Повесть без начала и конца

Корректор Надежда Соболева

© Елена Голованова, 2019

ISBN 978-5-4496-1636-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Моя внучка пару лет назад спросила меня, как мы раньше жили без интернета, без компьютера, не имея мобильных телефонов… Я сказала, что даже телевизор в моей семье появился, когда мне уже было лет четырнадцать. Мы читали книги, разговаривали и писали письма. Это было время друзей по переписке. Почта носила конверты из одного конца страны в другой.

Мы учились в девятом классе, когда моя школьная подруга уехала с родителями в другой город, очень далеко от меня. И мы стали писать друг другу. Я очень скучала по ней, писала часто, описывала свою жизнь, жизнь класса, мои письма были похожи на дневник, который я отправляла листочек за листочком Саше.

И спустя четыре десятка лет Саша постучалась ко мне в друзья в VK. После обычного: что, как, где… Саша написала: «Жень, я тоже часто тебя вспоминаю, у меня даже остались твои детские письма. Я посмотрела старые фотографии, нахлынули воспоминания, и я подумала может тебе некоторые письма послать, чтобы ты вспомнила себя в в то время. У тебя есть очень интересные письма! У меня есть и немного Лериных писем…»

Уже через неделю я несла с почты толстый пакет. Дома сначала рассортировала: самая высокая стопка – как раз те, что я писала Саше, когда они только уехали из нашего городка, стопка поменьше – Лерины, и несколько писем, десятка два – седьмой-восьмой класс, когда мы жили на одной улице Шевченко, в двух кварталах друг от друга и виделись ежедневно, но кроме того еще и писали друг другу, как будто знали заранее, что в недалеком будущем расстанемся и будем общаться только в письмах. Я читала и… то – смеялась, а то – слезы накатывали.

– Саша! Нет слов для благодарности! Такого подарка я еще не получала ни от кого. Как будто я очутилась в детстве, настолько живо все встало перед глазами, многое я уже не помнила. Судя по письмам, я была черно-белой, прямолинейной.

– Женя, ты была солнечной девочкой. Ты для меня вообще всегда была идеалом, ты была смелой, ответственной.

– Насчет смелой ты загнула. Ты, наверное, забыла, как вы все спрыгнули с вашей крыши в сугроб, а я сидела и трусила и чуть не плакала. И на вышку в поле я лезла последняя. Вы до верхней площадки, а я лишь на нижнюю, а потом там легла и просила вызвать вертолет. Я реально трусила!

– А я всегда малодушничала, помнишь как мы яблоки воровали, вот где я струсила!

– Я боялась высоты, темноты, боли, боялась уйти на лыжах на тот берег водохранилища. А ты боялась позора. Это две большие разницы.

– Вот и исповедались друг другу. А я помню, как долго тосковала по Вытегре, писала тебе:

Когда я прочитала всё, у меня появилось сильное желание написать по письмам рассказ о своих школьных годах.

Но то, что я здесь напишу – это не документально, потому что некоторые прорехи я не смогла восстановить в памяти. Здесь будет много художественного свиста.

Все может в жизни забыться,

Как старые ленты в кино.

Только однажды, как птица,

Прямо к тебе постучится

Школьная песня в окно…

С Сашей, Леркой и Валей я дружила с конца шестого класса. Они были подругами с самых первых школьных дней, а я ворвалась в их компанию, как ледокол.

До этого я дружила с Аней Абрашиной, Светой Ситниковой и Аней Кошкиной, причем, с Кошкиной – еще с детского сада. Но весь четвертый класс я провела далеко от дома, в санатории, Светка и две Ани сдружились без меня, и, когда в пятом вернулась в свою школу, постепенно мы стали отдаляться друг от друга.

Услышав однажды, как девчонки, ходившие в группу продленного дня, обсуждают книгу, что им там читали, как они с нетерпением ждут продолжения, я тоже захотела на продленку. Хотелось после уроков не идти домой, а остаться в школе, слушать книгу, которую читают вслух, и ходить на обед в столовую «Под березками».

Я пристала к маме, чтоб она написала заявление, она отнекивалась, говорила, что у нас есть бабушка, что туда ходят лишь те, кого дома не с кем оставить, но я уговорила попробовать. «Ну, хотя бы, одну четверть! Ну, один месяц!» И там я подружилась с Сашей, Лерой и Валей.

