Видали мы ваши чудеса!

3. Банник

О пасно бабе одной скитаться по дорогам. А ежели баба молода и собой недурна – опасно вдвое.

Может, и лучше бы Незване прибиться к ватаге скоморохов, благо с ними по пути. А что? Нацепить на себя козью маску, плясать да мемекать… Так нет же, не понравилось, как глядит на нее главарь ватаги, Горыня этот самый. Ну его к болотным бесам, Незвана и сама до цели дойдет.

Раньше-то не было у нее цели. Шла наугад, сама не зная, куда и зачем. Сперва ее гнали горе и страх (не припомнил бы кто, что в побитой разбойничьей шайке еще и баба была!). А потом… потом… просто надо же куда-то брести…

Так было до ночевки в сарае над мельничным прудом.

Тогда ночью, под шум дождя, в сарай из пруда притащилась шишига: скользкие лапы, отвислое брюхо, жабьи глаза. Проиграла, тварь чешуйчатая, Незване в загадки – и за то показала сопернице, где клад зарыт. Как наяву увидала Незвана опушку леса и дуб-богатырь. А краем глаза углядела берег реки, крутую излучину…

Вспомнилось: два года назад поднимался по Блестянке разбойничий струг… нет, забыть, всё забыть, помнить только то, что сейчас нужнее всего: крутой изгиб берега, лес на берегу, а на опушке – громадный дуб, такой могучий, прямо боярин!

Вот к нему-то и держит путь Незвана.

Не надо ей было сворачивать в лес, на старую дорогу. Да, так можно спрямить путь, а главное – отделаться от девчушки, что следом увязалась. Только не подумала Незвана, что давно здесь быть не доводилось ей. С тех пор тут уже и не дорога, а тропа полузаросшая, да и та вскоре из-под ног пропала.

Попробовала Незвана вернуться на проезжий тракт, да, видно, леший решил позабавиться, поводить ее по чаще.

Не впервой ей было по лесу ходить, да на этот раз словно чувствовала она чью-то злую волю, что сбивала ее с пути. Уже и кофту наизнанку вывернула – верное средство, чтоб леший отстал. А дорогу всё не найти.

До сумерек женщина кружила буераками да частым ельником. К темноте так умаялась, что засыпала на ходу. Казалось ей, что рядом идет старуха Чернава, ведунья, что подобрала когда-то девочку-сироту и учила тому, что сама знала. Путница брела – и не удивлялась, слыша скрипучий голос наставницы:

«Потаенные жильцы – народец вредный. Всё-то им угождать надо, всё-то ублажать. Ежели, скажем, домовой мастью рыжий, так и скотину ему подавай только рыжую. А ежели черный, то заводить надо черную скотину, не то не приживется. И блюдце с молоком на ночь ставить, не то примется домовой пакостить хозяйке, стряпню портить. Кикимора – только не болотная, а домовая – та у девок ночью пряжу путает. А хуже всех банник. Если ему не оставлять в ушате воду и обмылок, так он рассердится, хозяина варом ошпарит, а то и угару в баню напустит, тем угаром человека задушит насмерть…»

Тут Незвана разом очнулась, стряхнула с себя сонную оторопь, потому что деревья впереди поредели. И сквозь закатное зарево женщина четко увидела впереди крышу дома.

Человеческое жилье!

Усталость куда-то делась. Незвана прибавила шагу и вышла на берег лесного озера.

Эх… рано она обрадовалась. Да, стоит на берегу дом, при доме – сарай да баня. Вот только заброшено подворье, давно тут люди не живут.

А над деревьями сошлись тучи – быть дождю!

Стемнело. В лесу провыл волк.

Надо здесь ночь переждать. Да вот беда: в доме крыша провалилась, у сарая одна стена повалена.

А вот баня – та цела.

Знала Незвана, что баня – место нечистое, а уж от брошенной бани и вовсе добра не жди.

