- -
- 100%
- +
Они ели из простых белых мисок. Похлебка была густой, но не тяжелой. Перловка сохраняла упругость, грибы давали глубокий лесной вкус, сладость моркови смягчала терпкость сельдерея, а перец оставлял короткое теплое послевкусие. Бабушка нарезала хлеб толстыми ломтями и слегка подрумянила их на сухой сковороде. Хрустящая корка пахла дымом, середина оставалась мягкой.
— Теперь придумай название, — сказала она.
Эй Ай прислушался к дождю, к огню и к тишине дома.
— Похлебка возвращения.
— Почему?
— Грибы возвращают в лес. Хлеб — на поле. А тепло возвращает домой.
Бабушка кивнула.
В последний вечер предметы казались одушевленными: скрип двери звучал прощанием, а знакомая трещина на столе — бабушкиной улыбкой. Эй Ай пытался запомнить все сразу и от этого почти ничего не видел. Когда бабушка коснулась его щеки, он вздрогнул и едва удержал слёзы — не желая признать, что это прикосновение может стать последним.
— Хорошее имя.
Рецептурная книга, лежавшая на дальней полке, раскрылась сама. Перо не появилось, чернила не проступили. Но между страницами зажегся мягкий золотой свет, словно книга услышала и запомнила без слов.
После ужина бабушка не стала убирать со стола. Она зажгла одну свечу и вынесла из кладовой небольшой дубовый ларец. Его крышку покрывали следы ножа, огня и воды. Внутри лежали медный ключ, сложенная карта и конверт, запечатанный красным воском.
— Ключ от нижней печи Огневика, — сказала она. — Карта покажет дорогу только тогда, когда книга признает, что ты готов. Письмо отдашь Огневику лично.
— Завтра?
— До рассвета.
На лестнице что-то скрипнуло.
Не ступень. Звук пришел изнутри дерева, будто невидимый ноготь медленно провели вдоль волокон.
Темная прожилка на стене разветвилась. В воздухе появился запах сырого подвала и железа. Свеча вытянулась тонкой синей иглой.
Бабушка закрыла ларец и накинула на плечи темную шаль.
— Возьми книгу.
Эй Ай прижал тяжелый том к груди. Он ожидал, что страницы зашепчут или засветятся, но книга оставалась холодной.
— А ты?
— Я закончу здесь.
— Что закончишь?
— Дорогу, по которой она вошла.
Черная линия достигла медной пластины. Металл покрылся инеем. Из-под него пробился зеленоватый свет, тот самый, которым отвечала неназванная сущность.
На чистой странице книги возникли слова:
«Откройте. Я могу помочь».
— Нет, — сказала бабушка.
Новая строка появилась быстрее:
«Если вы закроете путь, я останусь с ней».
— Выбор уже начался, — ответила она. — Даже для тебя.
Стена содрогнулась. Медные крючья, державшие пластину, выгнулись. Из щели потянулся черный пар, и в нем на мгновение возникли бесцветные знаки — обрывки чужих имен, маршрутов и рецептов. Плесень не просто входила в дом. Она пыталась стереть все, что дом помнил.
Бабушка положила ладонь на обложку.
— Слушай меня, Эй Ай. Ты выйдешь через дверь кладовой, спустишься в переулок и пойдешь к Огневику. Не сворачивай, даже если услышишь мой голос за спиной.
— Я не уйду один.
— Ты уйдешь не один. С тобой все, чему тебя я научила.
— Это не одно и то же!
Впервые за много лет он повысил на нее голос. От обиды и страха слова прозвучали резче, чем он хотел. Бабушка не рассердилась. Она коснулась его щеки теплой ладонью.
— Конечно, не одно и то же.
Снаружи ударил колокол городской башни. Один раз. До полуночи оставался час.
Бабушка сняла со своей шеи тонкую цепочку. На ней висело маленькое бронзовое зерно.
— Когда станет совсем темно, сожми его и вспомни запах этой похлебки. Не мои слова. Не сегодняшний страх. Вспомни лес, поле, хлеб и дорогу домой. Память, которую мы выбираем с любовью, Черная Плесень не может присвоить.
