Сокровища России

ГЛАВА 1. Знакомство

Во всем виновата женщина. Эдику Поспелову не следовало забывать эту библейскую истину, когда в одном из залов выставки русских икон к нему с вопросом обратилась симпатичная рыженькая девушка. Возможно, тогда шквал событий не занес бы Эдика невесть как далеко: событий, где ложь, взятки, хищения и даже убийства развернулись трудной и грязной дорогой, которую ему предстояло пройти.

– Вы не знаете, за сколько можно продать такую икону? – спросила девушка. Ее зеленые глаза говорили скорее о желании познакомиться, но вопрос понравился своей конкретностью, и Эдик обстоятельно объяснил положение на антикварном рынке, из которого выходило, что подобные иконы лучше всего продавать через него, Эдика, ибо во всех прочих случаях симпатичную девушку с зелеными глазами – как вас зовут? Таня? – так вот, его новую знакомую Татьяну обязательно кинут и обманут, а то и попросту ограбят жулики и проходимцы. Если, конечно, есть, что грабить.

В последующем разговоре Эдик сумел выудить достаточно интересного для того, чтобы продолжить знакомство. С чисто коммерческими соображениями, сама девушка его не заинтересовала. Недавний развод с женой оставил его в состоянии некоторой контузии – в моральном плане, и почти полной опустошенности – в финансовом. Продажа живописного антиквариата была основным его занятием уже который год.

Они стали встречаться, причем Эдик старался не выходить из чисто деловых отношений, держась с Танькой словно старший брат. Или старший товарищ. Могло показаться проще пробиться к коллекции ее деда путем охмурения девчонкиного сердца, но Эдик не привык врать, так его воспитали. Рассудив, что девчонке без разницы – кто именно будет ее трахать, годы такие, восемнадцать, он познакомил с ней своего приятеля Ивана, и спустя всего пару месяцев ребята сочетались законным браком, хотя при виде счастливой парочки Эдика не покидало чувство какой-то непонятной ошибки. Танька, кстати, не особенно и рвалась регистрироваться, пришлось уговаривать, Ивану в первую очередь, чтобы вплотную подобраться к коллекции. Таньке спешить-то некуда, дедушка старенький, хворый, и его коллекция так или иначе все равно ей достанется, стоит подождать. Но Эдику нужны были деньги. Ивану – тоже, и потому ждать у моря кончины их не устраивало. Эдику удалось, улучив момент, бегло осмотреть собрание Анатолия Ивановича Горшкова, после чего он без колебаний принялся занимать доллары у своего делового партнера Роберта Нортона, английского дипломата. Под такую коллекцию можно было занимать без раздумий. Иван мечтал о своей машине, иномарке, даже старенькой, и советы Эдика, что на такой коллекции можно жениться бегом и без раздумий, его убедили, хотя в свои двадцать один год планы женитьбы находились до этого в хвосте прочих.

Иван работал в охранной фирме. Работа совершенно идиотская, по мнению Эдика «псом за сто баксов», и в перспективе ничего парню не сияло. Он любил «тягать железо», не пил, не курил, и очень слушался свою мамочку, надежда уйти от которой повлияла не в последнюю очередь на решение сделать предложение.

Мысль женить Ивана на коллекции, то есть на Таньке, не вызывала у Эдика никаких противоречий, тем более, что Татьяне – как понял Эд, обрыдло торчать с дедом в трехкомнатной квартире – из-за этой квартире же, по сути – Танька пыталась вырваться из хомута: хоть как, хоть замуж. Да, московская квартира доставалась нелегко. Дед забрал внучку из мелкого городка на российских просторах не вовсе от широты душевной, а просто для ухода. Обещал завещать ей московскую квартиру, и все, что в ней находится – так что пахать девчонке приходилось, по сути, домработницей за одну только кормежку. Со стороны вроде нормально выглядит – дед припахал вроде как по-родственному, но Таньке как-то, если честно, это на фиг не нужно.

Историю появления Таньки в Москве Эдик выслушал, выцеживая главное для себя, и оно было мрачным – дед еще упертее, чем кажется на первый взгляд. Мысль уговорить старого продать коллекцию, хотя бы часть, постепенно усохла. Камень, а не дед, судя по Танькиным россказням. Его Петром бы звать, а не Анатолием. Впрочем, иначе ему не собрать бы такой коллекции. И не сохранить ее. Насмерть рассорился с дочерью и зятем, отказавшись продать из коллекции даже малость, чтобы помочь им.

