Видали мы ваши чудеса!

Но сейчас отдыхать было нельзя. Незвана шла без устали. Сильная такая! Наверное, хотела от Дарёнки отвязаться. А вот не выйдет!..

И ведь почти не отстала Дарёна! Даже сил у нее прибавилось, когда издали увидела она Незвану на крыльце. Та сразу в дом вошла… Ну, теперь-то никуда не денется!

И дальше пошла Дарёне удача. Хозяйка постоялого двора оказалась очень доброй женщиной. Заахала: мол, как такая маленькая совсем одна по дорогам скитается? В дом повела, за стол усадила, посоветовала здесь же остаться и заночевать, не то темнота застанет в дороге.

Дарёна робко пискнула:

– Тетенька, денег нет, можно ли хоть в сарае приткнуться на ночь? Я отработаю… по хозяйству чего-нибудь…

Хозяйка только руками всплеснула:

– Да неужто я не вижу, что дитё намаялось? За стол садись! У меня похлебка только-только из печи – да с репой, да с грибами, да с лучком, да еще я мучицы туда для сытности добавила… А про ночлег и спору нет! Ночью по нашим местам бродить опасно. Можно нарваться на волков, на разбойников, а то и на отряд вар́ варцев – прошлой осенью шлялись в здешних краях, окаянные, соседнюю деревню сожгли, а жителей угнали в рабство, в свою Вар́ варию проклятую…

Ну, Дарёну уговаривать не надо. Раз уж она так удачно зашла…

Незвана, между прочим, тоже рядом сидела, неспешно ела похлебку и делала вид, что никакую Дарёну знать не знает.

«Ничего! Еще поглядим, кто кого переупрямит!»

Хозяйка собрала на стол не «по-деревенски» (одна большая миска на всех), а «по-княжески» (каждому по дешевенькой глиняной миске). Обычно так делают трактирщики, которые гостей кормят по-разному – кто больше заплатит, тому и еда сытнее да вкуснее… Но тогда почему Дарёнке-бродяжке плеснули похлебки щедро, густо, от души?

Да ладно, чего там разбираться, есть надо, пока дают!

Только девочка начала уплетать неимоверно вкусную похлебку, как со двора донесся шум, звон струн, голоса веселые:

– Эй, хозяюшка, Калина свет Баженовна! Рада не рада, а встречай гостей, не жалей объедков да костей! Привечай тумаками, провожай пинками!

Хозяйка проворно вскочила с лавки:

– Ой! Скоморохи пришли!

И выбежала из комнаты.

Девочка услышала из-за неплотно прикрытой двери:

– Поздорову ли, Горыня?.. Рада тебе и твоей ватаге. Только, сделайте милость, не галдите в доме. У меня дитё всю ночь плакало, только сейчас заснуло.

Дарёна скосила глаза в угол, на люльку, где спал хилый, болезненного вида младенец.

Скоморохи послушно прекратили галдеж и музыку, чинно вошли в дом. Было их немного: двое мужиков да баба – здоровенная, выше своих спутников, да и в плечах пошире. А вот вожак ватаги, Горыня, оказался низеньким, тощим, неказистым. Третьим был осанистый старик с балалайкой.

Дарёне доводилось уже видеть скоморохов, но всегда они были или ярко нарумянены свеклой, или раскрашены цветной глиной. А сейчас за стол садились усталые люди без краски на лице.

– Что-то мало вас на этот раз, – учтиво заметила хозяйка, ставя перед каждым новым гостем по глиняной миске. (Скоморохи, бывалые странники, ложки достали из мешков свои.)

– Уж такую ватагу удалось набрать, – развел руками Горыня. – В Звене́ц идем, на ярмарку.

– Звенец – скоморохам отец, – солидно поддержал разговор старик. – Каждое лето – ярмарка, каждую зиму – снова ярмарка. Богатый город. И жители щедры к веселым людям. Жаль, сейчас ватага и впрямь маловата…

– С нами еще Нерад, – тихим низким голосом вмешалась здоровенная женщина. – Отстал он от нас, захворал в Заозерье. Договорились, что, если быстро на ноги встанет, то здесь встретимся, в «Добром пути». А пока мы по окрестным селам прошлись…

– А ты, красавица, у меня впервые, – сказала хозяйка, приглядываясь к гостье. – Ты пляшешь или поешь?