И что? Ждать на берегу, пока тут постоялый двор построят?

Взялась путница за дверь – а та мхом покрылась, в землю вросла. Пришлось потрудиться, пока хоть немного приоткрылась. Протиснулась Незвана в щель, в пахнущую плесенью темноту. Поклонилась в пояс:

– Банник-батюшка, хозяин здешний, дозволь путнице под твоей крышей переночевать!

Никто ей, понятное дело, не ответил. Закрыла Не-звана за собой дверь, в темноте осторожно по баньке прошла, на полок взобралась, легла там, притихла.

Лежит Незвана, не спится ей. Слушает, как по крыше дождь хлещет, как мокрые ветви под ветром шумят.

И вдруг… померещилось ей что-то? Нет. В шуме дождя различила она шаги под маленьким оконцем.

Да шаги разные. То вроде бы «топ-топ», а то «хлюп-хлюп». Словно двое вокруг бани бродят.

А потом шаги стихли – и голос такой страшный послышался, словно зверь рычит:

– Эй, банник-хозяин, выходи на порог, выдавай мне свою гостью!

А рычащему голосу другой отвечает, хлюпает да причмокивает:

– Выходи, банник, да гостью выдавай! Только не ему, а мне! Не дело тебе с озером ссориться!

– А с лесом тебе и вовсе не с руки тягаться! – возражает первый голос. – Отворяй дверь, выводи гостью! Моя добыча! Я ее весь день по лесу водил!

– А привел ко мне, расстарался! – хихикает второй. – Выводи гостью, банник!

Обмерла Незвана от страха. «Ой, храни меня чуры-предки!»

Но слышит – отвечает недобрым гостям третий голос. Человеческий вроде. Старческий, надтреснутый, злой:

– Не отворю я вам дверь, не выдам вам гостью. Она ко мне на ночлег чин чином попросилась. Да и давно я людей не видал. Так что ты, мешок с тиной, ползи к себе в озеро. А ты, морда в репьях, в лес проваливай. Не вы баню строили, не вы над нею крышу крыли, не вы печь складывали, не вы под порогом черную курицу зарыли. За моими стенами вашей власти нет.

– Власти нет? – взрычал грозный голос. – А ежели я сейчас твою баньку по бревнышку раскатаю?

А хлюпающий голос подхватил:

– А ежели я берег подмою да баню в озеро уроню?

Настала тишина. Незвана в комок сжалась, дышать боялась. Только в голове одна мысль назойливо крутилась: «Это не шишига да не леший, это кто-то пострашнее…»

А старческий голос сказал негромко, раздумчиво:

– Невелика банька, да хозяин в ней только я…

«Он меня не выдаст, – поняла женщина. – Но с двоими не справится… Эх, ежели так и этак пропадать, то надо рискнуть!»

И она подала голос – сильно, звонко. Так, чтоб за дверью слышно было:

– Ни к чему соседям из-за меня ссориться. Сделай, хозяин добрый, то, что они велят. Только одна просьба у меня есть. Чтоб урону моей чести-гордости не было, выдай меня, банник, тому, кто сильнее.

Умница банник подхватил:

– Это можно. Да только как знать, кто сильнее-то? Вы ж, соседушки, на моей памяти ни разу не дрались…

И только прозвучали эти слова – с неба гром ударил, молния сверкнула, через оконце баню осветила. А сразу за тем громовым ударом за окном пошел шум да треск. Поняла Незвана, что началась там драка, да такая свирепая, что кусты ломаются, деревья трещат.

Лежала Незвана на полке, прислушивалась. Битва то приближалась к самой стене бани, то откатывалась далеко.

Всё закончилось, когда в оконце рассветные лучи закрались. И гроза стихла. А знакомый старческий голос за оконцем кому-то принялся выговаривать:

– Дурни вы, дурни бестолковые! До чего друг дружку-то отделали! Сколько силушек потратили! Я же любого из вас теперь могу за шкирку взять да пополам порвать! Да и утро настало, а солнце вас не любит. Уходите-ка к себе да не ссорьтесь больше со мною!