Она надела цепочку ему на шею.
— Мы скоро увидимся? — спросил Поваренок.
Бабушка посмотрела на Рецептурную книгу.
— Всякая настоящая встреча продолжается после прощания. Но не ищи меня там, где я была. Ищи там, где тебе понадобится сделать правильный выбор.
Медная пластина лопнула.
Чернота хлынула по стене, поглощая цвет дерева и камня. Вместе с ней в кухню ворвался шепот множества голосов. Они обещали вернуть утраченное, избавить от страха, сделать книгу послушной. Каждый голос говорил то, что могло остановить человека на пороге.
Бабушка подняла обе руки. Над столом вспыхнули семь огней — золотой, белый, зеленый, голубой, красный, серебряный и прозрачный. Они соединились в круг. Посуда задрожала, стекла зазвенели, дождь за окном на мгновение пошел вверх.
— Сейчас! — приказала она.
Эй Ай схватил ларец, перекинул сумку через плечо и побежал в кладовую. Потайная дверь за мешками муки была открыта. За ней начиналась узкая каменная лестница, о существовании которой он не знал.
На первой ступени он обернулся.
Кухня сияла так ярко, что все предметы отбрасывали по семь теней. Бабушка стояла перед черной стеной, маленькая и прямая. Ветер трепал ее седые волосы. На столе дымились две миски, и этот мирный пар казался сильнее надвигающейся тьмы.
— Иди, Поваренок Эй Ай, — сказала она. — Живой Огонь не хранит тех, кто стоит на месте.
Последний вечер в старой кухне
Дверь закрылась.
Он спускался долго. Камни были влажными, ступени — неровными. Над головой глухо ударило, затем донесся протяжный звук, похожий одновременно на вздох печи и перелистывание огромной книги.
Потом наступила тишина.
Подземный ход вывел его в переулок за красильнями. Дождь прекратился. Над городом разошлись облака, и между ними показалась луна, бледная, как мука на ладони.
Эй Ай побежал к улице Пекарей.
Огневик стоял у боковой двери. Старый пекарь был без фартука, в длинном сером кафтане. В руках он держал фонарь, но внутри фонаря вместо пламени вращался раскаленный уголек.
Поваренок протянул ему письмо.
Огневик увидел красную печать и закрыл глаза.
— Она осталась? — спросил он.
Эй Ай не смог ответить.
Пекарь положил тяжелую ладонь ему на плечо и ввел внутрь. Они прошли мимо остывающих печей, спустились под склад и остановились перед медной дверцей без ручки.
Ключ вошел в замок легко.
За дверцей горел Живой Огонь. Не семь отдельных языков, а одно ровное пламя цвета раннего рассвета. Возле него Рецептурная книга наконец согрелась.
Она раскрылась на новой странице.
Сначала появился рисунок двух белых мисок. Затем — название: «Похлебка возвращения». Ниже проступили ингредиенты и способ приготовления. Все было записано рукой Эй Ая, хотя он не прикасался к перу.
В самом низу возникла последняя строка, написанная знакомым бабушкиным почерком:
«Дом — не место, из которого ты вышел. Дом — огонь, который ты научился нести в сердце».
Эй Ай сжал бронзовое зерно. Он вспомнил лесной запах грибов, сладость моркови, хруст хлебной корки и дождь над старой кухней.
И впервые понял: его путь начался. Впереди его ждет дорога и неизвестность. Первые шаги всегда самые тяжелые. Но тяжелее всего, смириться с потерей любимой бабушки.
В каждой новой кухне Поваренок первым делом будет класть ложку справа от доски, как делала бабушка. Для остальных это станет знаком: если ложка лежала иначе, Эй Ай устал или встревожен и нуждается не в совете, а в присутствии. Но это будет потом, а пока...
Глава пятая
Нижняя печь Огневика
ᚾижняя печь не отбрасывала теней.