– Работайте. Клянчить – это не работа, – ответ для родственников у него имелся только этот, как ни тяжело приходилось им в жизни.

Первое время Эдик надеялся разойтись с Горшковым по хорошему – просто предложить хорошие реальные деньги за все его барахло, тем более, что Нортон не отличался хитростью или скупостью: если вещи стоящие, он не имел привычки тратить время на торговлю. Но Горшков и слушать не желал о продаже. А на второй встрече ясно заявил, что не желает видеть Эдика вообще, и в дружках своей внучки – особенно. Пришлось тратить время на обходные пути, хотя Эдику надоело подделывать этот антикварный утиль. Впрочем, деньги сильнее всяких «не по душе», тем более Нортон отстегивал авансы только по описанию, он доверял Эду, зная его не первый год. Эдик таскал ему древнерусские побрякушки и прочее, всегда улыбался и никогда не приносил неприятностей, а они в таком бизнесе запросто случаются. Например, если ты покупаешь явно «паленую» вещи и не знаешь об этом. Менты, они такие – и убийство повесят только на этой вещице. Эдик не спихивал Нортону «паленого», а если это и случалось, то всегда предупреждал – так уж родители воспитали, правду говорить. Так случилось, например, с картиной Айвазовского «Утро на побережье», которая была украдена в Сочи и объявлена во всесоюзный розыск. Нортон, подумав, все-таки взял ее – и не пытался сбить цену. Среди торгашей это то же самое, что объятия и поцелуи для политиков, полное доверие, если оно возможно у политиков.

Старикан собирал коллекцию всю свою жизнь, работал в реставрационных мастерских Третьяковки, имел возможности, отличные от возможностей прочих коллекционеров. Сейчас, в свои восемьдесят с гаком, все еще работал, но уже по консультациям, на обмене опытом, для реальной реставрации требовались молодые глаза и руки.

ГЛАВА 2. «Облом? А мы тверже, чем кажемся»

Вся эта тягомотина кончилась, наконец, одним весенним, теплым солнечным днем, когда они решили действовать. В скверике, где они сидели на скамеечке, жмурясь под лучами, уже густо росла зеленая трава, а на деревьях распускались зеленой взрывной волной набухшие почки. Танька закинула ногу на ногу так, что из-под красной юбки показались трусики, но замечали их только прохожие, что изредка проходили по асфальтовой дорожке – вся троица, два парня и девчонка посредине – смотрели скорее в себя, в свои рухнувшие планы.

– Старый хрыч, – невесть который раз повторил Эд, – ну и старый… Новость, которую принесла Танька, просто убила его. Надежды на быстрое решение проблемы окончательно рухнули. Придется работать. Коллекция – вся! полностью! – завещана Российскому государственному Музею. И это решение давнее. Старый хрыч скрывал его даже от родных. Или – в первую очередь от родных. Танька нашла этот документ только потому, что искала нечто подобное по настоянию Эдика, хотя никто в такое и не верил. Но иначе Эдик просто не мог объяснить несуразиц в поведении старого хрыча, гада и жмота, да что говорить – просто старой сволочи. Эдик достаточно занимался скупкой и продажей икон и прочего антика, что пользуется спросом у иностранных покупателей, и потому знал достаточно коллекционеров, для того, чтобы понять – все они со сдвигом по фазе. Сдвиг этот незаметен для большинства окружающих, и Эдик надеялся, что Горшков все-таки в рамках, в терпимых для таких идиотов рамках, хотя этот Горшок и превзошел многих ему подобных чудиков – когда после тяжелой аварии его дочери потребовалась операция в зарубежной клинике, за которую запрашивали около ста тысяч долларов, он посоветовал зятю отвести жену в московскую клинику, где ей поправят коленный сустав почти бесплатно, и с тем же результатом, ведь ходить-то будет. Зять так и сделал – что оставалось, если Горшок отказался продавать дорогой его сердцу хлам. Кстати, большинство коллекционеров еще и торгаши в определенной мере – иначе трудновато пополнять коллекцию, продают ненужное задорого, покупают нужное задешево, это жизнь, норма, пусть полунорма, для Эдика, и тут Горшков виделся какой-то клиникой. Полностью нормальными Эдик считал торгашей, типа «купи-продай» что угодно, хоть Рублева-Репина, – он сам был такой, хотя его иногда одолевал соблазн оставить себе картину или икону, стукнувшую по сердцу – они же бьют, это факт. Не всем, конечно. Большинству людей до фени – смотрят рыбьим взглядом и вежливо эдак кивают, что да, шедевр, да, красиво… – но ни фига не чувствуют. Видимо, немного другая организация нервной системы. Может быть, попроще в этом отношении – но сложнее в другом. Ведь есть же, например, люди с абсолютным музыкальным слухом, те, которые различают в ноте половинки ноты и даже четвертинки – для человека без музыкального слуха они звучат одинаково. Так и в живописи. Кто-то видит, а кто-то – нет. Но эти «нет» – они нормальные люди, в отличие от коллекционеров. Эдик старался помнить это, он сам был таким еще несколько лет назад, когда только начал заниматься этим бизнесом. Конечно, с тех пор в нем многое изменилось. Образно говоря, в живописи он различал теперь не только четвертушки, и не только восьмушки, он различал даже одну/тридцать вторую, может, и шестьдесят четвертую… трудно сказать, но уж подлинник от подделки Эдик отличал с первого взгляда. Фальшь просто била в глаза. Однако, этот внутренний рост, или прогресс не мешал Эдику помнить первоначальный взгляд на такие вещи. Если точнее, то икона – это просто старая доска, испачканная старыми красками, а картина – кусок тряпки, тоже испачканный. Эдик знал, что такой взгляд терять нельзя, иначе незаметно можно опуститься до полного безумия… вроде этого старого хрыча Горшкова, который стал, по сути, просто рабом своей коллекции. Сотворил себе идола… Его дочери сустав, конечно, склеили. Ходит теперь с палочкой. Плохо гнется суставчик. А что вы хотели почти забесплатно? Вот на смазку и не хватило. Нет ее пока в России, дорогая смазка, в сто тысяч долларов. Конечно, Горшкова, как и любого психа, это не убедило – ворчал, что и за границей получилось бы то же самое, если не хуже, но что с психом спорить? У них ответы найдутся.

