Рыжая шпионка Хатшепсут. Том IV. Из огня да в огонь

ГЛАВА ПЕРВАЯ. Тень вернулась

Фивы встретили Тию сухим, горячим ветром, который нёс с собой запах нагретого камня, пальмовых рощ и Нила — чуть солоноватый, чуть сладковатый, тот самый, который она вдыхала в детстве и который снился ей в Вавилоне, когда она лежала без сна на высокой террасе храма Милитты, глядя на чужие звёзды.

Она вошла в город через южные ворота в час, когда солнце уже клонилось к закату и длинные тени ложились на мостовые, делая их похожими на чёрные полосы. Вокруг неё было тихо — слишком тихо для обычных Фив, где всегда кто-то кричит, спорит, торгуется, зовёт детей ужинать. Но в этот вечер люди молчали. Они смотрели на неё. На рыжие волосы, которые она, вопреки египетской моде, не заплела в тугие косы, а оставила свободно падать на плечи. На её одежду — лёгкое дорожное платье из белой шерсти, подпоясанное кожаным ремнём с серебряными вставками — не египетское, но удобное. На её лицо — спокойное, загоревшее, с тонкими морщинами у глаз, которых два года назад не было.

Рядом с ней, чуть позади, шёл Ра'уф — старый, слепой, чёрный как ночь нубиец, опирающийся на эбеновый посох. Его слепые глаза были обращены к городу, и он улыбался странной, безглазой улыбкой, которая появлялась у него только в минуты глубокого счастья. Строгий учитель и верный друг на протяжении многих лет, истоптавший вместе с Тией дороги разных стран, не единожды спасавший её, сейчас осознавал, что вернулся домой из своего последнего похода. Его сухое жилистое тело хранило в себе тайну немыслимой силы и мощи, способной легко умиротворить десятки разъярённых врагов, но только не время.

Люди расступались перед ними, встревоженно наблюдая за этим небольшим, но очень воинственно выглядевшем отрядом. Тия не смотрела по сторонам — она смотрела вперёд, туда, где за стенами дворца её ждала та, ради кого она вернулась.

Весть о её прибытии разнеслась по городу очень быстро и ещё быстрее долетела до дворца. У распахнутых тяжелых ворот первым встречающим был Сенмут. Великий архитектор и политик в белом льняном схенти и кожаной накидке, с начинающими седеть волосами, с мешками под глазами и усталостью, которую не могли скрыть ни власть, ни слава. Он обнял её молча, крепко, как обнимают дочь, которую не видели слишком долго, и отстранился первым, потому что мужчины его положения не плачут при посторонних, даже если очень хочется.

— Хвала богам, ты вернулась. Не верю глазам своим. Тия, я бесконечно рад твоему возвращению. Ты повзрослела, стала такой… — Сенмут не нашелся, что сказать и какой такой? — Но… слушай… Она ждёт тебя. — Сказал он. — В малом зале. Одна. Иди быстрее.

— Сенмут, дорогой мой, я так рада видеть тебя здесь. У меня так много есть для тебя всего-всего! — ответила Тия, обнимая архитектора. — Мы с тобой обязательно наговоримся и всё-всё обсудим.

Она оставила Ра'уфа и своих людей во внутреннем дворике, где слуги уже расстилали циновки и готовили ужин, и пошла по длинному коридору, стены которого помнили её шаги с детских лет. Здесь ничего не изменилось. Те же фрески, изображающие богов, битвы и триумфы фараонов. Добавились и некоторые новые, изображающие уже саму Хатшепсут. Гладкие колонны, покрытые иероглифами, теперь славили царицу-фараона, дочь Амона, посмевшую править Египтом. И те же запахи ладана, благовоний и старого дерева, которые пропитали каменные стены насквозь.

Малый зал был пуст и светел. Две ритуальные масляные лампы горели в углах, да прохладный ветер с Нила шевелил лёгкие занавеси у окон. Хатшепсут стояла у окна, спиной к двери, и Тия вдруг поняла, что она ждала этого момента так же долго, как и она сама.

— Повелительница, — произнесла Тия, останавливаясь в нескольких шагах. — Я вернулась.

Хатшепсут медленно повернулась.