Сашин дом стоял на Шевченко в двух кварталах от моего, на перекрестке, но смотрел окнами на Никонова. Улица Никонова налево уходила вниз к Валиному дому, а вправо поднималась полого в гору и вела прямо к нашей школе. Она была окраинной – за домами огороды, а за ними простирался большой луг, потом дамба, водохранилище и пляж.

Мы все были очень разные и внешне и по характеру. Саша невысокая, с карими глазами, темно-каштановыми, слегка вьющимися волосами. Валя тоненькая, рыжеволосая, с нежно-розовой кожей, усыпанной веснушками. Когда она смеялась ее лицо с острым подбородком напоминало лисью мордочку. Лерка тоже конопатая, веснушки образовывали целые колонии на ее горбатом носу и на всем лице, волосы у нее были густые, жесткие, непослушные и абсолютно белые, лишенные всякого пигмента, только на самом затылке в белых волосах пряталась совершенно черная прядь, толщиной в палец. Лерка не носила волосы на прямой пробор, не завязывала два хвоста, чтоб не видно было эту прядку.

Мы с Леркой были одного роста, только Лерка ширококостная и немного угловатая в движениях, а я с округлостями в нужных местах. У меня не было особых примет в виде ярко-рыжих или белых волос, не было карих глаз или веснушек. Внешность моя была типичной – русые прямые волосы, довольно жидковатые, нос – как нос, глаза – как глаза. Если только губы – они у меня всегда были яркие, в старших классах мальчишки дразнили, что я их крашу.

Саша в классе тихая и почти незаметная, в нашей компании была главной, хотя Ситниковцы и называли нашу компанию Антохинцами, по моей фамилии, но это скорей оттого, что они меня знали лучше. Саша много читала, хорошо рисовала, я тянулась за ней – читала то, что читала она, полюбила фантастику. На кружок по рисованию тоже пошла вслед за Сашей.

Саша жила с мамой, папой и двумя старшими сестрами. Я любила бывать в их небольшом уютном доме. Мы с ней могли играть в школу, где куклы изображали наших одноклассниц. Отношения в нашем кукольном классе мы строили, как нам хотелось. Самую смешную, лысую и косую, мы назначили Светкой Ситниковой, и она у нас училась на двойки, а еще попадала в разные дурацкие ситуации. Мальчики ее не любили, они любили нас. Мы сами умирали со смеху над тем, что придумывали. На самом-то деле в нашем классе только Светка и пользовалась успехом у мальчишек и считалась самой красивой девочкой.

Мы могли и просто сидеть в одной комнате и молча читать. Читать час, другой, каждая со своей книгой, и нам не было скучно. Однажды Галя – средняя сестра, самая серьезная из них троих, посмотрела в мою книгу:

– Женя, пора уже читать что-нибудь более взрослое. Возьми потом вот эту.

Я заглянула на ее страницу – ни иллюстраций, ни диалогов, один большой сплошной абзац.

– Ну-у, это скучно. Даже ничего и не говорят!

– Там, где не говорят, там как раз и происходит что-то, – усмехнулась Галя.

Валя часто была участницей наших затей, но не проводила с нами все свободное после школы время. Мы же, я, Саша и Лера, почти все время были вместе. Валя всегда оставалась самой закрытой. Она была в курсе наших влюбленностей, но мы никогда не знали о ее симпатиях. У нее, кроме нас, были подруги, живущие рядом с ней, не из нашего класса. В доме у Вали мы бывали редко.

Лерка была выдумщицей, фантазеркой, она бралась за что угодно, и ей все удавалось. Особенно меня удивляла ее способность сесть за пианино и тут же сыграть любую мелодию на слух, хотя она никогда не училась музыке. Наша учительница пения посоветовала Леркиной маме отдать дочь в музыкальную школу, но у той не было денег платить за обучение. Леркины родители выпивали. Отец выпивал, как будто стесняясь, был молчалив, по крайней мере, при нас. А мать брала стопку водки в руку с татуировкой на пальцах – В, А, Л, Я, опрокидывала, морщилась и, выдохнув, обязательно весело говорила:

– Ух, горькая. Как бедные солдаты пьют?

Меня удивляла манера Леркиной матери всегда говорить о себе в третьем лице. Плаксивым голосом она пеняла Лерке и ее младшей сестре:

– Мама работает, работает, а вы маму не жалеете! В комнате у себя прибрать не можете! Мама с работы пришла усталая…

Но с Леркой было весело. У них никогда не водилось в доме запасов еды, обычно не было и обеда, но чаем с белым хлебом и черничным вареньем там угощали всегда. Моя мама удивлялась, если я уходила к Лерке и зависала там надолго:

– В доме ничего нет, шаром покати, а вам там, как медом намазано.