– Я медведь, – смущенным баском призналась женщина.

Все рассмеялись было, но тут же притихли, виновато оглядываясь на колыбель.

– Зверя у нас нет, – пояснил Горыня хозяйке и Незване, – зато шкура есть. Матрёна шкуру натягивает и до того похоже медведем пляшет! Ходит – косолапит, а если рявкнет – народ шарахается, у всадников кони на дыбы встают.

– У меня муж горшечником был, – вздохнула Матрёна. – Как помер – четверо детишек остались. Мне-то гончарное дело не по рукам. Что ни вылеплю – сомну, что ни обожгу – перебью. Может, старший сынок, как подрастет, ремеслом займется, он уже пробует садиться за гончарный круг. А я прошлой весной оставила детей на деда с бабкой и ушла с ватагой скоморохов. Осенью вернулась, денег принесла, всей семьей зиму кое-как протянули. Этим летом решила тоже побродить, заработать…

– Это ты славно придумала, – впервые вмешалась в разговор Незвана.

Горыня бросил на нее быстрый заинтересованный взгляд:

– А ты, добрая женщина, не хотела бы малость заработать? У меня есть маска козы. Надела ее – пляши да мемекай по-козьи. У меня ватага и впрямь маловата…

– Только маску? – с легкой насмешкой спросила женщина. – В шкуру залезать не надо?

– Ты без козьей шкуры больше деньжат заработаешь, – ухмыльнулся вожак скоморохов.

– Подумаю, – спокойно кивнула Незвана.

Дарёна опустила взгляд на миску, чтобы не выдать свою отчаянную надежду:

«Вот бы она согласилась! Я бы тогда тоже напросилась в ватагу. Что я, плясать да петь не умею? И бродяжили бы мы вместе… Эх, не согласится она! Ей же клад искать…»

И тут разом накатила усталость. Дарёна была сильной, выносливой девочкой, но вчера у нее был тяжелый трудовой день на мельнице: Гордея Вышатична не давала батракам рассиживаться. Потом – бессонная ночь: в грозу на крыше Дарёна выслеживала шишигу. И сегодняшний день до полудня: утомительная, мучительная погоня за Незваной…

Девочка откинулась спиной к бревенчатой стене и закрыла глаза.

«Надо помочь хозяйке посуду перемыть, – подумала она. – Сейчас… только чуть-чуть посижу…»

И навалился сон, тяжелый, как душная перина.

Когда Дарёна проснулась, за маленьким оконцем уже стояли сумерки.

Девочка тихо охнула (столько проспать!) и заозиралась, ища глазами Незвану. Но увидела только двоих скоморохов, женщину и старика, которые шепотом беседовали в углу.

Вошла хозяйка, поставила на стол кувшин.

– Козье молоко, – пояснила она. – Не хочешь, маленькая?

– Калина Баженовна, а где та женщина, что сразу передо мною пришла?

– А как пришла, так и ушла, не стала и ночи дожидаться.

– Ох… Давно?

– Да как отобедала, так сразу и ушла.

– А не сказала – куда?

– В том-то и дело, что сказала, – нахмурилась хозяйка. – Я ее уговаривала здесь заночевать, чтоб тьма в пути не застала. А она говорит, что заночует в деревушке Горелая Падь. Я говорю: далеко это, не успеешь до темноты! А она: ничего, спрямлю по старой дороге. Знает, стало быть, здешние края. А я ее у себя в «Добром пути» что-то не припомню… Но всё равно смелая: старая-то дорога заросла уже. Не дорога – так, тропа. Заплутать легко…

Тут лицо хозяйки прояснилось (должно быть, сказала себе, что причуды путников – не ее дело):

– А ты пей молочко, маленькая, не бойся, за тебя заплачено, я тебя и ужином покормлю…

– Заплачено? Кем?