Она изменилась. Это была первая мысль, которая пришла Тии в голову. Не то чтобы сильно, но в глазах появилась глубокая, усталость женщины, несущей на своих плечах слишком тяжёлый груз власти. У висков засеребрилась седина, которую всегда тщательно скрывали искусные парики, а сейчас, в домашней обстановке, она не пыталась её прятать. На ней было простое белое платье без единого украшения. Без двойной короны, без золотых браслетов и урея она выглядела не как фараон, а как женщина, которая устала от всего этого, но не могла себе позволить остановиться.

Они смотрели друг на друга долго, очень долго. Потом Хатшепсут шагнула вперёд и обняла её.

Нежно. Как мать свою дочь. Как сестра — сестру. Как две женщины, которые пережили столько битв, интриг и потерь, что им уже не нужны слова, чтобы понять друг друга.

— Тия, тень моя, — сказала Хатшепсут в её волосы. — Ты вернулась. Наконец-то.

— Я вернулась, повелительница, — ответила Тия, чувствуя, будто тепло материнских рук согревает её после долгой дороги.

Они отстранились, но не выпустили рук. Сели на низкие диваны у окна, и Тия вдруг заметила, что царица смотрит на неё не как правительница на подданную, а как старшая подруга на младшую, которая стала взрослой и сильной.

— Ты изменилась, — сказала Хатшепсут, и в её голосе прозвучало не удивление, а скорее утверждение. — Я вижу это. Ты стала другой.

— Я была в Вавилоне, госпожа, — ответила Тия. — Два года. Я видела смерть мамы, я видела чужих богов, я научилась убивать не только ножом, но и молчанием.

— Ты была с Шамхат до конца?

— Да, госпожа. Она умерла у меня на руках. Болезнь была быстрой. Она не мучилась.

Хатшепсут помолчала, глядя в окно.

— Твоя мать была удивительной женщиной, — сказала она наконец. — Я встретила её один раз, когда ты была совсем маленькой. Она пришла во дворец с тебой на руках, чтобы попросить защиты для тебя, если с ней что-то случится. Я тогда подумала: «Какая странная женщина». Но теперь я понимаю: она знала. Она знала, что её заберут. Что она не вырастит тебя.

— Вы знали? — Тия удивилась.

— Я догадывалась. Но не была уверена. А потом ты пришла ко мне сама, маленькая, рыжая, с огромными глазами, и я поняла: это та самая девочка. Я должна её защитить.

— Вы защитили меня, госпожа, — сказала Тия. — Вы дала мне дом, учителей, веру в себя. Я никогда не забуду этого.

— Не надо меня благодарить, — отмахнулась Хатшепсут. — Я делала это не только для тебя, но и для себя. Ты была нужна мне. Ты остаёшься нужна мне до сих пор.

Тия подняла глаза и встретила взгляд царицы. Тяжёлый, усталый, но всё ещё горящий тем огнём, который она помнила с детских лет.

— Рассказывай, — сказала Хатшепсут. — Всё. Что ты видела? Чему научилась? Кем стала?

Тия рассказала.

О Вавилоне — великом городе с висячими садами и синими воротами, о храме Милитты, где жрицы в белых одеждах двигались как видения, о матери, которая по ночам пела на незнакомом языке и плакала беззвучно.

Об Агуме Третьем, молодом царе Кардуниаша, который взял её в поход на южных соседей и с которым она сидела у костра и смотрела на звёзды, чувствуя, как сердце бьётся чаще.

О любви, которая была и прошла. О походе, где она впервые убила не защищаясь, а нападая, и поняла, что может быть не только тенью, но и мечом.

О Ра'уфе, который учил её новым захватам, броскам, подножкам, элементам выведения из равновесия — всему тому, что называется «мельница» и чему нет названия в египетском языке.

О смерти матери, о её загадке — кто она, откуда, почему её нашли у храма младенцем, ни корней, ни рода.

О том, как царь Агум дал ей подданство Вавилона и пообещал помочь найти ответы. О том, как она вернулась в Египет с обещанием матери, которое нужно выполнить.

Хатшепсут слушала не перебивая. Только когда Тия замолчала, она спросила:

— Ты молода, красива, сильна, успешна, но скажи мне, ты счастлива?