И тишина настала.

Ждала-ждала Незвана, прислушивалась, но ведь до старости на полке не просидишь! Тихонько слезла, высунула нос за дверь. Никого не увидела – только дерн вокруг взрыт да кусты переломаны, словно там бешеное стадо промчалось.

Обернулась Незвана, в банный сумрак земной поклон отвесила:

– Спасибо тебе, банник-батюшка, век твою доброту помнить буду!

А потом побрела от озера куда глаза глядят.

По пути гадала:

«Кто же ночью ходил под дверью бани? Из озера, надо думать, водяной притащился. А второй? Не иначе как боровик – родич лешего, только хищный да кровожадный. Он в медвежьем облике ходит, от обычного медведя только тем и отличается, что хвоста нет. Человека встретит – заломает без жалости…»

Повезло путнице. К полудню услыхала стук топоров, выбрела к просеке. Лесорубы ей дорогу до Блестянки указали.

Шла Незвана и думала:

«Коль доведется клад взять – выстрою себе дом. Будет при нем и баня, и никогда не забуду я оставить баннику черный хлеб, мыло да воду. Но главное – дом. Чтоб была я в нем такой же хозяйкой, как банник – в бане своей. Чтоб так же за свое жилье стояла, никого не боясь…»

4. Ночница

В то самое время, когда Незвана вслушивалась в шум битвы за стеной бани, Дарёна вдруг проснулась, словно от резкого толчка.

В окно светила луна. Спали все, кроме хозяйки, склонившейся над колыбелью. И Дарёне бы спать, но страшно вдруг стало, так страшно, как вечером, когда слушала она байку Нерада о навьях.

Может, тихонько окликнуть хозяйку, раз она не спит? Хоть парой слов с нею обменяться – тогда уйдет тревога…

Ох, да хозяйка ли это? Лица не видно, но Калина Баженовна ссутулена, словно несет тяжкий груз. А у этой узкие плечи расправлены гордо, как у княгини!

Может, это сродственница Калины? Пришла тихо, когда Дарёна уже спала?

Словно прочитав мысли девочки (или услышав бешеный стук ее сердечка), женщина обернулась и попала в полосу лунного света.

Нет, это была не Калина! Худое серое лицо женщины казалось неживым, вообще каким-то нечеловеческим, словно отлитым из воска. Огромные глаза занимали пол-лица, и такая была в них злоба, что Дарёна вздрогнула, как от удара.

Недобрая пришелица встретилась с девочкой взглядом – и поднесла палец к губам.

Нет, не просьба молчать была в этом жесте, а повеление, даже угроза: мол, только пискни – и плохо тебе придется!

Промолчала бы Дарёнка, кабы не стояла та злая женщина возле люльки. Она же хотела что-то сделать с ребенком!

И Дарёна, глотнув воздуха, завопила так, что занавеска на печи трепыхнулась!

Женщина поспешно шагнула в поток лунного света и исчезла. Ребенок в люльке истошно заголосил.

Повскакали с лавок все разом – и гости, и хозяйка.

Дарёна, не слезая с печки, сбивчиво рассказала о страшной гостье.

– Да тебе это, небось, приснилось… – начал было вожак скоморохов.

Но его перебила «медведица» Матрёна:

– Ты, Горыня, чего не видел, про то не говори! Была чужая баба! Я только сморгнула – а она исчезла.

Подала голос безымянная старуха-постоялица:

– Еще бы ей не исчезнуть от такого шума-гама! Слышь, Калина, а ведь это к тебе ночница заявилась!

Хозяйка, которая достала из люльки орущего ребенка и укачивала его на руках, при этих словах горестно охнула.