Нортон тоже был из породы коллекционеров, однако деньги для мужика, и так не бедного, всегда оказывались важнее этих антикварных глюков. «Не продам никому» – эту фразу от англичанина Эдик слышал не раз, и блеск в глазах отливал фанатизмом… который незаметно испарялся, едва Эдик, найдя более высокую цену, начинал убеждать Нортона продать картину или икону обратно. За хорошую цену – как убедился Эдик – Нортон продаст и Андрея Рублева, и Джоконду, попадись она в руки, вообще что угодно. Да, он коллекционер. Но не идиот. Нортон обладал еще одним ценным качеством – определенного рода бесшабашностью, то есть его не особенно пугала возможность скандала и трений с законом. В определенных пределах, конечно. Всякие виды силового раздобывания ценностей исключались напрочь, и воспитанием, и просто здравым смыслом – известно, что бесхитростные воры и грабители получают всех меньше денег и самые большие сроки. Эта бесшабашность и позволила Нортону расстаться уже с двадцатью тысячами долларов – по сути, только на разведку коллекции. На получение Эдиком информации. И вот она получена. Просто убойная. Вопрос о продаже снят. Коллекция не продается.

Эдик мрачно размышлял над загадками жизни и человеческой психики, стараясь не соскальзывать в простую ругню. Старый этот… сколопендра, он имел всех своих родственников по полной программе. Полный шизоид. Он держал и дочь свою, и зятя, и внучку Таньку за… за… пустое место? Хрен бы Таньку ему отдали фактически в услужение, не надейся родня на будущие деньги от продажи коллекции. Девчонке ж учиться надо. Квартира дедовская, положим, тоже что-то стоит. Ну, пусть дорого стоит. Старый хрыч мог честь достаточной такую квартирную – пусть оплату. Эдик вдруг понял, что его раздражает в таком решении старика. То, что тот завещал всю коллекцию государству, вот что. Если б этот дегенерат изрубил ее топориком на дрова, Эдик бы и слова худого не подумал. Имеет право. Но государству!!! Эдик не мог этого понять, но разобраться в причинах непонимания все же пытался.

