовых озер, природа всегда казалась слегка подавляющей, словно напоминала жителям дорогих особняков, кто тут настоящий хозяин.
Дворники моего кроссовера размеренно смахивали воду с лобового стекла, разрезая серую пелену. Я припарковалась на служебной стоянке частной клиники «Авиценна», заглушила мотор и несколько секунд просто сидела в тишине салона, вслушиваясь в барабанную дробь капель по металлической крыше.
На пассажирском сиденье лежал плотный бумажный конверт без обратного адреса. Всего пару часов назад курьер от частного детектива передал мне его прямо в руки. Внутри лежали они – зернистые, сделанные издалека фотографии моего Саши и какой-то худенькой девчонки у входа в дешевый придорожный мотель.
Я смотрела на эти снимки утром и физически не могла поверить своим глазам. Мой мозг, привыкший во всем искать структуру и логику, категорически отказывался принимать эту уродливую картину. «Это ошибка. Какая-то рабочая поездка, нелепое совпадение. Может, это пациентка, которой нужна была конфиденциальная помощь?» – твердила я себе. Отрицание – сильнейшая анестезия. Тридцать пять лет брака невозможно перечеркнуть стопкой глянцевой бумаги. Мне нужен был повод войти к нему в кабинет в разгар рабочего дня. Просто посмотреть в его глаза, услышать его голос, чтобы эта паранойя окончательно развеялась.
Поэтому рядом с проклятым конвертом в подстаканнике стоял дорогой стальной термостакан. Внутри плескалась Гватемала Антигуа, любимый сорт кофе моего мужа. Маленький, ни к чему не обязывающий сюрприз. Забота, возведенная за десятилетия совместной жизни в безусловный рефлекс.
Я поправила воротник мягкого бежевого кашемирового пальто и бросила короткий взгляд в зеркало заднего вида. Шестьдесят лет. Звучит как окончательный приговор для тех женщин, кто панически боится времени, но я своего возраста никогда не стыдилась. Ухоженное лицо без следов панического вмешательства пластических хирургов, спокойный, ясный взгляд карих глаз, аккуратная короткая стрижка. Я знала себе цену. Мы с Александром выстроили этот фасад вместе, кирпичик за кирпичиком, пожертвовав многим, в том числе и моей карьерой.
Я взяла горячий стакан и вышла под косой дождь, привычным движением раскрыв широкий зонт. Воздух мгновенно обжег лицо сыростью. Он пах мокрой шерстью моего пальто, прелой сосновой хвоей и едва уловимой, благородной горечью гватемальских зерен, пробивающейся сквозь плотный клапан стакана.
Служебный вход «Авиценны» встретил меня привычным комфортным теплом и почти осязаемой, стерильной тишиной. У меня был бессрочный магнитный пропуск. Как-никак, эта клиника строилась во многом на сбережения моего покойного отца. Саша всегда был блестящим врачом, но никудышным бизнесменом на старте. Это я уговорила отца поверить в него. Я сама чертила план реконструкции этого здания, выбирала каждую плитку, каждый светильник. Но Саша с годами научился виртуозно обходить этот факт в своих многочисленных интервью, предпочитая говорить исключительно о личном гении.
В коридорах административного крыла не было пациентской суеты. Здесь всегда пахло по-особенному, этот запах был визитной карточкой Сашиного бизнеса: выверенная смесь свежего озона от работающих бактерицидных ламп, дорогой полимерной мастики, которой до зеркального блеска натирали светлый керамогранит, и едва уловимого шлейфа люксового мужского парфюма.
Я приветливо кивнула дежурной медсестре на посту. Молоденькая девочка улыбнулась мне в ответ – вежливо, но как-то слишком суетливо, нервно перебирая бланки на стойке и старательно пряча глаза. Тогда я списала ее поведение на обычную рабочую усталость. Теперь понимаю: она прекрасно знала, что происходит за дверями кабинета главврача.
Его личная цитадель находилась в самом конце правого крыла. Мои шаги по идеальному полу звучали глухо, скрадываемые мягкой подошвой удобных замшевых лоферов. Я шла и предвкушала, как сейчас без стука открою массивную дверь, как Саша удивленно оторвется от историй болезней. Как он снимет очки в тонкой золотой оправе, устало потрет переносицу и скажет своим фирменным, глубоким бархатным баритоном: «Юленька, родная, ты моя спасительница».