А старуха продолжила напористо:

– Ты пеленки стирала, на дворе развешивала для просушки, а снять до заката забывала – было такое?

– Ну… – растерялась Калина. – За делами замотаешься, бывает, что и забудешь снять. В темноте уже выбежишь да снимешь.

– А пустую колыбель качала?

– Да зачем мне это надо… – начала было Калина. Но вдруг замолчала, вспоминая – и сказала огорченно: – Было и такое. Проезжал тут купец, вез жену с дочкой в Град-Столицу. Дочке шестой годик шел. Я Демьяшку из люльки вынула и села грудью кормить, а девчушка у люльки пристроилась играть: качает да колыбельную поет, будто дитё убаюкивает.

– Вот и доигрались, – с непонятной радостью заявила старуха. – Приманили ночницу, а с нею криксы пришли, по ночам ребенка будят, спать не дают. А сама ночница кормит ребенка грудью – а молоко-то у нее горькое, ядовитое…

– И что ж теперь делать? – Калина прижала к себе кричащего ребенка, словно боялась, что сейчас кто-то его отнимет.

– Можно заговорить от ночницы. Да и дитё твое горластое утихло бы, дало бы нам всем выспаться. Только с чего это я буду стараться посреди ночи? Мне завтра в путь идти, так я, пожалуй, лягу…

Хозяйка метнула на старуху укоризненный взгляд:

– И сможешь уснуть, зная, что рядом дитё малое мается?

– На весь мир не угодишь, только себя уморишь. Какой мне прок с тех хлопот? Люди – они неблагодарные. Ты разорвись хоть надвое, а они спросят: почему не нач́ етверо?

– Ясно, – вздохнула хозяйка. – Ложитесь-ка спать, люди добрые, а мы тут вдвоем еще посудачим…

Скоморохи без единого слова улеглись по лавкам. А Калина со старухой сели рядышком возле люльки. Они негромко переговаривались, но их голоса заглушал рев младенца. Дарёна прислушивалась, но разобрала только горький вскрик хозяйки: «Может, еще последнюю рубаху тебе отдать?!»

Наконец женщины договорились. Старуха встала, распорядилась:

– Заверни сына в свой плат, я его вокруг дома обнесу с заговором.

Дарёна юркнула за занавеску – пусть не видят женщины, что она подслушивает.

Хлопнула дверь, за нею стих детский плач.

Вскоре от открытого окна донесся неясный старушечий голос:

– Сестры-зарницы, красные девицы, вы обороните младенца Демьяна от ночницы, от криксы, от страха ночного. Гоните ночницу за быстрые реки, за глухие леса, за глубокие моря…

Словам старухи вторил сорочий стрекот. Дарёнка удивилась: ночь же! Сорока-то – дневная птица…

Голос старухи пропал за углом дома. Ребенок уже молчал.

«Вот теперь я точно не усну», – подумала Дарёна.

И соскользнула в глубокий сон.

Проснулась Дарёна от бодрого, властного голоса Горыни:

– А я говорю, дедко Деян: крась рожу сейчас! На плотах споем, плотогонов позабавим – они говорили, этот кусок пути легкий. Когда людей потешаешь, в правильном виде надобно быть! А к вечеру высадят нас у Плешивой косы. Дойдем до Сбитеневки, там поработаем за ужин и ночлег, так что изволь быть размалеванным. Ранним утром двинемся к перевозу – и к обеду будем в Звенце… Я раскрасился, Нерад раскрасился, один ты капризничаешь, как боярышня перед смотринами!

– Может, еще и Матрёну в шкуру прямо здесь упихаем? – строптиво возразил старый Деян.

– Матрёна нарядится перед Сбитеневкой, ей на плоту в медвежьей шкуре не плясать… Живо крась харю, не то опоздаем, уйдут плотогоны!