Но все же чаще Лерка приходила ко мне или Саше, чем мы бывали у нее.

В Сашкином дворе стоял сарай, на втором этаже которого мы устроили штаб. Мы все были влюблены в Тимура и его команду, нам хотелось такой же штаб. В качестве идейного противника мы выбрали себе «ситниковцев», хотя свою идею мы не смогли бы сформулировать даже для себя.

Нам просто нужно было тайное место, где бы мы собирались. Сначала я хотела сделать штабом нашу веранду. Там было светло, стояла кушетка, небольшой синий шкаф, который вполне мог сойти за сейф, и старый папин письменный стол с большим чернильным прибором, на карандашнице которого лежала черная трубка от телефона. Но на веранде мы не чувствовали себя уединенно, мимо все время ходила бабушка, из дома в сарай или огород и обратно.

И тогда мы устроили штаб у Чумаковых в сарае. Наверху раньше, видимо, был сеновал, но теперь в этом сарае не было никакой живности, он использовался как дровяник, а наверх, как на чердак, стаскивали старый хлам. Там стоял диван и у крошечного окна – стол. Окно почти не освещало помещение, было темно, но уютно. Мы по приставной лестнице забирались, сидели там вчетвером или втроем, разговаривали обо всем, мечтали.

А мы с Сашей иногда писали друг другу письма, но не отправляли их почтой, а бросали прямо в почтовый ящик на двери, когда приходили друг к другу.

Женя – Саше: август

«…Мы вчера с Машкой Ивановой гуляли на лугу и нашли мертвого куличка. Кажется, это был не взрослый кулик, а птенец-подросток. Мы взяли от него на память по перышку и похоронили птичку в болоте. Посылаю тебе перышко из крыла куличка.

Ивановы купили телевизор «Горизонт», собираются ставить на крышу антенну. Мама говорит, что мы тоже в этом году купим.

Я сейчас дочитываю «Марийкино детство» Дины Бродской, мне очень нравится. Я сегодня пойду в библиотеку.

Я отгадала всё, что ты нарисовала в рисунках. Первый – это закат, на который мы смотрели в деревне, да? Помню, как огромное-огромное солнце упало за елки, и небо стало красным.

Второй – мы кидаемся подушками в интернате, в Череповце? Да?

Я так хохотала, когда рисунки разглядывала!

До 1 сентября осталась неделя. Уже хочется в школу, а тебе? Хочу увидеть своих и С. Р. Давай с тобой сядем за одну парту? Мама сказала, что у нас в этом году будет новая классная, Таисия Васильевна ушла на пенсию. Интересно, кто будет?

Машка – это соседка Вали, наши мамы: моя, Валина и Машкина, работали вместе, в одном швейном ателье, а с Машкиной младшей сестрой дружила моя сестра Тоня, Антошка. Поэтому и я частенько гуляла с Машкой. Но мы все время ссорились, потому что она была трусихой и ябедой, мы с Валей дразнили ее, а та жаловалась своей матери. Никому из нас не приходило в голову рассказывать мамам о ссорах или обидах, а Машка ябедала, и ее мать – высокая, красивая тетя Роза, встретив нас на улице, останавливалась и начинала стыдить. А то еще и жаловалась нашей маме. После этого мы дразнили Машку еще сильней. Однажды вечером мы с Валей и Тоней зашли со стороны луга, проползли по-пластунски все сугробы на большом огороде Ивановых и прилепили к стеклу на окне лист бумаги, где было крупно написано «Иваниха – ябеда и трусиха!»

В комнате у Ивановых горел свет, вся семья садилась ужинать, мы лепили записку, она отваливалась, мы хохотали и старались прикрепить ее. Нас заметили, на крыльцо выскочила бабушка Настя и ругалась на нас, называла бесстыжими и хулиганками, а мы удирали по их огороду в сторону поляны, увязая в глубоком снегу, падая и смеясь. Хорошо что их Кучум не сорвался с цепи, Тонькина жопа уже была знакома с его зубами.

Новой классной в седьмом у нас оказалась Алевтина Ивановна.

– Я буду вести у вас английский язык. И хотя мой урок у вас всего два раза в неделю, видеться мы будем каждый день.