— Я свободна, — ответила Тия. — Возможно, это не одно и то же, но я чувствую себя свободной.

— Свобода — это, конечно, счастье, — сказала царица. — Просто другое. Ты его ещё не распробовала. Мне кажется, что свобода одиночества не может гарантировать полноту счастья. Ведь кто-то должен быть рядом, чтобы ты могла с ними разделять его.

Она помолчала, потом заговорила так, как будто ждала именно этого момента, именно эту девушку, чтобы поделиться с ней всеми мыслями, которые долгое время были исключительно ЕЁ мыслями.

О том, что строительство храма уже близилось к завершению. Что это рукотворное творение тысяч людей затмит все до сих пор созданные памятники. Что она задумала построить самые высокие в мире обелиски, и Сенмут уже разрабатывает чертежи и подбирает людей для этого дела. О том, что торговля с Пунтом после экспедиции туда Тии с большим посольством процветает и отношения с царём и царицей этого благословенного края сложились добрыми и выгодными. О нескольких военных походах.

А потом она заговорила о Тутмосе. О мальчике, который рос и становился мужчиной и уже начинал мнить себя фараоном. О его дерзостях, оскорблениях, угрозах. О том, как он называл Нефруру «дочерью временщицы». Как публично оскорблял Сенмута. Как требовал, чтобы она отреклась от престола и передала ему власть.

— Ему пятнадцать, Тия, — сказала она. — Пятнадцать лет, а он уже чувствует себя фараоном. У него плохие советники и писцы, он собрал небольшой отряд преданных себе воинов. Некоторые жрецы втайне от Хапусенеба, нашего верховного жреца Амона, нашептывают ему на ухо старую песню, что женщина не должна править, что он — законный наследник, что трон принадлежит ему по праву крови. И он верит. Он уже не мальчик, которого мы знали. Он — угроза.

— Повелительница, я приехала вовремя, — улыбнулась Тия.

— Тень моя, Тия, ты всегда вовремя, мне тебя очень не хватало. Твоё присутствие возле меня — это и есть моё счастье.

— Вы великая женщина, и для меня огромная честь, что я могу находиться подле вас. Вы хотите, чтобы я решила проблему Тутмоса и его окружения? — спросила Тия.

Хатшепсут смотрела на неё долго. Так долго, что Тия начала считать удары своего сердца.

— Сначала ты отдохнёшь. Ты обязательно должна встретиться с отцом. Непременно вместе с Сенмутом отправиться к храму Джесер-Джесеру. Посмотри, как без тебя разросся город. Окунись в Фивы с новой силой и новыми знаниями. А когда почувствуешь снова себя египтянкой, — Хатшепсут хитро улыбнулась и провела перед собой ладошкой слева направо, — успокой его.

Понятно, что речь пошла о Тутмосе. Голос царицы зазвучал жестко и непримиримо.

— Убери его советников. Лиши его голосов. Пусть его стража оцепенеет от ужаса. Оставь юношу одного. Если он будет молчать — я выиграю время. Если будет пытаться сопротивляться…

Она не договорила.

— Ты знаешь, что делать? — спросила она вместо этого.

— Знаю, госпожа.

— Но без смертей, — добавила Хатшепсут жёстко. — Если умрёт хоть один из его людей — это объявят моим заказом. А мне не нужны распри, слухи и бунты.

— Живыми будут, — пообещала Тия. — Вопрос — насколько целыми.

Хатшепсут кивнула. Потом поднялась, подошла к Тие, взяла её лицо в свои руки.

— Ты стала сильнее, Тия, — сказала она. — Я вижу это. Ты не просто тень теперь. Ты — оружие. Ты — меч, который я могу вынуть из ножен и ударить, не боясь, что он сломается.

— Я всегда была вашим мечом, госпожа, — ответила Тия. — Просто раньше я пряталась в ножнах. А теперь я готова из них выйти.

— Ты готова убивать? — Хатшепсут прищурила глаза.

— Я, как и раньше, готова защищать тех, кого люблю. Если для этого нужно убивать — значит, я буду убивать. Вас и Нефруру я поклялась защищать в тот день, когда она появилась на свет. Так и будет.

Они обнялись снова, и Тия почувствовала, как слёзы текут по щекам. Она не вытирала их. Не хотела. Пусть текут.

