Рыжая шпионка Хатшепсут. Том IV. Из огня да в огонь
- -
- 100%
- +
— Люблю, — подтвердила Тия. — Больше всех на свете.
Они сели на скамью, и Тия достала из кармана небольшой свёрток, перевязанный золотой лентой.
— Это тебе, — сказала она. — Из самого Вавилона.
Нефрура развернула подарок и ахнула.
На её ладони лежала маленькая фигурка лисицы, изготовленная из очень дорогого кедрового дерева, с глазами из золота и хвостом, который, казалось, вот-вот шевельнётся. Это была не египетская лиса — стройная, гладкошёрстная, с большими ушами, — а пушистая и важная, с таким видом, будто она правит миром и только что подписала указ всем мышам о повышении налогов.
— Она живая, — прошептала Нефрура. — Смотри, она глядит на меня!
— Она смотрит на тебя, потому что ты красивая, — сказала Тия. — И потому что я вырезала её специально для тебя.
— А как её зовут?
— Как хочешь. Ты же хозяйка.
— Тогда я назову её… Нефрура Вторая, — решительно заявила девочка. — Потому что мы будем вместе править Египтом.
— Это хорошее имя, — согласилась Тия. — Достойное царицы.
Нефрура прижала фигурку к груди и закрыла глаза. Тия смотрела на неё и думала о том, как быстро растут дети, как незаметно проходит время, и как трудно уберечь их от той большой, взрослой боли, которая рано или поздно приходит к каждому.
— Тия, — сказала Нефрура, не открывая глаз. — Ты будешь меня защищать?
— Всегда, сестричка моя, — ответила Тия. — Я же обещала.
— А помнишь, как ты обещала? Я была ещё совсем маленькая. Лежала в колыбели, а ты стояла рядом и смотрела на меня. Мама рассказывала. Она сказала, что ты тогда не произнесла ни слова, просто кивнула. Но она поняла. Она всегда всё понимает.
— Твоя мама — самая умная женщина в мире, — сказала Тия.
— Очень умная, — согласилась Нефрура. — Но ей сейчас трудно. Очень трудно. Я вижу, как она устаёт. Как по ночам не спит. Как смотрит на карты и пишет письма, а потом рвёт их и начинает заново.
— Это потому, что она правит великой страной, — ответила Тия. — А править великой страной нелегко. Даже если ты фараон.
— Это не из-за страны, — покачала головой Нефрура и открыла глаза. — Это из-за него.
— Из-за кого?
— Из-за Тутмоса.
Тия почувствовала, как внутри неё зашевелился острый, раскалённый гнев. И хотя она научилась его глубоко прятать, но иногда он отражался на её лице, и она не всегда могла это контролировать.
— Что он сделал? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.
— Он сказал, что я — дочь воровки, — выпалила Нефрура, и её голос дрогнул. — Сказал, что моя мать украла у него трон, что она не должна править, что настоящий фараон — это он. А я — просто приживалка при дворце, и когда он станет царём, меня выгонят вон или отдадут крокодилам, если я буду слишком много дерзить.
Тия молчала. Только глаза слегка сузились. Она старалась дышать ровно, чтобы Нефрура не заметила её закипающего гнева.
— Он сказал это при всех, — продолжала девочка. — При воинах, при слугах, при Сенмуте. А Сенмут не мог ему ответить, потому что он не царевич. А мама не могла, потому что, если она накажет его, народ скажет: «Царица обижает бедного сироту, законного наследника престола». И все повернутся против неё.
— А ты?
— А я не могла молчать. Я сказала ему, что он лжец и трус, что мама в десять раз лучше любого фараона-мужчины, и что, когда я вырасту, я сама сяду на трон и сделаю его своим прислужником.
— И что он?
— Он засмеялся и ушёл. Но потом прислал мне дохлую крысу в подарок. Сказал, что это самый маленький крокодил, который меня ждёт, если я не перестану задирать нос.
Тия обняла её.
— Никто никого не выгонит, — сказала она тихо, но твёрдо. — Хорошая моя, я здесь.
Нефрура уткнулась носом ей в плечо и заплакала — тихо, по-взрослому, без всхлипов и жалоб, как плачут только те, кто уже понял, что слёзы не помогают, но не может остановить их, потому что они текут сами.