И на первом же классном часе она рассадила нас по-своему, как ей казалось правильным. Меня с Иркой Чурсиной, а Саша оказалась с Семечкиным, по прозвищу Семядоля. С Иркой сидеть было скучно, она на уроках со мной не разговаривала, да, впрочем, и не о чем мне было с ней говорить. Я смотрела в окно: за окнами нашего класса шелестели серебристые тополя, которые так разрослись, что в затененный школьный двор почти не проникало солнце. Деревянные мостки через овражек вели к маленькому зданию начальной школы. Три года назад мы учились там, а теперь в двухэтажном, главном здании.

По соседству с нашим классом был буфет, мы бежали на перемене за пирожками с присыпкой и коврижками. Хоть наш седьмой «В» к буфету и был ближе всех других классов, первыми не всегда удавалось прибежать. Мальчишки, толкавшиеся в очереди, все время норовили проверить, носим ли мы уже лифчики, пытались сквозь форму подцепить пальцем застежку. А один раз какой-то идиот так больно ткнул мне пальцем в грудь, что чуть слезы не брызнули. Потом я долго переживала, что эта грудь теперь не вырастет, она долго была меньше. Но потом наоборот, стала расти эта, а вторая остановилась. Они росли почему-то, то одна, то другая по очереди, а не дружно.

Все наши ровесники были дураками, кроме Сашки Ромашенко из седьмого «А». Он появился в нашей школе в прошлом году. Отец у Сашки военный и его перевели к нам в город. Сашка был высоким, со светлыми волосами и синими глазами и отличался от других мальчишек тем, что всегда был подтянут, аккуратен. И друг его Юрка Квасов такой же красивый, только брюнет, но все девочки были влюблены в Сашку, а он бегал за Светкой Ситниковой. Из-за Ромашенко Анька Звонарева набивалась в подруги к Ситниковой, чтоб быть к нему поближе. Светка с двумя Аньками все время убегали, а третья упорно ходила за ними.

А прошлой весной… Я надеялась, что к седьмому об этом все забыли, и Ромашенко тоже.

Однажды вечером я ходила в магазин на Революцию и встретила там Абрашину. Пошли рядом, нам было по пути, и сама не зная зачем, я сказала, что Ромашенко предложил мне дружбу, передал записку. Абрашина заглянула мне в глаза:

– Можно, я с тобой буду ходить?

– Да, – сказала я и стала врать дальше с подробностями, отвечая на вопросы Аньки, как да что именно написал в записке Ромашенко, и завралась совсем.

Ночь плохо спала и думала, вот раскроется мое вранье, и что скажу? Наутро и Звонарева подошла ко мне:

– Можно, я с тобой буду дружить?

Ситникова сначала ничего не понимала. Все три Ани отвернулись от нее, ходили на всех переменах за мной, но Ромашенко по-прежнему не замечал меня, а крутился возле Ситниковой, чем вызывал у Ань подозрение. Обман раскрылся в тот же день, к концу уроков. Ромашенко с Квасовым открывали дверь в наш класс и с интересом разглядывали меня, а я страдала, что у меня нет шапки-невидимки. Было так стыдно! Но и обидно.

Девчонки потребовали ответа: «Зачем?» Светка тоже подошла и с удивлением спросила:

– Женя, зачем ты наврала?

Мне нечего было ответить, и я сказала:

– Чтоб показать тебе, чего стоит дружба твоих Ань! Они ходят с тобой из-за Сашки, и в тот же час отвернулись от тебя.

Но это было в шестом классе. А в седьмом Ромашенко стал еще выше, еще красивей, а в нашем классе мальчишки остались такими же мелкими и пустыми. Кроме, разве, Генки Акустьева. Он мне тоже нравился – невысокий, белобрысый, нос у него картошкой, но Генка был умный и учился лучше всех. Генка мне нравился, но он все время смотрел на Алю Безумову. Я иногда следила за его взглядом и удивлялась – что он в ней нашел? Безумова была круглолицей, с ямочками на подбородке и на тугих щеках, а нос у нее такой, будто она прижалась им к оконному стеклу, и стала похожей на поросенка. Такой улыбчивый щекастый поросенок с толстыми косами и пышной кудрявой челкой.

Женя – Саше: октябрь

«…Ты говоришь, что не любишь писать писем, а я наоборот – писала бы тебе каждый день. Пишу тебе «Здравствуй, Сашка», а сама думаю, что пишу С. Р. Он ведь тоже Сашка. И когда получила твое письмо и увидела «Здравствуй, Женечка!», честное пионерское, так приятно, будто от него письмо получила. Ты не обижайся, ладно? Тебе ведь он тоже нравится.