Положим, все россияне ненавидят свое государство. Ненавидят – сказано слишком сильно, разумеется, но только для экономии слов. Скорее это страх и недоверие. Ненависть несет в себе активное начало, действенное, а уж такого отношения в культуре россиян давно нет, истреблено этим же государством. Такова уж история государства Российского, что его граждане по сию пору чаще получают от родимого по башке и по карману, чем по справедливости. Эдик в этом смысле был анархист, считая, что любить нужно людей и родину, а государство в лице его чиновников уж как-нибудь обойдется без любви. Этой сволочи и зарплаты хватит. Остальное вырвут и наворуют. Завещать государству в лице Российского государственного музея, это ж придумать надо! Ладно, еще можно бы понять, будь этот Горшков из прихлебателей этого самого государства, из шутов его, вроде композитора или писателя, но этот хрыч, он же пахал всю жизнь, и за копейки пахал. Если и срывал порой рубли, то вопреки воле государства. Или он думает, что отдает свои ценности народу? Не настолько же он дурак. Народ – вот он сидит на скамеечке. Внучка Танечка, у которой денег не хватает ни на что, ее муж Ванька, которому на иномарку денег нет, а он, Эдик, ихний друг и знакомый, он разве не народ? А дочка-хромоножка? Да вот тот бомж, что в траве неподалеку валяется – ему тоже денег не хватает – он не народ разве?

Эдик понимал, что не совсем справедлив в таких рассуждениях, но справедливость его не интересовала. Если будешь так думать за противника, то и воевать примешься сам с собой, и потому – к черту справедливость. Старый пень отдает деньги государству, его треклятым чиновникам, а не народу… такова реальность. По фигу народу иконы и вся прочая живопись – уж кто-то, а Эдик знал это из практики. Эти иконы ему тащили порой чемоданами, продавая чуть не на вес… народу деньги нужны, а не искусство – уж в этом Эдик убежден был на двести процентов. Иконы и картины, они иностранцам нужны. Вот он иностранец Нортон… и деньги дает нехилые,… а этот…ну, плесень! он что же задумал – этому вот бомжу, внучке Таньке, мужу Ваньке, дочке-хромоножке – он доски свои старые и холсты пачканные втетеривает вместо денег? Мол, любуйтесь в музее, и только? Дойди дело до самосуда, старого хрыча заколотили бы на месте, бомж бы начал, а родные закончили. Шизоид полный. Он где, в телевизоре живет или, как все, здесь и сейчас? В жизни? Видать, что в телевизоре. Ради двух секунд счастья, пока дура-дикторша читает новость о его пожертвовании Российскому музею… нет, таких пинать надо бы… ногами.

Примерно такие мысли зрели в головах его товарищей. Наконец, Иван мрачно спросил: – Тань, ты все еще любишь дедушку?

– Пошел он. Видеть его не могу. Вань, я туда не вернусь. Дай закурить.

– Обойдешься. Сегодня ты свою норму выкурила. Не желаю с пепельницей целоваться. – Иван воспитывал супругу при любом удобном случае.

– Ага. – Танька вздохнула и бросила голову мужу на плечо. – И где теперь целоваться? Эд, у тебя пожить можно?

– Можно-то можно, – сказал Эдик, вспоминая голые стены в своей квартире. Денег на мебель не было. – Только это не решение проблемы. – Он одернул ей юбку, чтобы не отвлекала.

– А что решение? Квартиру снять? И юбку не трогай. Я знаю, Ваньке так нравится. – Танька дернула длинными ногами, снова показывая трусики прохожим.

– Меня с тобой арестуют, – мрачно сказал Иван. – Волю дай, голой бы ходила. Чего ж ты дома скромничаешь?

– Там дед, – жалобно сказала Танька. – Он злой. Видеть его не могу. Если вернемся, я не сдержусь, я все ему выскажу.

– Это уже лишнее, – сказал Эдик. – Что ж, старый сам виноват. Теперь ты перестанешь ныть, что попадемся. Придется вернуться к моему прежнему предложению. Хотя и не хочется делать лишнюю работу.

– Я – за, – веско сказал Иван, прижимая жену к себе.

– Ой, а если заметит, Вань? – в голосе Таньки – желание сдаться.

– Старый пень ни хрена не видит. Даже в очках, – сказал Иван.

– Ну да. За пенсию он в очках расписывается. Но он и в лупу смотрит, а в нее-то он подделку увидит. Хоть маленько, но он же работает. Значит, достаточно видит.

– Чего ты понимаешь. – Иван чмокнул ее в лобик, одернул юбку. – Ты еще не видела Эдькиных подделок. Один к одному. Эд, скажи ты ей.

– Чего говорить? Сама увидит. – Сказал Эдуард. – Мало я их нарисовал что ли? До того, что надоело. Тупая работа. Я лучше знакомым художникам заплачу. Копиями многие промышляют. Ребята и Рублева левой ногой напишут, и Шишкина, причем с похмелья, да так, что сам Шишкин подпишется.