— Я так боялась, — прошептала она. — Я не показывала, но я очень боялась. Мама сказала, что ты придёшь и всё исправишь. А я думала: вдруг ты не придёшь? Вдруг ты забудешь? Вдруг тебе там, в Вавилоне, будет лучше, чем здесь?
— Нигде не может быть лучше, чем здесь, — ответила Тия. — Потому что здесь ты. И твоя мама. И Сенмут. И мой отец. И все, кого я люблю.
— А Ра'уф? Он тоже здесь? Твой слепой учитель?
— Здесь. Он сегодня должен ждать меня где-то возле ворот. Хочешь познакомиться с ним поближе?
— Он страшный? — спросила Нефрура, вытирая слёзы.
— Он страшный только для врагов, — улыбнулась Тия. — А для друзей — просто старый ворчливый дедушка, который умеет рассказывать такие истории, что заслушаешься.
— Тогда пойдём, — сказала Нефрура, хватая её за руку. — Познакомимся.
Они встали со скамьи и пошли по саду, между цветущими кустами и журчащими фонтанами. Нефрура сжимала в руке кедровую лисицу и то и дело подносила её к глазам, чтобы рассмотреть получше.
— Тия, — сказала она, когда они уже подходили к дворцовой террасе. — Ты накажешь его?
— Кого?
— Тутмоса.
Тия помолчала.
— Я не буду его наказывать, — сказала она. — Я просто сделаю так, чтобы он замолчал и больше никогда не смел обижать тебя и твою мать.
— А если не замолчит?
— Тогда я сделаю так, чтобы он пожалел о том, что родился на свет.
Нефрура посмотрела на неё долгим, серьёзным взглядом, в котором была не столько детская непосредственность, сколько совсем взрослая грусть, что Тия на мгновение забыла, что перед ней ребёнок.
— Ты его убьёшь? — спросила она шёпотом.
— Если придётся, — так же шёпотом ответила Тия. — Но сначала я попробую договориться.
— Договориться с Тутмосом? — Нефрура удивилась. — Он не умеет договариваться. Он умеет только приказывать и угрожать.
— Тогда я научу его, — сказала Тия. — У меня есть кое-какой опыт.
Они вышли на террасу, где Ра'уф сидел на ступенях, перебирая чётки, и грелся на солнце, как старый кот, который нашёл самое тёплое место во всём доме.
— Дедушка! — закричала Нефрура, бросаясь к нему. — Ты Ра'уф? Ты правда можешь убить человека одним ударом?
— Могу, — ответил старик, и его незрячие глаза как будто посмотрели на неё с ласковой усмешкой. — Но зачем мне это делать, когда есть ты? Ты и так убьёшь любого врага одной улыбкой.
— Правда? — обрадовалась Нефрура. — Я Нефрура.
— Правда, — подтвердил старик. — А я Ра'уф. У тебя очень опасная улыбка. Я чувствую её даже без глаз.
Девочка засмеялась и уселась рядом с ним, положив голову ему на плечо. Ра'уф не отодвинулся — не было нужды отодвигаться от того, кто искал его защиты.
— Расскажи мне про Вавилон, — попросила Нефрура. — Тия говорит, ты знаешь все истории на свете.
— Вот уж сказала. Не все, конечно, — сказал Ра'уф. — Но многие. Хочешь услышать одну?
— Хочу, рассказывай!
— Тогда слушай. Было это давно, когда я был молодым и глупым, а не старым и мудрым, как сейчас…
Он начал рассказывать, и его скрипучий и низкий голос потек, как река, унося девочку в мир древних легенд, где боги ходили по земле, а герои не боялись смерти. Тия стояла в стороне и смотрела на них — на слепого старика и на ребёнка, который слушал его с открытым ртом, — и думала о том, что ради этого стоит жить. Ради таких моментов. Ради тепла, которое разливается по груди, когда видишь, что те, кого ты любишь, рядом и счастливы.
Тия понимала, что впереди её ждёт борьба с Тутмосом, с его советниками, с его армией, с его амбициями. Но сейчас, в этот короткий миг тишины и покоя, она позволила себе просто постоять и посмотреть на небо, которое было таким же голубым, как в тот день, когда она впервые поцеловала мать в щёку и сказала: «Я люблю тебя».