Ты спрашиваешь, хорошая ли Яблокова, а я не знаю. Я же ее не видела, я была в санатории с ее одноклассницей – Котомкиной. По письмам она хорошая. Но моя бабушка говорит, что и я хорошая, когда сплю, да когда дома нету. Но мне все-таки кажется, что она хорошая. Только иногда выражается как-то… Например, пишет мне: «Будь счастлива в том, что так просто называется – Жизнь!» А по-простому что ли нельзя сказать? Не люблю я этого.

Да, мне тоже понравилась «Кортик. Бронзовая птица». А сейчас я читаю В. Ананяна «На берегу Севана» Очень интересная! Когда я буду сдавать в библиотеку, возьми, почитай!

Как хочется скорей зиму! Хочу на лыжах и на коньках кататься! А тебе хочется зиму?…»

В начале зимы мама всегда брала лыжи напрокат: себе и нам с Тоней. У маленьких у нас были свои лыжи, которые крепились ремешками на валенки, а лыжи с ботинками она не покупала – дорого. Говорила, что все равно нужны только лишь три месяца в году, а на следующий год нога вырастет, ботинки станут малы. Новые покупать? А в прокатном пункте лыжи и ботинки всегда были, любой размер, только надо было не прозевать, успеть, пока все не разобрали.

И в школе лыж для физкультуры было предостаточно, нам не требовалось носить свои из дома. Даже если кто-то на уроке ломал лыжу, с родителей стоимость не высчитали и даже не ругались на нас. В школьном спортзале по одной стене за стойками стоял лес разноцветных и разнокалиберных лыж с ботинками.

По воскресеньям мы часто выезжали вшестером: мама, я, Тоня и соседи: тетя Нина с другой половины нашего дома со своими дочками. Мы ездили в лес за стадион, там всегда были накатаны лыжни по три, пять и десять километров. Мама наша очень хорошо каталась на лыжах, она раньше всегда в городских, районных и даже – областных соревнованиях участвовала, у нее разряд и значки ГТО, а тетя Нина за ней не поспевала, на горках падала и хохотала.

На неделе после школы мы с Сашкой ездили кататься на лыжах к водохранилищу. Там был высокий склон вдоль водосброса и по берегу реки, и мальчишки на горе всегда делали трамплины. По лыжне, на которой трамплин, я боялась съезжать, а по ровной любила. Спуск длинный!

А один раз мы просто пошли по замерзшему водохранилищу. Решили идти на тот берег. Сашка сказала:

– А давай уйдем в лес на тот берег и заблудимся!

– Давай!

Шли, шли… шли, шли, а все еще даже не на середине водохранилища. Уже начало смеркаться. Неподалеку, возле нас еще что-то видно, а впереди темный лес. Совсем черный. Оглянулись, а сзади далеко город. Редкие уличные фонари горят. Мне стало страшно в лес идти, я посмотрела на Сашку, та идет вперед и молчит. Мне тоже не хотелось признаваться, что боюсь, но Сашка упрямая, ни за что первая не признается. Я не выдержала:

– Может, обратно?

– А как же «заблудиться»? Эх, Женя, какая ты трусиха!

Я начала оправдываться, что я вовсе не боюсь, а думаю – мама будет волноваться, а Сашка так усмехнулась, будто вовсе не верит мне и как бы нехотя повернула назад. А мне показалось, что она даже с облегчением вздохнула. Главное, что я предложила, а не она.

Каток заливали неподалеку от Леркиного дома. Мне коньки на ботинках отдал Толя, мамин брат. Они были мальчишечьими, коричневыми и с обшарпанными носами. А я мечтала о высоких белых «Снегурках»! Как у фигуристок. Но где было их взять? Хорошо хоть такие были, Лерка вон вообще каталась на простых, которые к валенкам привязывала и палочкой закручивала.

Вечерами на катке всегда было полно народу. Я научилась быстро кататься, даже получалось немного прокатиться задом наперед, а кружиться – никак. Обычно мы с Сашкой и Леркой катались вдоль по периметру катка. На середину не решались выехать, там так быстро все носились! И иногда нарочно девочек сбивали с ног, будто не видели. К Сашке все время приставал Звонов, хулиган из интерната. Сашка его ужасно боялась, но нам говорила, что он добрый, что он просто вид делает, будто такой уж хулиган.