– Ох, она же говорить не велела… Ну да не беда, она же всё равно ушла…

Дарёна поблагодарила хозяйку, стараясь не выдать своего смятения. И сдержалась, не стала выспрашивать, где эта старая дорога, откуда надо на нее свернуть…

Поздно. Глупо. Уже темнеет. Если на той старой дороге и днем заплутать легко, то уж вечером-то…

«Думай, голова бестолковая, думай!» – в отчаянии приказала девочка.

Первое, что на ум приходит, это дождаться утра и идти искать эту самую Горелую Падь. Скорее всего, окажется, что оттуда Незвана уже ушла и не оставила даже зацепки, где ее искать.

А что второе на ум приходит?

Незвана ищет клад. В самой ли Горелой Пади или дальше где-то – не так уж важно. А вот куда она с этим кладом денется? В лесу жить не останется, чтоб у белок орехи покупать за золото и серебро. И в деревнях тоже золотом звенеть глупо, а Незвана не дура. Значит, надо ей в город выходить, а ближайший – Звенец. С какой стороны ни глянь, а город подходящий. Если в том кладе найдутся украшения или прочие дорогие вещи, так там их и продать можно…

А если она решит сразу в Град-Столицу идти и там деньги тратить, так дорога опять-таки через Звенец лежит. Никак город миновать нельзя…

А значит, надо идти в Звенец. Сразу, с рассветом, чтобы успеть как можно раньше. И ждать, караулить, искать Незвану. А раз вечером в путь не пустишься, надо отдохнуть как следует… Да, и главное не забыть узнать!

– Калина Баженовна, не останавливался ли здесь торговец с большим ожогом на правой щеке? Он странствует с лошадкой, навьюченной мешками…

– Не припоминаю такого. А кого ты ищешь, маленькая?

Тут скрипнула дверь, избавила Дарёну от ответа.

На пороге оказалась старуха в темной юбке, синей рубахе и суконной черной безрукавке, с дорожным посохом в руках и с сумой за плечами. На нищую бродяжку она не походила: одёжа добротная, сапоги не сбиты. Но почему пожилая женщина странствует одна?

Негромко, но властно новая гостья сказала:

– Мне нужен ужин и приют до утра.

И без приглашения уселась на лавку, прислонив посох рядом с собой к стене.

Хозяйка бросила на пришелицу быстрый взгляд (наверняка сразу оценив одежду и уверенный вид) и сказала приветливо:

– Добро пожаловать, матушка. Меня люди кличут Калиной, во крещении я Катерина. А тебя как величают?

– А меня как вчера величали, так и сегодня зовут, – резко ответила старуха.

Хозяйка пожала плечами: мол, твое дело, голубушка, не хочешь называть своего имени – не называй. Спросила холодно:

– В печке утрешняя похлебка с грибами – будешь ли?

Старуха молча кивнула.

Хозяйка отвернулась к печи, загремела ухватом.

Дарёна постаралась скрыть усмешку. А скоморохи, которые с приходом новой гостьи прервали свою беседу, – те ухмылялись в открытую. Еще бы! Несколько услышанных слов много сказали об обеих женщинах.

У хозяйки два имени: то, что ей дали при рождении, и крестильное. Назвала она оба. Видно, она из тех, о ком говорится: «На праздник два пирога пекут: один – попу, другой – волхву». Ничего удивительного. Таких – половина Славии, если не больше. Не хотят люди ссориться ни с новым богом, ни со старыми богами. По всей стране стоят и церкви, и капища. Для серьезной битвы у старых богов уже нет силы, а у нового бога – еще нет. Да и царь Дорофей, говорят, гневается, если попы с волхвами затевают серьезные свары.

А вот гостья старых правил держится: опасно свое имя чужим людям называть, особенно в дороге. Можно на спор идти, что крестильного имени у нее нет…

Не понравилась Дарёне эта старуха! Ой, не понравилась! Лицо бледное, как непропеченный блин, пальцы длинные – и она их всё время потирает. А неприятнее всего глаза. Тусклые, почти что слепыми кажутся… но Дарёна кожей почувствовала брошенный на нее взгляд. Ой, всё-то она видит!..