ГЛАВА ПЯТАЯ. Первая встреча с Тутмосом
Половина дворца, которую занимал наследник престола, находилась в восточном крыле, где солнце вставало раньше, чем в любой другой части здания, и заливало комнаты ярким, почти ослепительным светом. Тия шла по длинному коридору, её сандалии почти бесшумно касались полированного камня, а стражники, стоявшие у каждой двери, провожали её любопытными и настороженными взглядами. Они знали, кто она (слухи всегда бегут впереди дел и событий), знали, что она вернулась, и знали, что её визит к наследнику не сулит ничего хорошего. Но они также знали, что Тия вряд ли пришла просто поговорить, и от ее визита в покои Тутмоса не стоило ожидать ничего хорошего.
Слуга, который сопровождал её, остановился у высокой резной двери, украшенной золотыми изображениями военных сцен, с центральной фигурой фараона-воина на колеснице. Это была не просто дверь — это было заявление. Наследник престола с детства мечтал о подвигах и готовился к этому с помощью наставников и советников.
Открыв двери, слуга замер. Когда Тия перешагнула порог, дверь за ней бесшумно закрылась.
Тутмос сидел в кресле.
Он не встал при её появлении, не повернул головы, даже не оторвал взгляда от яблока, которое держал в руках. Он просто сидел, откинувшись на спинку, с ногой, закинутой на ногу, и делал вид, что процесс поедания плода для него сейчас важнее всего. Но Тия видела, что его глаза то и дело вскользь подглядывают за ней.
Его поза была рассчитанной, наигранной. Тутмос всем своим видом хотел показать, что Тия не стоит его внимания, что она — никто, пустое место, которое можно игнорировать без всякого ущерба для его величия.
Он был широкоплечим для своих пятнадцати лет, коренастым и тяжёлым, с густыми чёрными волосами, которые падали на лоб непослушными прядями, и с кожей, смуглой, как у всех египтян, но с каким-то нездоровым оттенком, будто он редко выходил на солнце. Его руки, лежавшие на подлокотниках кресла, были сильными, с выступающими венами и квадратными пальцами — руки воина, который ещё не нюхал пороха, но уже чувствовал себя полководцем. Его лицо, ещё не успевшее потерять юношескую округлость, уже приобрело жёсткие черты, человека привыкшего повелевать. Губы его были плотно сжаты, а тёмные, почти чёрные глаза, с тяжёлыми веками — смотрели на вошедшую Тию с таким выражением, будто она была докучливой мухой, случайно залетевшей в его покои, и теперь мешала ему сосредоточиться на яблоке.
— Рыжая чума, — сказал он, не поднимая глаз. — Вернулась.
Тия стояла у двери, не приближаясь, и смотрела на Тутмоса без злости, без страха, без эмоций, которое он мог бы истолковать как слабость или вызов. Её тело было расслабленно, но было готово к любому действию. Руки были опущены вдоль тела, ладони открыты, но пальцы слегка согнуты — так, чтобы в любой момент можно было перехватить удар или выхватить нож, который лежал в потайном кармане её пояса.
— Здравствуй, Тутмос, — сказала она ровно. — Я пришла поговорить с тобой.
— Ты пришла поговорить с наследником престола, — поправил он, и в его ещё ломающемся, но уже грубом голосе, послышалась насмешка. — А не с каким-то там мальчишкой. Или ты забыла, кто я? Или ты думаешь, что моя тётка научила тебя всем тайнам власти, и теперь ты можешь учить меня?
— Я помню, кто ты, — ответила Тия. — И я пришла поговорить с наследником престола. Если он, конечно, способен вести разговор как взрослый человек, а не как обиженный ребёнок, которому не дали новую игрушку.
Тутмос наконец поднял голову и посмотрел на неё в упор. Его глаза сузились, и Тия увидела в них уже знакомый ей огонь. Она не раз встречала такие взгляды у других, взрослых мужчин, которые тоже когда-то имели неосторожность смотреть на неё с презрением и уверенностью в своём превосходстве. Но в глазах этого юноши было нечто большее — не просто гнев или высокомерие, а что-то глубокое, почти болезненное. Ненависть, которую он вскармливал годами. Ненависть к Хатшепсут, к её власти, к её успехам, к её правлению, которое затмевало его собственное существование. И эта ненависть теперь искала выход, и сейчас его жертвой должна была стать Тия.