Но я не дошла до его двери буквально пары метров.
Смежная дверь, ведущая из ординаторской прямо в кабинет Александра, оказалась приоткрыта на пару ладоней. Узкая, острая полоска желтоватого света падала на пол темноватого коридора, разрезая идеальный керамогранит пополам. Я протянула руку к ручке, намереваясь потянуть створку на себя, но замерла, словно натолкнувшись на невидимую бетонную стену.
Из щели донесся звук.
Этот звук категорически не вписывался в выверенную архитектуру элитной клиники. Он ломал ее идеальную, холодную геометрию. Ритмичный, влажный, пошлый скрип дорогой итальянской кожи. Я прекрасно знала этот скрип. Я сама выбирала этот диван в мебельном бутике Милана семь лет назад. Темно-коричневый, массивный, строгий, он должен был подчеркивать непоколебимый статус владельца.
Я сделала полшага вперед, задержала дыхание и заглянула в образовавшуюся щель.
В дешевых женских романах героини в такие моменты роняют подносы со стаканами, истерично кричат, бьют посуду или картинно сползают по стеночке, заливаясь слезами. Но мой мозг реставратора, годами тренированный на бесстрастную оценку ущерба, сработал совершенно иначе. Он просто щелкнул невидимым тумблером, мгновенно отключив все эмоции и переведя мое сознание в режим холодной, хирургической фиксации катастрофы.
Мой муж. Мой Александр Чернов, шестидесятидвухлетний респектабельный врач, меценат и столп местного общества, находился на этом самом миланском диване с Евой Подушкиной. Той самой девчонкой с фотографий детектива. Интерншей из отделения эстетической дерматологии, которой едва исполнилось двадцать четыре года. Детектив не ошибся. Моя иллюзия была уничтожена.
В увиденной сцене не было ни грамма кинематографической страсти. Это было уродливо в своей откровенной, гротескной физиологичности. Я смотрела на них и не чувствовала ничего, кроме ледяного отторжения к деталям.
Идеальная, всегда уложенная волосок к волоску седина Саши растрепалась, открывая блестящую от испарины кожу. Его лицо побагровело от натуги, а дыхание было прерывистым и тяжелым, с явной возрастной одышкой. Он кряхтел. Жалко, по-стариковски торопливо, словно пытался доказать кому-то – скорее всего, своему собственному увядающему эго – свою неоспоримую мужскую состоятельность.
Ева сидела к двери вполоборота, ее белый медицинский халат небрежно валялся на полу. С ее худенького, усыпанного мелкими, невыразительными родинками плеча сползла лямка бюстгальтера. Синтетическая, ядовито-розовая, откровенно дешевая деталь с торчащей ниткой. Мой муж, человек, который мог устроить скандал из-за неидеально отглаженной складки на рубашке или неправильно поданного вина, сейчас был абсолютно счастлив рядом с этой розовой дешевой синтетикой.
Но хуже всего был запах. Воздух в кабинете, который годами пах благородным деревом и Сашиным парфюмом с терпкими нотами сандала, теперь был безнадежно отравлен. Приторно-сладкий, липкий, тошнотворный запах клубничного вейпа намертво въелся в пространство. Он забивался в ноздри, полностью убивая благородную горечь гватемальского кофе, который я все еще держала в руках.
Термостакан остался намертво зажат в моих побелевших пальцах. Я не пролила ни единой капли.
Фундамент моего тридцатипятилетнего брака рухнул с оглушительным внутренним грохотом. Но фасад все еще стоял. Я не собиралась дарить им сцену ревности или радость открытого конфликта прямо сейчас. Я бесшумно отступила на шаг назад в полумрак коридора. Медленно, контролируя каждый мускул своего тела, чтобы не издать ни единого звука, развернулась и пошла обратно. Внешне – спокойная, элегантная жена владельца клиники. Внутри – ледяная, разрастающаяся пустота.
Дождь на улице тем временем превратился в сплошную, агрессивную серую стену. Я механически нажала кнопку на ключе, открыла машину, села за руль и аккуратно поставила стакан с нетронутым кофе в подстаканник. Нажала кнопку запуска двигателя. Мотор отозвался ровным гулом. На лобовом стекле, прямо под зеркалом заднего вида, ритмично замигал красный диод включившегося видеорегистратора.