А старуха отвлеклась от еды, спросила:

– Для меня найдется какая-никакая каморка – или тут спать придется?

– Я бы тебе, матушка, свою светелку уступила, – вздохнула хозяйка. – Да ночью гроза была такая, что крыша протекла. Крепко так… Я даже люльку с ребенком сюда перенесла, пока крышу не починят. Этой ночью все будем спать здесь, на лавках. Хочешь на печь, на лежанку?

Гостья чуть подумала и отказалась:

– Не полезу наверх. На лавке лягу.

– Как скажешь, – кивнула хозяйка и обернулась к Дарёне: – А ты, маленькая, не хочешь на печь?

Дарёна с радостью согласилась.

Поужинав всё той же похлебкой, она взобралась наверх, на лежанку, за пестренькую занавесочку. Предлагать хозяйке помощь по хозяйству девочка не стала, раз за ее ночлег, оказывается, заплатила Не-звана. Лучше отдохнуть как следует. А Незвана-то, оказывается, не такая бессердечная, какой показалась ей сначала…

Но сразу уснуть не получилось.

Внизу хлопнула дверь. Послышался голос Горыни:

– Матрёна, Деян – повезло нам. Я прошелся до берега Блестянки. Там как раз остановились плотогоны. Заночуют и завтра утром в путь тронутся. За плату согласились нас взять на плоты и подвезти до Плешивой косы. А дальше берегом дойдем до перевоза на Звенец.

– А почему до косы, а не сразу до перевоза? – поинтересовался старик Деян.

– Так ведь плот – не лодка. Плотогоны от реки зависят, а реку они знают. Где их течение к берегу прибьет, там они либо шестами отталкиваются, либо высаживаются и ночуют. Здесь заночевали, а следующий раз их к берегу прижмет у Плешивой косы. Там нам и спрыгивать на берег. Это ладно, путь оттуда недолог. Хуже другое: высадиться придется не на том берегу, где Звенец. Потом платить перевозчику…

«Надо будет к ним попроситься на рассвете, – подумала Дарёна. – На плоту, чай, быстрее, чем пешком! Не проспать бы…»

– А задержаться на денек никак нельзя? – жалобно попросила Матрёна. – Вдруг Нерад нас все-таки догонит…

– Так тебе плотогоны и согласятся время терять, – хмыкнул Деян.

– Не согласятся, – подтвердил вожак. – Если к рассвету опоздаем, уйдут без нас, так что встаем затемно. Нам тоже горячие денечки терять ни к чему. А жаль. С Нерадом бы дело веселее пошло…

И тут снова скрипнула дверь и от входа донесся веселый голос:

– Про волка помолвка, а волк и в избу! Кто тут Нерада поминает? Я из-за двери услыхал. Потеха начинается – я пришел!

Как обрадовались скоморохи, как загалдели! На этот раз на них никто не зашикал: хозяйский ребенок не спал.

Дарёна лениво потянулась к занавеске – поглядеть сверху на этого Нерада. Но занавеска была так прилажена, что из-за откинутого уголка видны было только кадка с водой, окно, люлька под ним да склонившаяся над люлькой хозяйка.

Слезть да поглядеть на нового гостя? Но всё тело болело, словно Дарёну избили палками. Все-таки слишком быстро она шла… Не стала девочка спускаться с печи. Лежала и слушала. Голос Нерада ей понравился. Не старый, но и не мальчишеский – пожалуй, средних лет человек этот Нерад. Говорливый, веселый, бодрый…

– Хорошо, что ты успел, – сказал Горыня. – Еще немного – и не застал бы нас.

Вот тут голос Нерада вдруг утратил веселость, в нем плеснулся страх:

– Да, могли бы и никогда не увидеться.