— Я не хочу с тобой говорить, — сказал он, срывающимся голосом. — Ты мне не нужна. Ты была нужна моей тётке, когда она не могла найти себе другую игрушку. Но теперь я здесь, и я не собираюсь терпеть, чтобы какая-то рыжая приживалка приходила с советами. Ты — никто. Ты — безродная девка, которую как кошку подобрали на улице, потому что пожалели. Ты даже не египтянка. Ты — чума непонятно откуда.
Он говорил это с такой злостью, с такой яростью, что голос дрожал и срывался, а лицо покрылось красными пятнами. Слуги, стоявшие у стен, опустили глаза, а стражники за дверью, наверное, слышали каждое слово, но не смели пошевелиться.
Тия молчала. Она стояла неподвижно, сложив руки перед собой, и смотрела на него с тем же спокойствием, с каким смотрят на бушующее море, зная, что оно не может причинить вреда, если не подходить слишком близко. Она ждала, когда он выдохнется, когда его ярость иссякнет, чтобы можно было сказать то, что она собиралась сказать.
— Ты не кланяешься, — заметил Тутмос, переводя дыхание. — Наследнику престола положено кланяться. Это закон. Это обычай. Или ты думаешь, что ты выше законов?
— Я кланяюсь только фараону, — ответила Тия. — А ты пока не фараон. Ты — всего лишь претендент. И если ты продолжишь вести себя так, как ведёшь себя сейчас, ты никогда им не станешь.
Он вскочил с кресла так резко, что огрызок яблока выпал из его руки и покатился по полу. Его лицо побагровело, и Тия увидела, как дрожат его руки, как напряглись мышцы на шее, как вздулись вены на лбу.
— Как ты смеешь! — закричал он, срываясь на визг, разнёсся по всей комнате, отражаясь от стен и возвращаясь эхом. — Ты, дочь какого-то резчика! Ты, шпионка! Ты, безродная девка с улицы! Ты смеешь говорить мне, что я не фараон?! Ты, которая даже не знает своего настоящего имени!
— Я говорю тебе, что ты пока не фараон, — повторила Тия спокойно, и её ровный и тихий тон под высокими сводами зала подействовал на Тутмоса, как удар молота.
Тутмос замер. Его дыхание стало прерывистым, он до хруста сжал кулаки.
— И, если ты продолжишь кричать на меня, как нашкодивший ребёнок, ты никогда им не станешь. Потому что фараоны не кричат. Фараоны говорят спокойно, потому что знают: их слово — закон. А если ты кричишь — значит, ты не уверен в своей власти. И это видно всем. Твои слуги видят это. Твои стражники видят это. И я вижу это.
— Ты мне угрожаешь? — спросил он тихо, почти шёпотом, со всей ненавистью, что сконцентрировалась в этот момент в его сердце.
— Я тебя предупреждаю, — ответила Тия холодно. — Это первое и последнее предупреждение. Единственное. Прекрати оскорблять Хатшепсут, Нефруру и Сенмута. Прекрати собирать вокруг себя советников, которые шепчут тебе о том, что трон принадлежит тебе по праву, и что ты можешь взять его силой. Прекрати угрожать людям, которые слабее тебя. Иначе тебе придётся иметь дело со мной. И я уже не буду такой снисходительной, как сейчас.
— И что ты сделаешь? — усмехнулся Тутмос, но в его усмешке уже не было уверенности, лишь необъяснимый страх, который он тщетно пытался скрыть за маской гнева. — Убьёшь меня? Ты не посмеешь. Я — наследник престола. Если я умру, народ поднимется против твоей царицы. Это будет война. Ты этого хочешь?
— Я не хочу убивать тебя, — сказала Тия как-то устало, что Тутмос на мгновение опешил. — Я хочу, чтобы ты понял одну простую вещь. Ты ещё не вырос, чтобы играть в такие игры. Ты — мальчик, который считает себя мужчиной, потому что ему так сказали слуги. Но ты ещё не победил в ни одной битве, не построил ни одного храма, не подписал ни одного мирного договора. Ты — никто. И пока ты не докажешь обратное — ты будешь никем. Ты можешь кричать, угрожать, швырять вещи, но это не сделает тебя фараоном. Фараоном становятся наличием дел, а не слов.