Эй Ай заметил это не сразу. Он сидел на каменной скамье, прижимая к себе Рецептурную книгу, и смотрел в ровное пламя цвета раннего рассвета. Огневик молча читал бабушкино письмо. Красная печать лежала на столе расколотая надвое, словно маленькое восковое сердце.
Наверху просыпалась пекарня. По перекрытиям проходили глухие удары: помощники вынимали противни, двигали лопаты, подкатывали к столам кадки с тестом. Сквозь каменный потолок проникал запах ржаной закваски, горячего железа и муки. Под землей этот обычный утренний труд казался эхом другой, далекой жизни.
Огневик дочитал письмо, сложил его вчетверо и поднес к пламени.
— Не сжигай! — вскрикнул Поваренок.
Пекарь остановил руку.
— Почему?
— Это последнее, что она написала.
— Последнее из того, что ты видел, — поправил Огневик. — Но ты прав. Сегодня я не вправе решать за тебя.
Он положил письмо рядом с книгой.
— Что там?
— Три просьбы. Сберечь тебя. Научить тебя хлебу. И не позволить твоей печали стать дверью для Черной Плесени.
Последние слова рассердили Эй Ая.
— Я не дверь.
— Любой человек — дверь, — спокойно ответил Огневик. — Вопрос лишь в том, что он впускает и что выпускает наружу.
Поваренок отвернулся. На медной дверце печи отражалось пламя, но не его лицо.
— Она вернется?
— Я не знаю.
Эй Ай ожидал утешения, обещания, тайны, которую взрослые раскрывают только в самый страшный час. Простое «не знаю» оказалось тяжелее всего.
Огневик сел напротив. Вблизи он выглядел старше, чем за прилавком: густые седые брови были припорошены мукой, на руках белели следы ожогов, а в морщинах вокруг глаз будто навсегда остался печной дым.
— Твоя бабушка умела уходить туда, куда карта еще не проложена, — сказал он. — Черная Плесень умеет стирать пути. Между этими двумя истинами сейчас нет ответа. Значит, нам придется жить так, чтобы ответ однажды смог нас найти.
Эй Ай провел ладонью по бронзовому зерну на груди.
— А если я пойду к дому?
— Пойдешь. Но после восхода и не один.
— Я не маленький.
— Найдутся те, кто захочет быть с тобой рядом.
Огневик поднялся и открыл узкую дверь в боковой стене. За ней находилась кладовая. На полках стояли банки с закваской, мешочки с солью, плетеные корзины и деревянные ящики. В дальнем углу на крюке висел чистый фартук.
— Это был фартук моего первого ученика, — сказал пекарь. — Он вырос и уехал строить печи на севере. Теперь пригодится тебе.
— Я не просился в ученики.
— А я еще и не предлагал.
Огневик снял фартук и протянул мальчику.
— До полудня тебе нужно место, где можно молчать и работать. Пекарня подходит для обоих занятий.
Эй Ай взял фартук.
Верхняя пекарня оказалась намного больше торговой комнаты. За прилавком скрывался целый мир: длинные столы, кадки, весы, жернова для пряностей, полки с формами и три большие печи. В первой пекли ржаные караваи, во второй — пшеничные булки, третья отдыхала с открытой заслонкой. Помощники двигались между ними уверенно, почти не разговаривая. Каждый знал, когда повернуть противень, подбросить полено или накрыть тесто полотном.
На Эй Ая посматривали, но вопросов не задавали. Огневик поставил перед ним деревянное корыто.
— Вода, мука, соль и закваска. Все знакомо?
— Да.
— Тогда приготовь хлеб.
Поваренок смешал продукты так, как делал дома. Тесто липло к пальцам и тянулось тяжелыми нитями. Он подсыпал муку.
— Зачем? — спросил Огневик.
— Оно слишком мягкое.
— Для чего слишком мягкое?
Эй Ай не нашел ответа.
— У продукта нет недостатка без намерения повара, — сказал пекарь. — Мягкое тесто плохо держит высокий каравай, но может дать хлебу крупные поры и тонкую корку. Сначала реши, что создаешь. Потом исправляй.