— Ну, вот и с возвращением, — улыбнулась Хатшепсут. — Займись собой и отдыхом. Когда будешь готова, я представлю тебя Тутмосу официально. Ты — моя личная советница по делам северных земель. Хороший повод находиться рядом.

— А настоящая цель?

— Настоящая? Это и есть настоящая, только с обязанностями защиты царской семьи. Только об этом нет смысла всем знать.

Тия поклонилась, низко, с уважением.

— Слушай, ты хочешь есть? — вдруг спросила Хатшепсут.

— Да, госпожа, — могу съесть антилопу.

— Отлично. Оставайся и будет тебе антилопа. Поужинаем вместе, как раньше.

Тия подняла глаза. Во взгляде Хатшепсут было что-то тёплое. Усталое. Знакомое.

— Как раньше, — повторила Тия. — Спасибо, госпожа.

***

Велев накрыть богатейший стол в зале приёмов для всех остальных прибывших, они ужинали в малом уютном зале вдвоём, без слуг. На низком столике стояли лепёшки, сыр, финики, кувшин с вином и две глиняные чаши. Тия ела медленно, чувствуя, как тепло разливается по телу. Хатшепсут пила вино маленькими глотками и молчала.

— Ты знаешь, — сказала она наконец, — когда ты уехала, я думала, что не выдержу. Не потому, что ты была нужна мне как шпионка. А потому, что я привыкла к тебе. Ты была моей опорой. Моей тенью. Моей совестью.

— Никогда не думала, что так нужна вам. Вернее, не надеялась. Просто делала то, что мне поручали и то, что у меня хорошо получалось. Благодаря вам я стала той Тией, которую вы сейчас видите. Благодаря вам я могу разговаривать с правителями и вождями других стран и племён. Если бы вы не увидели в маленькой девочке из Шет-ит что-то известное только вам, я бы до сих пор вырезала фигурки в мастерской отца, — задумчиво произнесла Тия.

— Нам сейчас важен день сегодняшний. И сегодня я вижу, что ты стала очень сильной. Сильнее меня. Сильнее всех нас. У тебя органично получалось делать то, что хотела бы сделать я сама. Но мне ничего подобного делать нельзя, потому что… сама знаешь, почему, — царица улыбнулась.

— Я не сильнее вас, госпожа. И, что совершенно точно, не умнее. Я просто другая.

— Другая — это хорошо. Другая — значит, не такая, как все. Ты всегда была другой, Тия. С первого дня, как ты переступила порог этого дворца. Рыжая, белокожая, с глазами, которые видели больше, чем нужно. Я сразу поняла: эта девочка не будет просто служанкой. Она будет или моим спасением, или моей гибелью.

— Ой, ну, только не гибелью. Я, надеюсь, спасением, госпожа.

— Я тоже надеюсь, — усмехнулась Хатшепсут. — Иначе зачем всё это?

Они ещё долго сидели, говорили о пустяках и о важном, смеялись и молчали, и Тия вдруг поняла, что соскучилась по всему этому — по теплу, по доверию, по тому, чтобы быть не просто оружием, а человеком, которого любят и ценят не за то, что она умеет убивать, а за то, кто она есть.

Когда встреча закончилась, уже в дверях она остановилась и обернулась.

— Моя повелительница, вы для меня больше, чем госпожа. Я помню и ценю каждую нашу встречу, каждый разговор. И сделаю всё, что от меня зависит для спокойствия Фив и силы власти, — сказала она. — Я успокою Тутмоса. Надолго.

— Да будет так, — ответила Хатшепсут. — Действуй и береги себя. Тебя люблю не только я, у тебя много друзей в Египте и за его пределами.

Тия вышла в коридор, и как будто началась её следующая жизнь. Она дома. И как же всё это знакомо: от дворцовых коридоров и козней врагов до предвкушения новой битвы. По длинному коридору, освещенному тусклым светом масляных ламп, она вышла во двор. Стража сопроводила её к воротам. В окружении двух воинов она пошла по улицам города к дому отца. Начиналось новое сражение — тихое, опасное, без барабанов и труб. И она была готова к нему. Как никогда раньше.