Мой кроссовер плавно выехал с элитной стоянки, выруливая на извилистую, окруженную плотным лесом трассу Хвойного берега.
И вот тут меня накрыло. Шок работает как мощная местная анестезия, но когда ее действие стремительно заканчивается, боль бьет наотмашь, ломая ребра. Дыхание внезапно стало поверхностным и рваным. Воздуха в просторном кожаном салоне категорически не хватало.
Зрение сузилось до опасного туннельного состояния. В голове, как заезженная виниловая пластинка, начали биться по кругу детали увиденного. Влажный скрип кожи. Розовая синтетическая лямка. Приторный клубничный дым. Мой безупречный муж. Моя абсолютная верность. Все это было стерто в порошок.
Я бросила полный ярости взгляд на пассажирское сиденье, где лежал проклятый конверт от детектива. Схватив его дрожащей рукой, я с силой швырнула его на приборную панель. Клапан открылся, и глянцевые фотографии рассыпались по салону.
– Я вас уничтожу! – мой собственный голос сорвался на хриплый, первобытный крик, больно царапая пересохшее горло. Я с силой ударила ладонью по рулю. – Я все знаю! Будь ты проклят, Саша!
Красный огонек регистратора бесстрастно фиксировал каждое мое слово. Я инстинктивно надавила на педаль газа. Тяжелая машина послушно рванула вперед. Стрелка спидометра поползла вверх: семьдесят, восемьдесят, девяносто. Для мокрой, извилистой и усыпанной осенними листьями дороги это было критически быстро.
Слезы, которых не было в клинике, вдруг подступили едким спазмом, ослепляя меня. Я попыталась смахнуть их тыльной стороной ладони, на долю секунды потеряв концентрацию.
Очередной крутой поворот вынырнул из пелены дождя слишком резко.
Яркий, слепящий свет фар вылетевшего из-за поворота огромного грузовика, водитель которого решил срезать угол по встречной полосе, ударил по глазам. Тяжелая металлическая решетка радиатора неслась прямо на меня.
Рефлексы тела сработали быстрее онемевшего разума. Я изо всех сил, впечатывая педаль в пол, ударила по тормозам и резко выкрутила руль вправо, уходя от лобового столкновения.
Шины истошно завизжали, скользя по мокрому асфальту, потерявшему сцепление. Мой кроссовер ушел в неконтролируемый, страшный занос. В воздухе белым веером взметнулись разлетевшиеся с панели фотографии из мотеля. Мир за окном закружился в чудовищной центрифуге. Огромный, шершавый ствол вековой сосны вырос перед капотом с неотвратимостью пули.
Касательный, но зубодробительный по своей силе удар пришелся на левую переднюю стойку. Металл смялся с отвратительным звуком разрываемой фольги. Меня с чудовищной силой швырнуло вперед и вбок. С оглушительным, похожим на пистолетный выстрел хлопком сработали подушки безопасности, ударяя по лицу жестким белым куполом.
Звон осыпающегося каленого бокового стекла длился, казалось, целую вечность. Острый осколок чиркнул по виску, обжигая кожу огненной болью. А затем грохот рвущегося металла сменился гудящей, звенящей пустотой. Машина остановилась, накренившись на обочине.
Сквозь разорванную, вмятую в салон дверь ворвался ледяной ветер. Сознание начало медленно меркнуть. Последнее, что четко зафиксировал мой угасающий мозг перед тем, как окончательно потерять связь с реальностью, был невыносимо острый запах растертой сосновой смолы. Он смешался с густым, теплым и железистым привкусом собственной крови на моих разбитых губах.
Где-то вдалеке, за плотной пеленой безразличного дождя, непрерывно и тоскливо гудел заклинивший клаксон, пока этот звук окончательно не растворился в абсолютном, звенящем ничто.
Глава 2.
Я всегда считала, что человеческая память похожа на несущую конструкцию старинного особняка. Как архитектор-реставратор, я десятилетиями работала с хрупкостью прошлого. Я знала, как бережно нужно снимать слои потемневшей краски, чтобы добраться до первоначальной фрески, как ювелирно укреплять рассыпающуюся кирпичную кладку, чтобы историческое здание не рухнуло под тяжестью собственного веса. Воспоминания – это кирпичи, из которых мы по крупицам строим самих себя. Но сейчас, застряв в вязкой, удушливой полутьме между сном и реальностью, я с леденящей ясностью осознала: в моем собственном фундаменте зияла сквозная, черная дыра.