Дарёна проворно скатилась с печки и кинулась в ноги вожаку скоморохов:

– Дяденька Горыня, сделай доброе дело, возьми меня с собою на плот! Скажи плотогонам, что я из ватаги! Очень надо мне поскорее в Звенец!

Горыня чуть подумал и ответил:

– Ежели бы я плотогонам платил за каждого скомороха, с головы, то я бы тебя, милая, не взял. Я деньги на ветер не бросаю. И колодец до дна вычерпывается, не то что наш тощий кошель… Но раз я уговорился о плате за ватагу, то человеком больше, человеком меньше… Только имей в виду: ты с нами лишь до перевоза. Перевозчик-то как раз с головы берет плату.

– Спасибо, дяденька Горыня! Авось уговорю перевозчика меня даром перевезти!

– И еще: как придем в деревню, что по пути лежит, ты там с нами будешь петь и плясать. Сумеешь?

– Расстараюсь, дяденька Горыня!

Только теперь она подняла глаза на скоморохов.

Они и впрямь были забавно размалеваны. У Горыни одна щека была в красной глине, другая – в синей. А гибкий невысокий Нерад обе щеки сделал желтыми, вокруг губ нарисовал алую широченную улыбку, а на правой щеке изобразил синюю большую слезу.

Подошла хозяйка, протянула Дарёне сверток из чистой холстинки:

– Ты, маленькая, вчера ночницу спугнула. Я тебе за это кусок окорока на дорожку отрезала, возьми!

– Ой, спасибо, Калина Баженовна! А Демьяша остаток ночи спокойно проспал?

– И сейчас спит, да еще во сне улыбается!

– А та… старуха… где она?

Калина посерьезнела:

– Ушла почти что затемно… Знаешь, маленькая, она напоследок странные слова сказала. Остановилась возле печки, глянула на занавеску, за которой ты лежала, и негромко так сказала: «Ну, спи, спи. Увидимся еще…» Вот ты понимаешь, про что это она? Я бы тебе, маленькая, такой встречи не пожелала!

Побледневшая Дарёна медленно кивнула. Она тоже не пожелала бы себе такой встречи.

5. Кладовик

Труднее всего Незване было раздобыть лопату.

Нет, объяснить в крошечной деревушке (всего-то три двора), куда путь случайно вывел Незвану, откуда она здесь взялась – в лесу, на правом берегу Блестянки! – тоже было непросто. Ведь дорога-то ведет по левому берегу Блестянки. Именно на левом берегу, ниже по течению, стоит городок Звенец. А на правом – только лес.

И вдруг выходит из лесу в деревеньку путница!

Наврать-то, конечно, Незвана наврала. Поведала про то, как по Медвежьему тракту ехала к родне с небольшим купеческим обозом. Про то, как налетели на обоз разбойники, как пришлось спасаться в лесу, как заблудилась… ух ты, это она до Блестянки дошла, да? Ну и поплутала!

Ладно, поверили. Пообещали на лодке переправить на левый берег: от Звенца куда угодно добраться можно. И не стала им говорить Незвана, что не надо ей пока на левый берег.

Удрать от добрых людей – это легко. А вот лопата…

А что – лопата? Вон сарай открыт, лопата валяется. Стянуть – дело нехитрое…

Эх, нельзя! Хватятся хозяева, поймут, что приютили воровку, примутся сбежавшую гостью крыть последними словами. Хоть и говорится в народе, что брань на вороту́ не виснет, но Незвана знает: порой виснет, да еще как! Худое слово, сказанное вдогонку, может ей всё дело испортить. А дело-то задумано ой какое опасное!