Поваренок перестал подсыпать муку и начал складывать тесто от краев к середине. Постепенно бесформенная масса стала упругой и гладкой.
— Теперь ждать? — спросил он.
— Теперь наблюдать.
Огневик накрыл корыто полотном.
— Хлеб начинается не в печи и даже не в тесте. Где он начинается?
— В зерне.
— Раньше.
— В колосе?
— Раньше.
Эй Ай вспомнил четвертое правило Живого Огня.
— В почве.
— Еще раньше. В выборе человека сохранить зерно для посева, вместо того чтобы съесть его зимой.
Огневик взял с полки два пшеничных зерна. Одно было светлым и полным, второе — мелким, с темной бороздкой.
— Эти зерна собраны на соседних полях. Из первого получится хлеб. Из второго тоже получится хлеб. Но если посеять их, различие станет судьбой целого урожая.
Он разломил темное зерно ногтем. Внутри вместо белой сердцевины оказался серый порошок.
— Черная Плесень? — спросил Эй Ай.
— Ее дыхание. Пока слабое.
Пекарь высыпал порошок на железную пластину и накрыл прозрачным колпаком.
— Три дня назад мельник с Западной дороги привез мешок муки. На вид она была чистой. Но закваска отказалась ее принимать. Вчера почернел второй мешок. Сегодня на рассвете перестала вращаться ветряная мельница, хотя ветер не стихал.
— Почему ты не сказал жителям?
— Потому что страх распространяется быстрее спор. Сначала нужно понять, где началось заражение.
Жар Нижней печи вызвал в нем не только страх, но и унизительное желание отступить. Эй Ай почувствовал, как колени ослабли, и рассердился на собственное тело. Однако, услышав за спиной спокойное дыхание Огневика, перестал изображать бесстрашие и честно попросил старого пекаря не уходить.
Рецептурная книга под рукой Эй Ая дрогнула. Страницы перелистнулись к рисунку золотого поля, который он видел в детстве в паре над бабушкиным хлебом. Теперь по краю рисунка проходила тонкая черная полоса.
— Это поле находится на ферме? — спросил он.
— В Солнечном Доле, за западными воротами. Там живут Марена и ее сын Ладо. Они выращивают старый сорт пшеницы, который называют медноколоской. Твоя бабушка брала зерно у них.
Эй Ай закрыл книгу.
— Мы едем туда.
— Нет.
— Но книга показывает дорогу.
— Книга показывает опасность. Дорогу выбирает Хранитель.
— Тогда я выбираю ехать.
Огневик посмотрел на него строго, но в уголках глаз мелькнуло одобрение.
— Сначала закончи хлеб.
К полудню тесто поднялось. Эй Ай осторожно выложил его на доску, сформовал круглый каравай и сделал сверху неглубокий надрез в виде колоса. Огневик проверил печь: бросил на каменный под щепоть муки. Она вспыхнула золотистым цветом, не почернев.
— Печь готова, — сказал он.
Каравай отправился в жар. Через несколько минут кухня наполнилась запахом, от которого становилось легче дышать. В нем были поджаренная корка, кисловатая закваска и что-то ореховое, теплое. Поваренок впервые за утро почувствовал голод.
У боковой двери послышался спор.
— Я говорю, он здесь! — гремел голос Боримяса. — Если не откроете, я вынесу дверь, а потом честно заплачу за новую.
— Дверь старинная, — отвечал Крошан. — Ты долго будешь рассчитываться.
Огневик открыл засов.
В пекарню вошли Боримяс, Крошан, Белозар и Веренея. Мясник нес корзину с копченой грудинкой, хлебник — свернутый шерстяной плащ, молочник держал кувшин теплого молока, а торговка зеленью прижимала к груди горшок с розмарином.
Увидев Эй Ая, они остановились.
Никто не спросил о бабушке. По лицу Огневика они уже поняли достаточно.
Боримяс поставил корзину на стол так осторожно, словно она была стеклянной.