Возвращение в сознание не было похоже на внезапную вспышку света или кинематографический вздох. Оно наваливалось тяжело, словно меня медленно, методично придавливало бетонной плитой. Первыми сквозь толщу небытия прорезались звуки. Монотонный, раздражающе-правильный писк кардиомонитора отсчитывал удары моего сердца, сливаясь с тихим гулом приточной вентиляции.
Затем пришел запах. Он был агрессивно стерильным, колючим. Резкий дух хлоргексидина, медицинского спирта и холодного озона от работающих бактерицидных ламп намертво вытеснил все остальные ароматы мира. Никакой прелой осенней хвои. Никакого дождя. Никакой горечи кофейных зерен. Только химическая, безжизненная чистота.
Тело казалось чужим, отлитым из неподъемного свинца. Я попыталась сглотнуть, но язык намертво присох к небу, а горло отозвалось наждачной сухостью. Левый висок пульсировал тупой, горячей болью, кожа там была неестественно стянута – я физически чувствовала жесткие узлы хирургических нитей. Каждое, даже самое поверхностное дыхание отдавалось тупым скрежетом в грудной клетке, словно по ребрам прошлись кувалдой.
– Показатели стабилизировались, – произнес где-то сбоку тихий женский голос, шурша бумагами. – Она выходит из медикаментозного сна, Александр Викторович. Вы можете подойти, только умоляю, не утомляйте ее. Ей нужен абсолютный покой.
Я с колоссальным трудом разомкнула тяжелые веки. Режущий, холодный свет ударил по глазам, заставив меня болезненно поморщиться. Зрение фокусировалось рывками. Сначала я увидела матовый белый потолок. Затем – дорогие стеновые панели из светлого дерева и встроенные итальянские светильники. Злая, горькая ирония ударила под дых: я узнала эту ВИП-палату. Три года назад я лично выбирала эти светильники по каталогам, когда проектировала дизайн правого крыла клиники «Авиценна». Я очнулась в клетке, которую построила собственными руками.
Свет заслонила мужская фигура.
– Юленька… – голос сорвался на хриплый, надломленный полушепот.
Мой муж. Александр. Человек, с которым мы кирпичик за кирпичиком выстроили тридцать пять лет совместной жизни.
Я сфокусировала на нем мутный взгляд и внутренне вздрогнула. Мой всегда безупречный, лощеный Саша, который мог устроить холодный разнос домработнице за неидеально отглаженную складку на брюках, выглядел сейчас как человек, чудом выживший в катастрофе. Его густая серебристая шевелюра, предмет его особой гордости, безнадежно растрепалась. Под глазами залегли глубокие, болезненные тени от бессонницы, аристократичный подбородок порос колючей седой щетиной. Дорогая голубая сорочка – та самая, которую я привезла ему из Рима прошлой весной – была расстегнута на три пуговицы, галстука не было, а рукава небрежно закатаны. Он выглядел измученным, постаревшим лет на десять и абсолютно, тотально несчастным.
Он осторожно опустился на край моей кровати, словно боясь, что матрас подо мной может провалиться от лишнего движения. Его большие, теплые руки обхватили мою ладонь, лежащую поверх жесткого казенного одеяла.
– Господи, родная моя. Ты со мной. Ты вернулась, – он прижался сухими губами к моим костяшкам, и я почувствовала обжигающую влагу на своей коже. Он плакал. Искренне, глубоко, без театральных всхлипов.
Мой мозг, годами натренированный на холодную оценку обстоятельств, бесстрастно зафиксировал эту сцену. Логика твердо диктовала свои правила: передо мной любящий мужчина, который едва не потерял свою жену. Он спас меня. Он не отходил от моей постели ночами.
– Пить… – хрипло выдавила я. Звук собственного голоса показался мне чужим и жалким, похожим на шелест сухой листвы.