ГЛАВА ВТОРАЯ. Отец и дочь

Пройдя половину пути, Тия отпустила охрану и дальше пошла одна по знакомой дороге, по которой не ходила больше двух лет.

Район ремесленников встретил её привычными запахами — кожей, которую дубили в открытых чанах, обработанными деревянными заготовками для изготовления фигурок ушебти, жареной рыбой из уличных забегаловок, нагретой солнцем глиной. Узкие улочки, открытые окна, из которых доносились голоса обитателей и плакали младенцы, спящие у дверей кошки. Здесь не было места для роскоши, но было место для простой ничем неприметной жизни. И здесь жил отец.

Свой дом Тия увидела, вернее почувствовала, издалека. Ей показалось, что он сильно уменьшился в размерах. Ссохся что ли.

Старое финиковое дерево во дворе, которое помнило её пятилетней, когда она карабкалась по его стволу, обдирая коленки. Плоская крыша, где она училась ловить ящериц и мечтала о дальних странах. Дверь, всегда открытая — не потому, что нечего красть, а потому, что Небамон верил: человек, который приходит с добром, не нуждается в приглашении.

Тия вошла без стука.

Сначала она не увидела отца. В доме было темно — ставни закрыты, очаг погашен, воздух спёртый и тяжёлый. Пахло старой пылью, сухими травами и чем-то ещё, неуловимым, что она помнила с детства — запахом отца, его рук, его бороды, его тихих песен по вечерам.

Она перешагнула порог и остановилась.

Небамон сидел в низком плетёном кресле у потухшего очага. Он не спал — просто сидел, уставившись в одну точку, туда, где когда-то горел огонь. Руки его лежали на коленях — жилистые, с синими венами, с пальцами, которые когда-то легко вырезали из дерева богов и царей. Голова склонилась вниз, волосы, совсем белые, почти прозрачные, падали на лоб, скрывая глаза. Он не был старым, но пока её не было, превратился в дряхлого старца.

Отец не услышал её шагов.

Это напугало Тию больше, чем любой враг. Отец, который всегда слышал её издалека, который просыпался от её дыхания за стеной, который угадывал её настроение по тому, как она открывает дверь, — теперь сидел в темноте и не замечал ничего вокруг.

— Отец, — сказала она негромко, боясь спугнуть его, боясь, что голос дрогнет и выдаст её волнение.

Он вздрогнул всем телом, как будто кто-то коснулся его ледяной рукой. Поднял голову медленно, тяжело, и глаза его долго фокусировались, привыкая к лунному свету, что лился из открытой двери. Сначала он узнал фигуру — высокую, стройную, в дорожном платье. Потом лицо с тонкими чертами, с совершенно потрясающими глазами и полным любови и боли взглядом. И, наконец, волосы — рыжие, огненные, такие же, как у той, кого он потерял много лет назад и кого так и не смог забыть.

— Тия, — выдохнул он хрипл, дрожащим голосом. — Тия…

Голос дрожал не от старости. От того, что он боялся поверить в действительность происходящего. Боялся, что это сон, что видение исчезнет, как только он протянет руку, что он снова останется один в этом холодном, тёмном доме.

Она подошла, опустилась перед ним на колени на старую циновку, которая лежала здесь много лет. Взяла его руки в свои:

— Я здесь, отец. — Она сказала это тихо, глядя ему прямо в глаза, чтобы он видел — вот она, настоящая, она вернулась, она не исчезнет. — Я вернулась.

Он смотрел на неё, и глаза его наполнялись слезами. Добрый Небамон, который не плакал никогда, который не жаловался, когда ему было больно и трудно, который гордо отказывался от любой помощи, — сейчас сидел перед дочерью и плакал. Беспомощно. Тяжело. Слезы текли по морщинистым щекам, застревали в седой бороде, падали на колени и впитывались в старую ткань.

— Два года, — сказал он, и голос его срывался на каждом слове. — Как долго, Тия. Целых два года я ждал тебя. Я думал… я думал, не увижу тебя.

— Я не могла, отец. — Она сжала его руки крепче, чтобы он чувствовал тепло её ладоней. — Я была далеко. Очень далеко.