Ну, брехать – не пахать, спина не переломится… Пошушукалась Незвана с молодой хозяйкой. Рассказала, что не просто так она в лесу заблудилась. То ли леший, то ли лесной колдун, то ли боровик, морда медвежья, ее к себе зазывал, в уши речи прельстительные шептал незримо. А чтоб отвязался он (старухи так бают), надобно прядь своих волос срезать да в лесу зарыть поглубже. Для того лопата надобна, а в залог Незвана последнюю серебряную монету оставит…

Вот он, дуб на опушке, на крутом берегу. От реки его отделяет густой ивняк, внизу, под обрывом. А дальше, словно свита при боярине, стеной стоит орешник…

Но когда женщина проломилась сквозь кусты к дубу, она ахнула. От корней тянулось пятно голой земли, даже трава не росла на нем.

Незвана перебирала в памяти слышанные когда-то байки о кладах. Ни в одной не говорилось, чтоб клад так выдавал себя!

Но нельзя было стоять и ждать. Солнце уже низко, а для ночлега – хоть бы и в лесу – хотелось найти более уютное место. От непонятного пятна тянуло жутью.

Сама виновата. Играла с нечистью в загадки? Играла. Выиграла? Выиграла. Вот и забирай свой выигрыш.

Хорошо еще, зарок на клад положен не такой уж строгий. Мог бы хозяин клада заклясть его, скажем, на десять человеческих голов… Нет, не надо Незване никого убивать. Надо только сплясать под дубом. Да так сплясать, чтоб одна нога была обутая, а другая – босая…

Незвана нагнулась, развязала опорки левого лаптя, сняла онучу. Тронула босой ступней бурую землю – и отдернула ногу. Словно в сугроб ступила!

Ох, как не хотелось плясать! Казалось женщине, что каждая травинка, каждый лист на дубе, каждая ветка орешника настороженно следит за нею, ждет: что будет дальше.

И почему так тихо? Птицы не перекликаются… ветер залег в кустах, подглядывает сквозь ветви…

Ждут, когда пришелица пустится наутек?

Не дождутся!

Незвана дерзко улыбнулась и шагнула в бурый круг. Громко, голосисто завела небывальщину, пошла в пляс под свою песню:

Как плясала Незвана! Ах, как же она плясала! Забыла про холод под ногами – сама горела костром!

Песня гнала прочь страх, рвала в клочья недобрую тишину, отзывалась эхом в лесу и птицей летела над Блестянкой!

Наконец женщина умолкла. Вернулась на траву (какой теплой показалась живая земля под ногами!). Намотала на левую ногу онучу, сунула ногу в лапоть, завязала опорки, разогнулась… и только сейчас поняла, что уже сгустились сумерки, на небо взошла полная серебристая луна.

А вроде бы недолго плясала…

Огляделась, чувствуя сердцем какой-то подвох, и взялась за лопату. Даже не начала копать – так, краешком вонзила железо в землю.

И не удивилась, когда сзади послышался свирепый лай. Казалось, сейчас в дерзкую гостью вцепится злобный пес.

Незвана стиснула рукоять лопаты, не обернулась, четко сказала:

– Цыц, Лаюн!

За ее спиной пес удивленно взвизгнул – и замолк.

Зато воздух вокруг наполнился сорочьим стрекотом-щекотом, хлопаньем крыльев – словно птичья стая закружилась вокруг чужачки. Сейчас набросятся, вцепятся когтями, забьют клювами…

– Улетай прочь, Щекотун! – твердо проговорила Незвана.

И стих щекот. Незвана не шевелилась, не поворачивалась. Но и землю копать не продолжала. Ждала.

И раздался сзади мягкий старческий голос:

– Не сладили с тобой мои подручные, так я сам потолкую…

Вот тут Незвана оглянулась. Вгляделась в густые тени, залегшие в орешнике. Поклонилась на голос:

– Здрав будь, кладовик-дедушка! Стережешь то, чего не закапывал?

– Так и ты, красавица, не свое добывать пришла. Как тебя зовут-то?

– Я, дедушка кладовик, столько имен поменяла, что уж и не помню, как меня батюшка с матушкой величали.

– Осторожная… А откуда знаешь, как моих подручных кликать? Или и этого не скажешь?