Александр мгновенно отстранился, уловив просьбу быстрее, чем я закончила слово. Он схватил со стеклянной прикроватной тумбочки стакан, заботливо вставил пластиковую трубочку и поднес к моим растрескавшимся губам. Обычная фильтрованная вода казалась сейчас самым вкусным, самым ценным, что я когда-либо пробовала.
– По чуть-чуть, милая, не торопись, – его бархатный баритон обволакивал, убаюкивал, погружая в иллюзию абсолютной безопасности. Он мягко поправил подушку под моей головой. – У тебя сотрясение мозга, ушиб грудной клетки и рваная рана на виске от бокового стекла. Но худшее позади. Мои лучшие хирурги сделали всё идеально. Шрама почти не останется, обещаю.
Я откинулась обратно на подушки, часто и тяжело дыша. Вода смочила горло, но ясности ума не прибавила.
– Саша… что случилось? – слова всё еще давались с огромным трудом. – Я не помню. Как я… машина?
Он тяжело вздохнул, и в этом вздохе было столько виртуозно отыгранной усталости, что я почти почувствовала укол вины за то, что заставляю его заново переживать этот кошмар.
– Авария, Юля, – он снова накрыл мою ладонь своей. Его большой палец начал медленно, успокаивающе поглаживать мою кожу. – Жуткая, нелепая авария. Ты ехала по трассе нашего Хвойного берега. Был ливень, видимость практически нулевая. На дорогу из леса выскочил лось. Ты попыталась уйти от лобового столкновения, резко выкрутила руль вправо, и кроссовер вынесло на обочину прямо в ствол старой сосны.
Он замолчал на секунду, его лицо исказила красноречивая гримаса боли. Он всегда умел делать так, чтобы чужая трагедия – даже моя собственная – слегка вращалась вокруг его личных страданий.
– Если бы ты знала, что я пережил, когда мне позвонили из дежурной части, – глухо продолжил муж, глядя мне прямо в глаза. – Я приехал туда раньше скорой помощи. Увидел твой смятый всмятку металл… Думал, что мое сердце там же, на этой мокрой дороге, и остановится. Но теперь всё хорошо. Ты в моей клинике. Под моей защитой.
Лось. Дождь. Визг тормозов. Удар.
Я закрыла глаза и попыталась обратиться к своему внутреннему архиву. Я словно шла по коридорам собственной памяти, открывая нужные двери. Вот мое детство. Вот студенческие годы на архитектурном факультете. Вот рождение нашей дочери Марины, первые бессонные ночи. Вот мне исполняется шестьдесят, и мы с Сашей празднуем мой юбилей в ресторане у озера. Это было в конце сентября. Я помнила вкус лимонного тарта, который мы тогда заказали.
А потом коридор резко обрывался.
Там, где должен был быть октябрь, зияла глухая, непроницаемая бетонная стена. Я не помнила дождя. Не помнила огромного лося на трассе. Не помнила, какую куртку я надела в то утро, куда и зачем вообще ехала. Последнее четкое, осязаемое воспоминание – как я выбирала образцы шероховатого керамогранита для новой террасы нашего дома, сидя в плетеном кресле с чашкой зеленого чая.
Ужас осознания накрыл меня не мгновенным взрывом паники, а медленным, парализующим ледяным приливом. Ретроградная амнезия. Мой мозг просто вырезал целый месяц моей жизни, оставив меня совершенно безоружной перед этой больничной реальностью. Я не помнила ни единого дня из последних четырех недель. Я была абсолютно пуста, как отформатированный жесткий диск.
– Саша, – мой голос предательски задрожал, несмотря на все попытки сохранить лицо. – Я ничего не помню. Совсем ничего. Какой сейчас месяц?
– Конец октября, милая, – он подался вперед, его лицо оказалось совсем близко к моему. В его глазах плескалось море сочувствия. – Умоляю, не паникуй. Володя Фиалков предупреждал, что из-за черепно-мозговой травмы и сильнейшего шока возможны временные провалы. Твоя психика просто заблокировала воспоминания о боли, чтобы спасти тебя. Это защитный механизм.
Он говорил это так уверенно, так мягко, словно читал лекцию испуганному первокурснику. Он всегда любил выступать в роли непогрешимого авторитета.
– Всё вернется? – спросила я, вглядываясь в его умные, карие глаза, пытаясь найти в них точку опоры.