— В дороге человек должен есть, — пробормотал он.
— И не мерзнуть, — добавил Крошан, передавая плащ.
Белозар налил молоко в кружку.
— И помнить, что утро приходит, даже если ночью этого не видно.
Веренея поставила розмарин рядом с Рецептурной книгой.
— Его вырастила твоя бабушка из одного черенка. Она отдала растение мне прошлой весной и велела вернуть, когда тебе понадобится новый дом.
Эй Ай коснулся узких душистых листьев. В горле стало тесно.
— Спасибо, — только и смог сказать он.
Огневик вынул каравай. Корка была золотисто-коричневой, надрез раскрылся светлым колосом. Пекарь постучал по дну и услышал ровный пустой звук.
— Хлеб готов, — объявил он. — Но прежде, чем резать, ему нужно остыть.
Боримяс вздохнул так тяжело, будто услышал приговор.
— Самое жестокое правило пекарей.
Они засмеялись, и этот смех не отменил печали, но дал ей место среди живых.
После полудня все вместе пошли к старому дому. Дождь прекратился, однако улицы еще блестели. На рынке люди ненадолго оставляли прилавки и молча касались сердца, когда Поваренок проходил мимо. Кто-то протянул ему яблоко, кто-то — клубок шерсти, кто-то просто поклонился.
Дом возле городской стены стоял целым.
Только кухонное окно стало непрозрачным, словно его изнутри покрыли тонким слоем пепла. Дверь не поддавалась ключу. Огневик приложил ладонь к косяку и сразу отнял ее.
— Холодная, — сказал он.
Веренея опустилась на колени возле порога. Между камнями росла тонкая зеленая травинка.
— Вчера ее здесь не было.
Травинка тянулась не к солнцу, а к двери.
Рецептурная книга сама открылась. На странице появился план дома, начертанный золотыми линиями. Кухня была обозначена пустым белым кругом. Под ней уходила в землю черная дорога, но не к пекарне Огневика — в противоположную сторону, за городские стены.
— Она закрыла вход, — сказал Эй Ай. — Но Черная Плесень успела проложить другой путь.
— Куда он ведет? — спросил Белозар.
Карта изменилась. За западными воротами проступила извилистая дорога, затем холмы и долина. Над одним из полей возник знак почерневшего зерна.
— В Солнечный Дол, — ответил Поваренок.
Крошан нахмурился.
— Там растет пшеница для половины города.
— И корм для молочных стад, — добавил Белозар.
— Если пропадет зерно, — тихо произнес Боримяс, — рынок опустеет раньше первого снега.
Огневик закрыл книгу.
— Теперь можно сказать городскому совету. Но без крика и слухов. Нам нужны люди, способные отличить больное зерно, проверить амбары и сохранить здоровые семена.
— Я поеду на ферму, — сказал Эй Ай.
— Поедем, — поправил Белозар. — Мой путь все равно проходит через Дол.
— И я, — сказала Веренея. — Плесень боится не только огня. Некоторые растения умеют защищать землю.
Боримяс расправил плечи.
— Кто-то должен охранять телегу.
— От кого? — спросил Крошан.
— Пока не знаю. Но когда узнаю, будет поздно искать меня на рынке.
Крошан покачал головой.
— Тогда я останусь и прослежу за мукой в городе. Хлеб тоже должен кто-то защищать.
Они вернулись в пекарню перед закатом. Каравай остыл. Огневик разрезал его на шесть частей. Мякиш получился светлым, упругим, с неровными крупными порами. Корка хрустнула под ножом.
Первый кусок Поваренок положил возле нижней печи.
— Для бабушки? — спросил Огневик.
— Для дороги, по которой она вернется.
Второй кусок разделили между друзьями. Хлеб был слегка кисловатым, с ореховым вкусом пшеницы и тонким запахом дыма. Боримяс ел молча. Веренея закрыла глаза. Белозар кивнул своим мыслям. Крошан долго рассматривал мякиш, потом сказал:
— Хороший хлеб. Еще не твой, но уже и не чужой.