— Ты дошла до Вавилона? — Он слышал это от купцов, которые захаживали в его мастерскую за амулетами и статуэтками. Они шептались, что рыжая девчонка появилась при дворе царя Агума. Небамон не верил — слишком невероятным казалось, что его дочь, девочка, которую он учил резать по дереву, вдруг добралась до далекой страны и стала вхожа к самому правителю. И в то же время верил — потому что в его Тие было что-то такое, что заставляло людей замечать её, слушать её, верить ей.

— Дошла, отец, — подтвердила Тия. — Я была у матери.

Он вздрогнул, как от удара. Всё его тело напряглось, пальцы вцепились в её руки, и она почувствовала, как сильно он ещё может сжать, когда речь заходит о самом дорогом.

— Шамхат? — Голос его стал тихим, почти беззвучным. — Шамхат жива?

Тия покачала головой.

— Была, отец. До этой весны.

Небамон закрыл глаза и долго сидел так, не шевелясь. Тия видела, как по его лицу пробегает дрожь, как из-под закрытых век медленно катятся крупные слезы. Он горько плакал, и ему было всё равно, что дочь видит его слабость.

— Расскажи, — сказал он глухо, не открывая глаз. — Всё рассказывай. Не пропускай ничего. Сейчас я принесу вино.

И Тия рассказала.

Она говорила долго, её слова текли ровно, спокойно, но в каждом из них была такая боль и такая любовь, что, если бы стены могли чувствовать, они бы рыдали.

Она рассказала о том, как через моря, пустыню и происки врагов дошла до Вавилона, красивейшего города на земле. Каким увидела храм богини Милитты на окраине Вавилона, среди висячих садов и синих ворот. Как её встретили жрицы в белых одеждах, с холодными глазами, и как она встретила мать.

— Жрицы сначала не поверили мне, когда я сказала им: «Передайте верховной жрице, что её дочь пришла из Египта», — сказала Тия. Небамон сразу вспомнил её голос по ноткам упрямой решимости. — Они думали, что я самозванка. Но когда я показала фигурку жука-скарабея, которого ты мне дал, они тут же побежали докладывать.

— И она приняла тебя? — спросил Небамон, открывая глаза.

— Приняла, — кивнула Тия. — Но не сразу. Она долго смотрела на меня через полуоткрытую дверь. Я чувствовала её взгляд. Она боялась.

— Чего?

— Поверить. Так же, как ты сейчас.

Она рассказала, как Шамхат спрашивала обо всем абсолютно. Даже о погоде, которая, казалось бы, совсем не имеет значения. Как она обнимала Тию, не желая выпускать из своих объятий.

— Я поселилась у неё прямо в храме. А потом… — Тия улыбнулась. — Потом она пришла ко мне ночью. Стояла в дверях, как привидение. И сказала: «Ты так похожа на него. На моего Небамона. Та же улыбка, те же глаза».

— Шамхат! Она помнила обо мне? — Прошептал он.

— Она никогда не забывала тебя, отец. Ни одного дня.

Тия рассказала о вечерах, когда мать пела на языке, который она не очень хорошо знала, и плакала беззвучно, глядя на звезды. О том, как они сидели на огромной террасе храма, пили сладкое вино и говорили о прошлом, которое нельзя вернуть, и о будущем, которое ещё можно построить. О том, как Шамхат учила её поэзии Вавилона и как они вместе смеялись над ошибками Тии в произношении.

— Я спрашивала её, почему она не вернулась, — сказала Тия. — Почему не написала, не прислала весточку. Она ответила: «Я боялась, что если увижу вас, то не смогу уйти снова. А если не уйду, они убьют тебя и твоего отца. Так было легче. Так было правильнее».

— Правильнее, — повторил Небамон горько. — Легче для кого?

— Для всех, — ответила Тия. — Она выбрала боль для себя, а не смерть для нас. Ты можешь её винить, отец. Но я не могу.

Небамон молчал, и Тия видела, как его лицо меняется — от печали к принятию.

— Она не хотела, чтобы я шла по её пути, — продолжала Тия. — Говорила: «Ты не для храма. Ты другая. Ты для тронов». И когда жрицы Милитты пытались заставить меня поклоняться их богине, она заступилась за меня. Сказала: «Моя дочь будет молиться тем богам, которым захочет. А если вам это не нравится, можете искать себе другую верховную жрицу».