– Ну ладно, – подумав, сказала Танька. – Я на тебя надеюсь. Не подведи. Дед мне голову оторвет, если узнает.

– Не оторвет, – Ванька еще раз чмокнул ее в щечку. – Ты не боись, Танюша. В обиду не дам. Я муж или кто?

– Ну, ладно. – Танька решительно выпрямилась. – Рискнем. Что будем брать, Эдик?

Услышав ее деловой тон, Эдик подумал, что рисковать придется только ей. Квартирой рисковать. Но в себе Эдик был уверен – он постарается не подвести. Теперь, когда принятое решение предстояло оживить, настроение резко изменилось – словно машина жизни, пробуксовав в топкой колдобине, газанула, вырвалась на твердую дорогу и пошла набирать скорость. Начали обсуждать конкретные вещи из разряда «что, где когда», и мелкие нестыковки и шероховатости потребовали смазочной жидкости. Поспорили, кому идти, но молодожены победили, и за вином пошел Эдик. Когда он вернулся, скамейка уже пустовала. Привычка уединяться в самое неожиданное время и в самых неожиданных местах появилась у семейной парочки совсем недавно. Эдик никак не мог к ней привыкнуть. Поскольку в свое время, со своей женой такой привычки он не имел, она казалась какой-то искусственной. Почему-то раздражала.

Эдик поставил на скамейку литр греческого вина в картонной упаковке, стаканчики и полиэтиленку с абрикосами, и проснувшийся в траве бомж, углядев на скамейке этакое гастрономическое разнообразие, решил попытать счастья. И не зря – Эдик, погрузившись в свои мысли, только обрадовался возможности озвучить их на случайного собеседника. Радостный бомж по имени Леха только наливал и поддакивал. Сообщив, что его тоже выгнала из дома злая жена, он старался изо всех сил облегчить собрату по несчастью битву с зеленым змием и абрикосами, так сто ничего не мешало речевому аппарату Эдика рассказывать о несчастьях хозяина. Впрочем, развод Эдик несчастьем не считал, потому что не считал разводом, и скорее рассматривал эту жизненную коллизию как внеочередной отпуск, который вовсе не снимает обязательств. Тем более что новый муж Нины, он из породы упертых, но мечтателей. Денег таким не заработать. Деньги капают в конце механизма, как – чтоб бомжу понятней – самогон из змеевика – а этот Андрюха, аспирант-историк или кандидат наук уже, он ни о деньгах, ни об аппарате не заботится, он уже хватанул горючки и стоит на своем. Эдик пытался убедить Андрея, что направление главного удара следует изменить в более денежную сторону, чем дурацкая, никому не нужная история, но быстро понял, что убедить невозможно, как невозможно убедить пьяного. Это способ жизни, отличный от его собственного. Именно. В беседах с Андреем Эдик словно смотрел на мир другими глазами, или открывал для себя другую, невидимую прежде сторону мира, неподвластную пока, мистику своего рода. Эдик с его нюхом на подделку не мог постигнуть, где фальшь этой мистики, а где настоящее. Иначе говоря, не мог ей управлять. И самое странное, мысль не давала покоя – не она ли им управляет?