– Почему? – не поняла Матрёна. – Догнал бы нас в Звенце…

– Никого бы я не догнал, – мрачно откликнулся Нерад. – Такое со мной случилось, что еле жив остался. Из зубов смерти выдрался, как мышонок из лисьей пасти. Рассказал бы вам, а толку-то?.. Всё равно не поверите!

Все закричали, что поверят. Хозяйка от люльки обернулась к рассказчику – тоже заинтересовалась. А уж Дарёна на печи уши насторожила, как белка в дупле, не собираясь пропустить ни словечка.

– Люди добрые, пустите переночевать живую душу! Я не вор, не тать лихой, я всего лишь скоморох, балабол да пустобрех! Приютите, не оставьте в лесу на радость зверью!..

А про себя Нерад тоскливо подумал: «Ой, не отворят!»

Да было ли тут кому отворить? Деревня, что вынырнула из лесной мглы, казалась нежилой. И не потому даже, что из крайней избы, под окном которой сейчас надрывался Нерад, не доносилось ни звука да не мелькал сквозь ставни огонек. Это ладно, ночь ведь… а вот почему собаки не брешут? Сейчас бы катился лай со двора на двор: чужак пришел!

«Мертвая деревня, брошена людьми! – стиснул зубы Нерад. – А всё ж лучше, чем под кустом спать. Выбрать дом, где окна не заколочены да крыша цела…»

Но тут дверь, тихо скрипнув, отворилась.

Высокая баба в серой кофте, черной юбке и низко повязанном платке отступила, пропуская незваного гостя в темные сени. Молча распахнула перед ним дверь в горницу.

– Уж простите, честные́ хозяева, что разбудил вас… – начал было Нерад – и осекся.

Хозяева не спали.

У стены за столом сидел здоровенный мужик, такой плечистый, что и в дверь, видать, боком проходит. Рожа утонула в густой черной бороде.

А разглядел это скоморох не потому, что в горнице горела лучина или свеча. Не было ни огонька! Зато настежь распахнуты были ставни. И когда только хозяева успели открыть окно? Пока Нерад поднимался на крыльцо?

– Ты, что ль, живая душа? – негромко, с насмешкой спросил хозяин дома. – Ну, входи, коль ноги сюда принесли. Садись вон на лавку.

Нерад сел на лавку, положил у ног свой узелок.

Лунный свет плыл по горнице, как болотный туман. Не помогал разглядеть хозяев. Прятал их, окутывал, играл с тенями.

Баба ушла в угол, к печи, тихо там завозилась.

А мужик спросил придирчиво:

– А что ж ты, балабол да пустобрех, один шляешься? Ваш веселый народец ватагами бродяжит.

– Отстал я от ватаги, – вздохнул Нерад. – Заболел, а мои ждать меня не могли. Договорились на постоялом дворе встретиться, вместе идти в Звенец… А сейчас от Кистеневки топаю. Мне там посоветовали, чтоб путь спрямить, старой просекой пойти. Вот я и того… спрямил… эх!

– Заблудился, стало быть… А имя у тебя есть, живая душа?

Вот тут бы и сказать напрямик: мол, мать Не-радом назвала, во крещении Никита… Но словно за плечо кто-то тронул, предупреждая: не смей! И парень, почти не запнувшись, затараторил:

– У меня их столько, имен-то… Назвался Ермилом, так дали по рылу. Сказал, что Демьян, так порвали кафтан. Сказал, что Антип, так чуть не погиб… А тебя, хозяин, как величать прикажешь?

– А ты уже повеличал. Назвал хозяином – так и впредь зови. А жену мою – хозяюшкой…

– Буду, – покладисто отозвался Нерад. – А ежели у вас с хозяюшкой осталось от ужина чего-ничего для прохожего человека, так я вас хоть князем со княгинюшкою назову. Поздно зашел в гости, так хоть поглодать кости…

– А мы с женой еще не ужинали, – ухмыльнулся хозяин. – Только сейчас собираемся. Да не обессудь, скоморох, тебя к столу не посадим. На незваного гостя не запасена ложка.