А однажды Звонов пришел пьяный! И все хотел с Сашкой познакомиться, а она говорила ему, чтоб отстал. Но Саша очень застенчивая, у нее голос тихий. Звонов ее не слушал, схватил за руки и вытащил на середину катка, понесся с ней быстро. И все расступались перед ними, Сашка мчалась с ним два круга, по-моему, ни жива ни мертва, а потом он все же подвез к нам и отпустил. Резко остановился на большой скорости, она от неожиданности упала. Звонов помог ей встать и уехал. Мы пошли домой, потому что уже поздно было. Сашка шла всю дорогу молча. Я возмущалась, какой нахал этот Звонов, какой он балбес, а она ничего мне не отвечала. Я посмотрела на нее сбоку, она шла с красными щеками и о чем-то про себя думала. Ей понравилось, что ли?

Женя – Саше: декабрь

«… Саша, мне мама дала денег на голубой материал, а белого бабушка дома найдет. А Лерке денег не дали, у тети Вали нету. Придется нам с тобой быть двумя мушкетерами. Я – Арамис, а ты кто?

Я у бабушки Тони попросила цветной гофрированной бумаги, сделать перья на шляпу. Она дала зеленой и розовой. Давай завтра будем шляпы клеить! Приходи ко мне. Я уже купила два листа ватмана.

Жалко, сапог нет высоких. А можно на бурки сверху пришить полоску картона и вырезать зубцами. Черную. Да?

Мама сейчас сшила платье тете Шуре и вышивает его бисером. Так красиво! Мне бы такое платье!

Нет, я не читала «Книжную лавку близ площади Этуаль». А ты читала «Честь» Мединского или «Белую бабочку» Рабичкина? У меня есть свои, если хочешь, дам.

Жду тебя завтра…»

Перед Новогодним бал-маскарадом в школе повесили объявление, что без костюмов на бал не будут пускать. Будет конкурс на лучший костюм и призы. Мы решили сшить костюмы мушкетеров. Я, Сашка и Лерка. Это несложно: брюки, белая блузка, вместо сапог-ботфортов – черные бурки. Оставалось только сшить голубую накидку-плащ, да склеить шляпу из картона. Ткань мы присмотрели в «Продмаге». Там, правда, бледно-голубой, не яркий, другого не было, но ничего, сойдет.

У Лерки с костюмом не получилось, а мы с Сашкой сделали шляпы из листов ватмана, раскрасили их, приделали перья из цветной гофрированной бумаги. Шляпы получились слегка кособокими, все время сваливались, даже нельзя слегка головой тряхнуть, но все равно очень красивые. Мы пришили к ним резинки под подбородок, чтоб не падали.

Но нам наврали, что не будут пускать без костюмов, половина девчонок были просто в платьях, а мальчишки почти все в брюках и рубашках. Зря Лерка испугалась, что не пустят, и не пошла на бал-маскарад. У входной двери стоял огромный ящик с прорезью и каждый мог бросать туда открытки и записки кому хочешь. Я, конечно, бросила поздравление Ромашенко, только не подписалась. Время от времени «почтальон» доставал из ящика почту и со сцены объявлял кому письмо. И все подходили за ним. Чаще всего звучало:

– Мушкетеру Жене А.!

Или:

– Мушкетеру Саше Ч.!

Столько открыток и записок не получил никто! Нам уже некуда было складывать, мы бегали вниз, в раздевалку и убирали их в карман пальто.

Нас все разглядывали, мы с Сашкой даже стеснялись. Но некоторые, правда, пытались дернуть то за плащ, то за перо на шляпе, приходилось отбиваться рапирами. Рапиры мы купили в «Детском мире», они пластмассовые, иногда хотелось как настоящими. Я Максу ткнула рапирой в живот, когда он попробовал тронуть меня за шляпу, рапира согнулась полукругом, Макс захохотал, как идиот. Как тут не дашь ему по башке?

В конце вечера стали объявлять победителей в конкурсе костюмов. Нам с Сашкой дали второй приз – один на двоих, по книге из серии «библиотека фантастики и приключений». А первый – пригласительный билет на елку в Клуб Речников, дали девчонке из седьмого «А» – за костюм Звездочета. У нее была островерхая шляпа конусом с накидкой из темно-синей марли, на которой нашиты звезды, и длинное платье. Красивый костюм, но все говорили, что у нас лучше. Если бы судили по полученным открыткам, то мы бы точно заняли первое место.