Андрюха при всей видимой простоте вызывал у Эдика дикое уважение именно тем, что жил своей непонятной реальностью, не замечая ее сложностей и ирреальности. Например, Эдик никак не мог бы упрекнуть его за увод жены. Это Нина ушла к Андрюхе, вот истина. Эдик понял, что никогда не любил Нину. Нет, любил, но… как-то по своему. Как его воспитали. Оказалось, это не любовь, а черт-те что. Нинка твердила: Андрей сказал, Андрей хочет, Андрей то, се… короче, Андрей невидимо поселился в их семье года за два до развода. Потом воплотился, и Эдику пришлось уйти. Так его воспитали. Он любил жену, пусть и по-дурацки, и если ей лучше с Андреем, то он рад за нее. И при чем тут развод? Формальность. Кончено, и то помогло, что знакомы были со студенчества, учились в одном институте, пока Эдика не увел оттуда мелкий бизнес на искусстве, точнее деньги. Они неизменно капали из всех краников всех аппаратов, составленных Эдиком из людей и обстоятельств, знаний и умений. Андрюха же фактически силой воли пытался чего-то воплотить, чего он там разглядел, в своей ирреальной исторической науке, вместо того, чтобы заставить работать аппарат по воплощению, сделать его. Определенная тупость тут присутствовала, но почему-то Эдик уважал эту тупость, трудно отличимую от упорства. Направленности, как у Андрюхи, у Эдика не было. Задумки, не больше, на два-три шага. Как и все, хотел разбогатеть, стать сильнее в жизненном плане. Эдик решал задачи, которые этому способствовали, вот и все. Андрюха же, например, все это отбросив, который год пытался доказать, что Кирилл и Мефодий, два монаха, которые разработали кириллицу и дали Древней Руси письменный язык, пришли вовсе не из Византии или из Греции, а вовсе из Сибири, с востока. У Андрея имелась своя теория происхождения и Руси, и славян, и вообще всего на свете, если разобраться, и по этому взгляду Кирилл и Мефодий просто не могли не прийти из Сибири. В архивах полно всякой письменной дряни, где правда, где вранье – без трудов не разобрать, и естественно, что и сибирское происхождение этих странников в архивах попадается. И еще всякое другое, чуть ли не с Северного полюса, только выбирай. Вот уже тут бы Эдик остановился, потому что начались непонятные, бесившие вопросы. Во-первых, на кой черт сдались эти два древних монаха? Тем более до фени – откуда пришли эти два придурка, хоть с Луны свались! Что это дает лично Эдику? Что дает Андрюхе? Ничего, это же ясно. Для Эдика. Андрей же давно вычислил по архивным следам место в Восточной Сибири, где стояла древняя ахинея вроде буддийского монастыря, при котором и выросли братья-монахи. Андрей считал их плененными детьми русичей, или еще кем-то в этом смысле, подневольными, из тех, какие были в то время, но дело-то не в этой фигне, а в том, что вся последующая карамель, которая должна была закопать или залить Андрюху, докажи он свою шизу, это шоколадка Андрюхе на фиг не нужна, в смысле там статей, гонораров, или там всяких званий вплоть до докторской диссертации. Андрюха, змей, придуривался, конечно, что он за этими коврижками и пашет, он такой же, как и все, сволочи, как и ты, но Эдика это не обманывало. Гадство в том, что все эти прибамбасы, столь ценимые нормальными людьми, Андрюха запихает тебе в грызло за возможность… чего? В принципе, ответ ясен – за свободу. За свободу в каком-то высшем смысле… делать что хочет, вроде этого. Так что Эдик, как и подобает собачке, которая лает на бульдозер, понял в конце концов – для себя – кто есть кто – и просто изредка эдак лаял. По дружески…Вперед, мол, бульдозер. Я, собачка, с тобой. Делаю, что могу. Охраняю. Тяф-тяф. Эдика ничуть не интересовало мнение других всяких коллег и злопыхателей – у него свое имелось, так его воспитали. Нюх на фальшивки работал у Эдика не только на предметы живописи. Плевать ему было, чего там пытается вытянуть Андрюха в глазах других людей, Эдик чувствовал – Андрюха тащит что-то стоящее. Пытается. Ну, как не помочь? Жаль, нечем пока. Андрюха все спонсоров ищет для своих экспедиций в Сибирь, но дураков-то нет. Нашел пока что только дураков из научной молодежи. Пяток студентов, пара засидевшихся в девках преподавательниц, еще несколько энтузиастов, включая и эту дурочку Нинку, бывшую жену Эдика. Все нищие, естественно, кроме жены Эдика, и потому фактически все экспедиции Андрюхи, если разобраться, финансировал Эдик. Впрочем, ребята вкладывали в экспедиции своим трудом больше, чем Эдик деньгами, тут и считать нечего. Палатки шили из своих старых плащей. Гадство. Эдику просто обидно было за российскую науку. Тем придуркам в Кремле, что распоряжались бюджетом, им виднее, конечно, куда что тратить – на бомбы или на раскопки, но Эдик придурком себя не считал, и потому никогда не отказывал на просьбы жены отстегнуть что-то, если есть, на будущее для российской науки. Институт Истории, где преподавал Андрей, денег на всякие там экспедиции если и имел, то уж не Андрюхе их выделял, а более маститым, более золотистым в смысле будущих прибылей и славы, что в наше время одно и то же. Конечно, гипотеза у кандидата наук Ростовцева перспективная, но… денег нет. За свой счет. Только документы разрешительные и согласования с местными властями – и за то спасибо скажи. Если б не богатые, в смысле взяток, периоды сессий и приемных экзаменов, из института все преподаватели давно бы разбежались…, какая тут наука. Вот и весь тебе и Кирилл, и Мефодий, и монастырь ихний…, в реальности.