«Только сейчас садятся есть? – толкнулась в сердце тревога. – Среди ночи? Да что за люди такие? Куда я попал?»

Нерад бросил взгляд на окно. Мимо пролетела ночная птица, взбаламутила своей тенью лунные полосы.

– Не страшно тебе, хозяин ласковый, среди ночи окно открытым держать? Твоя изба с краю, в лес глядит, забора нету…

– Леший в гости не зайдет, не дрожи. Он деревню стороной обходит.

Нерад уже и сам жалел, что не обошел это недоброе место стороною. Но виду не показал:

– А ежели я тебе, хозяин, на дудке сыграю али песню спою? Может, подобреешь?

– Я не князь, чтоб застольными песнями меня тешить… – начал хозяин… но вдруг замолчал. А потом продолжил другим голосом, помягче: – Когда-то я сказки уж больно любил. Умеешь сказки сказывать?

– Скомороху – да не уметь?

– Тогда так сделаем. Расскажешь ты мне три сказки-небывальщины. Да так соври, чтоб я не поверил. Коль все три раза я тебе поверю, то мы с женой трапезничать начнем, а ты…

Он замолчал, и на это короткое мгновение сердце скомороха замерло, пропустило два удара.

– А ты уляжешься, – договорил наконец хозяин. – Пора тебе уже, пора… А, жена?

Баба не ответила мужу, даже не обернулась. Так и стояла у печи серым пятном – не вглядеться в полумраке.

– А коль не поверю я сказке, – закончил хозяин, – то для тебя получше дело обернется… Ну, начинай, не тяни время.

– Давненько дело было, – затараторил Нерад, – еще мои отец с матерью на свет не родились. Пошел я в те поры ловить рыбу. Вышел в чисто поле, где клюква колосилась, да и вспомнил, что сеть-то я дома забыл! А я и тогда уж догадлив был. Снял сапоги, зачерпнул ими в клюквенных зарослях, где погуще. Правым сапогом щуку вытащил, левым – сома. Дай, думаю, еще раз попробую! Левым зачерпнул – корову вытащил с золотыми рогами, правым – свинью с серебряным рылом. Ай, думаю, молодец! Хороша пошла рыбалка! Сызнова левым сапогом зачерпнул – вытащил раскрасавицу, щеки свекольные, уста сахарные. Правым зачерпнул – вытащил мужика с батогом. Как заорет он: «Ты чего это мою жену и скотину утащил?» Да как пойдет меня батогом охаживать! Я – бежать, а босиком далеко ли убежишь? Хорошо еще, смекнул: сел верхом на щуку, щука вскачь пошла – так я от беды и спасся…

– Это тебе повезло, – степенно кивнул хозяин. – Слыхал я про этот случай. Тот мужик – брат мой родной. Он мне и батог показывал, каким тебя лупил… Но я же тебе велел небывальщину сказывать! Не угодил ты мне… Жена, ставь на стол две миски!

Баба тихим, скользящим движением шагнула от печи к столу, бесшумно поставила на стол две широкие глиняные миски и вернулась к печи.

Нерад тоскливо скосил глаз на миску. В лунном свете видно было, что она покрыта темными потеками.

– А что твоя хозяюшка печь не затопила, коли ужин стряпает?

– А нам наше кушанье греть не надо, оно и так тепленькое… Ты сказывай давай!

У Нерада от страха в животе кишки скрутились. Но язык, длинный скомороший язык не подвел, исправно замолотил:

– Было у меня поле, по наследству от правнука досталось. Хорошее поле, большое, аж с шапку величиной. Посеял я там пшеницу. Выросла рожь, скосили мы ее. Хороша уродилась: от скирды до скирды – две недели езды. А только заметил я, что кто-то мой урожай ворует. Решил всю ночь караулить. Как только солнце да луна рядышком на небе встали, гляжу я: едет баба на козе верхом. Схватила скирду под мышку, козу пятками пришпорила и поскакала прочь. Я за ней бегом! А коза вверх прыгнула, на облако заскочила, по тучам вприпрыжку пошла. Ну, думаю, не поймать мне воровку! Но тут из тучи дождь пошел. Схватил я струи, сплел веревку да полез вверх. Совсем до тучи добрался… а вдруг дождь кончился! Моя веревка исчезла в руках, полетел я вниз да в болото шлепнулся – вот такая со мной беда приключилась!