— Ты не знаешь меня! — закричал он так громко, что Тия на мгновение задумалась, не слишком ли далеко она зашла. — Ты не знаешь, что я пережил! Ты не знаешь, как меня унижали, как меня называли «мальчиком при троне»! Ты не знаешь, как я ненавидел её за то, что она украла у меня всё!
— Я знаю, что ты ненавидишь её, — сказала Тия тихо. — Я вижу это в твоих глазах. Но ненависть не делает тебя сильнее. Она делает тебя слабее. Она заставляет тебя совершать ошибки. Она заставляет тебя проигрывать. Если ты хочешь стать фараоном, ты должен научиться контролировать свою ненависть. Использовать её, а не позволять ей управлять тобой.
Тутмос молчал. Он вдруг замер, поджав губы. В его глазах, горевших яростью, промелькнуло что-то новое. Что-то похожее на уважение. Или… на страх.
— Убирайся, — сказал он, и его голос дрогнул. — Убирайся отсюда, пока я не приказал стражникам вышвырнуть тебя. Или хуже.
— Я уйду, — ответила Тия. — Но помни: я всегда буду рядом. Я буду следить за тобой. Я буду знать, что ты говоришь, с кем встречаешься, о чём думаешь. И если ты сделаешь хоть один шаг против Хатшепсут или её дочери — я приду к тебе снова. И в следующий раз я не буду предупреждать.
Она развернулась и, не оглядываясь, вышла из комнаты. Дверь ещё закрывалась за ней, и Тия услышала, за ней что-то с грохотом упало на пол, а затем раздался яростный крик Тутмоса, такой громкий, что, казалось, его слышат во всём дворце:
— Она смеет мне угрожать! Она, эта рыжая чума! Я прикажу схватить её, я прикажу высечь её, я прикажу сжечь её на костре, скормить львам! Нет… гиенам! Вы слышали?! Вы все слышали?!
Тия неслышно шла по коридору ровными размеренными шагами. Несмотря на внешнее спокойствие, внутри у неё всё кипело от гнева, который она в течение всего разговора сдерживала. Она знала, что Тутмос будет кричать, угрожать, метаться по комнате, швырять вещи и проклинать её на чём свет стоит. Но это не имело значения. Главное было сделано: она показала ему, что не боится. Она показала ему, что он не всесилен. Она показала ему, что его гнев может обернуться против него же. И самое главное — она увидела страх наследника.
А в комнате Тутмос швырнул в дверь тяжёлым бронзовым светильником, который только что стоял на столе, и светильник с глухим стуком ударился о дерево, оставив в нём глубокую вмятину. Он схватил первый попавшийся под руки свиток и разорвал его на куски, разбросав по полу.
— Она пожалеет! — кричал он, обращаясь к слугам и стражникам, которые стояли неподвижно, боясь даже дышать. — Я сделаю так, что она пожалеет о том, что родилась на свет! Я отрублю ей руки, вырву её язык, а её волосы прикажу сжечь на глазах у всей площади! Вы слышите?! Вы все будете смотреть!
Он задыхался от ярости, сжимая кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони. Его лицо было красным, на шее вздулись вены, а глаза горели огнём, и слуги невольно отступали к стенам, мечтая стать совсем невидимыми.
Никто не ответил. Слуги стояли, опустив головы, а стражники смотрели куда угодно, только не на него. Они боялись его гнева, но ещё больше они боялись той, кто только что вышла из этой комнаты. Та, которая смотрела на него так, будто видела его насквозь. Та, кто не боялась его. Та, кто обещала вернуться.
Тутмос тяжело дышал, глядя на дверь, за которой только что скрылась Тия. Его грудь вздымалась, он был в ярости. Но где-то в глубине этой ярости зародился и начал расти маленький, едва заметный страх. Страх перед той, кто не боялась его.
— Мы ещё посмотрим, кто из нас сильнее, — прошептал он, глядя на закрытую дверь. — Мы ещё посмотрим, кто победит в этой войне. Я не сдамся. Я никогда не сдамся. Я стану фараоном. Я сотру ваши имена из истории. Я уничтожу всё, что вы построили. И никто не вспомнит о вас.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.