– Даже если нет – это совершенно не имеет значения, – Александр ласково улыбнулся, и в уголках его глаз собрались привычные лучики морщин. – Главное, что ты жива. Мы напишем новые воспоминания, еще лучше прежних. Тебе сейчас категорически нельзя нервничать, Юленька. Тебе нужен только покой и медикаментозная поддержка. Я обо всем позабочусь. Я всегда буду рядом.
Он наклонился еще ниже, чтобы поцеловать меня в лоб. Его свободная рука легла мне на щеку, большой палец мягко мазнул по скуле, задевая край жесткого белого бинта на виске.
И вот в эту самую секунду, когда его горячая кожа коснулась моей, произошел непоправимый сбой.
Моя логика, мой выверенный годами разум продолжал твердить: «Это твой муж. Твоя защита. Расслабься, позволь ему заботиться о тебе».
Но мое тело отреагировало совершенно иначе.
Это было похоже на короткое замыкание в оголенных проводах. Как только его пальцы легли мне на лицо, мои внутренности скрутило жесткой, болезненной судорогой. Желудок мгновенно сжался, к горлу подступил тошнотворный, кислый ком отторжения. По спине, вдоль позвоночника, прокатилась ледяная волна первобытного, животного ужаса. Моя кожа под его прикосновением буквально взбунтовалась, покрывшись гусиной кожей, словно до меня дотронулось нечто омерзительное, холодное и смертельно опасное.
Я невольно вдохнула воздух, и запах его дорогого парфюма – те самые терпкие ноты сандала и бергамота, которые я сама выбирала ему на прошлый Новый год, – вдруг показался мне невыносимым, удушливым газом. Этот знакомый до боли запах теперь вызывал лишь острую, паническую потребность немедленно вырваться, сбежать, скрыться любой ценой.
Древний инстинкт самосохранения истошно кричал мне в оба уха: «Беги! Спасайся! Это враг!»
Это было абсолютно абсурдно. Это ломало все законы здравого смысла. Но соматическая память тела, в отличие от поврежденного мозга, не умеет лгать. Тело помнило то, что разум тщательно стер.
Я заставила себя сделать короткий, рваный вдох сквозь плотно стиснутые зубы. Я не отдернула руку и не закричала. Женщины в моем возрасте, обладающие выдержкой и привыкшие годами сохранять лицо перед обществом, не устраивают истерик в реанимации. Кроме того, где-то на самом темном дне моего подсознания уже пульсировала четкая, ядовитая мысль: если он заметит мой страх, случится непоправимое. Зверя нельзя провоцировать, пока ты заперт с ним в одной клетке.
Я чуть отвернула голову в сторону, имитируя внезапную слабость, и осторожно, но непреклонно высвободила свою руку из его хватки.
– Капельница… – пробормотала я, болезненно морщась, словно от рези в вене. – Тянет. И этот свет… он слишком яркий, Саша. Меня тошнит. Голова кружится.
Александр мгновенно отреагировал на мой сигнал. Он выпрямился, убирая руки, и маска бесконечной заботливости на его лице не дрогнула ни на миллиметр.
– Конечно, родная. Прости меня, я эгоист, совсем замучил тебя, – он виновато улыбнулся. – Тебе действительно нужно спать. Я попрошу дежурную сестру выключить верхний свет и добавить тебе обезболивающего в систему. Я посижу в коридоре. Если что-то понадобится – я здесь, за дверью.
Он нажал кнопку вызова на пластиковой панели у кровати, послал мне последний, полный обожания взгляд и бесшумно вышел из палаты, плотно прикрыв за собой тяжелую дверь.
Свет погас, оставив лишь тусклое, желтоватое свечение дежурной лампы у плинтуса.
Я осталась одна в полумраке своей идеальной палаты. Сердце колотилось о сломанные ребра так сильно, что казалось, датчики монитора сейчас сойдут с ума. Я медленно поднесла к лицу ту самую руку, которую он только что целовал, и с остервенением вытерла костяшки о жесткую ткань больничной рубашки, пытаясь физически стереть влагу его губ.
Мой мозг был девственно чист. Я не знала, почему я гнала машину в тот октябрьский ливень. Я понятия не имела, был ли на дороге тот проклятый лось. Я не знала, какую тайну скрывает черная пустота последнего месяца моей жизни.