– Ишь ты! – посочувствовал ему хозяин. – А ведь та баба – моя теща! Шустрая такая, на проказы горазда. А козу ту Зорькой звать… Но я тебе велел небылицу сказывать! Не угодил ты мне! Точи нож, жена!

Из угла послышалось размеренное шарканье стали по точильному камню. Звук этот пробрал Нерада до костей. Он тоскливо, без скоморошьей улыбочки взглянул на хозяина и зло спросил:

– Ты, дядя, всех гостей заставляешь сказки сказывать? С княжьего старосты тоже сказку спросишь?

– С какого еще старосты? – не понял хозяин.

– С какого, с какого… с Ощеры Толстомясого.

Князь Мстивой Всеславич повелел ему объехать княжьи деревеньки и собрать с крестьян подушную деньгу. Как раз я был в Кистеневке, когда он туда нагрянул. Кто заплатить не смог, тех Ощера на правеж поставил, батогами бить велел. А завтра к вам нагрянуть собирается.

В углу прекратились мерзкие звуки: хозяйка тоже слушала Нерада.

– Какой еще староста, чего ты врешь? – вознегодовал хозяин. – Какая с нас подушная деньга, мы давно уже…

И замолчал.

Понял.

Хлопнул себя ладонью по бороде, словно хотел рот запечатать… но поздно уже, поздно, вырвалось словечко!

– Вру, дяденька, – счастливым, нежным голосом выговорил скоморох. – Это ты верно сказал, вру!

В углу раздался стук: баба выронила нож.

Лицо мужика страшно исказилось. Опершись обеими руками о столешницу, он поднялся из-за стола.

Нерад в ужасе шарахнулся, ткнулся лопатками в стену. В глазах потемнело…

Когда скоморох пришел в себя, было светло. Утреннее солнце лило лучи в проломы крыши, в окно с оборванными ставнями, в щели меж бревен.

Нерад, сам не понимая, что делает, подобрал с пола свой узелок, прижал к груди, словно искал защиты.

Он был один в заброшенной, полуразвалившейся избе. На столе стояли две щербатые миски, густо покрытые пылью. Грязные сухие листья устилали пол.

Парень осторожно, стараясь не шуметь, пошел к двери. Проходя мимо печи, увидел на полу большой нож с изъеденным ржавчиной лезвием. А рядом на рассыпанной золе – крупные птичьи следы.

«Навьи! Мертвецы! – взвыл про себя парень. – Это от них такие следы… птичьи…»

Нерад вылетел на крыльцо, едва не провалился на прогнивших досках. Ошалело огляделся. Из-за избы виднелась крыша другого развалившегося дома. Деревня была мертва.

Скоморох дернулся было бежать, но вовремя вспомнил: нельзя! Навьи ночью по следу пойдут, сыщут!..

Повернулся, пошел спиной вперед. Шел, пока не свалился в ручей. Обрадовался: теперь уже всё! За текучую воду навьям дороги нет! Теперь можно и бегом…

Уже к полудню Нерад вышел к дороге. К этому времени он успокоился, сказал себе, что уснул в брошенной людьми избе и увидел жуткий сон.

А следы… что следы? Залетала в избу лесная птица, искала зерен да крошек…

Вскоре Нерада нагнала телега.

– Эй, добрый человек! – окликнул парень возчика. – Не подвезешь скомороха?

Возчик, румяный мужичонка с русой курчавой бородкой, приветливо глянул на путника.

– Так-то я пеших не подбираю, нечего лошадь зря маять. Но скоморохи – народ веселый. С тобой дорога короче будет. Давай я тебя подвезу, а ты мне до самой деревни будешь сказки сказывать… Эй, парень, ты куда-а?!