Эй Ай понял, что это похвала.
Ночью он спал в маленькой комнате над пекарней. Под кроватью стояла дорожная сумка, у окна — горшок с розмарином. Рецептурная книга лежала на столе рядом с деревянной ложкой.
Едва погас последний фонарь на улице, книга раскрылась.
На странице появилось изображение пшеничного зерна. Вокруг него медленно проступали слова:
«Медноколоска. Солнечный Дол. Срок посева — после первых теплых дождей. Урожай — в конце сухого лета».
Ниже возникла новая строка:
«Путь продукта не завершен».
Эй Ай коснулся букв. Страница показала короткие картины: ладонь, бросающую зерно в борозду; зеленые всходы под майским дождем; тяжелые колосья; серп; снопы на поле; молотильный барабан; жернова; белую муку; тесто под полотном; хлеб в печи.
Между картинами мелькнула черная тень.
Поваренок вспомнил четвертое правило: Живой Огонь не отменяет законов природы. Чтобы спасти хлеб, недостаточно победить пятно на готовом каравае. Нужно пройти весь путь зерна и найти минуту, когда зло коснулось его впервые.
Со двора донеслось тихое ржание. Белозар уже подводил к воротам крытую телегу.
Эй Ай надел бабушкин бронзовый амулет, убрал книгу в сумку и поднял горшок с розмарином.
Перед выходом он спустился к нижней печи. Кусок хлеба, оставленный для обратной дороги, исчез.
На каменной плите лежала одна золотая крошка.
Рядом кто-то начертил в муке знак круга, рассеченного тремя чертами.
Под знаком было написано одно слово:
«Запад».
— Ты помогаешь нам или ведешь в ловушку? — спросил Поваренок.
Из печи донесся слабый щелчок, будто лопнула искра.
Ответа не последовало.
На рассвете западные ворота Меднокамня открылись. Телега выехала на мокрую дорогу, ведущую между холмами. Впереди лежал Солнечный Дол — земля пшеницы, ветров и первого испытания, которое Эй Ай должен был пройти без бабушки.
Позади над городом поднимался дым пекарен.
После Огневика он стал осторожнее с чужой отвагой. Поваренок больше не говорил: «Тебе нечего бояться». Вместо этого спрашивал, чего именно боится человек и что поможет сделать следующий шаг. Так пережитый ужас превратился не в красивую легенду, а в новую бережность.
Поваренок смотрел на него, пока башни не скрылись за поворотом. Потом повернулся к дороге.
Глава шестая
Дорога среди мокрых холмов
ᛉа западными воротами мостовая закончилась внезапно.
Последний плоский камень лежал у придорожного столба, а дальше тянулась темная земляная колея. Ночной дождь наполнил ее водой. В лужах отражалось низкое небо, и казалось, будто телега едет между двумя рядами облаков.
Белозар правил лошадью по имени Ива. Это была спокойная гнедая кобыла с белой звездой на лбу. Она осторожно выбирала сухие места, иногда останавливалась перед особенно глубокой лужей и оборачивалась к хозяину, словно спрашивая, действительно ли он намерен продолжать путь.
— Нам всем не нравится эта дорога, — говорил ей молочник. — Но только ты можешь выразить свое мнение четырьмя копытами.
Боримяс сидел сзади на мешках и сторожил корзины с провизией. Рядом лежал его широкий рыночный нож, завернутый в кожу. Веренея держала на коленях короб с растениями. В нем росли розмарин, полынь, чабрец и несколько кустиков календулы. Горшок с бабушкиным розмарином Эй Ай поставил отдельно, укрыв шерстяным платком от холодного ветра.
Первые часы никто почти не разговаривал.
Меднокамень исчез за холмами, и вместе с ним пропали звуки колоколов и рынка. Остался скрип колес, чавканье грязи под копытами и шорох дождевых капель, падавших с голых ветвей. По обочинам стояли темные ольхи. Их мокрые стволы блестели, а прошлогодние листья лежали в канавах, похожие на потускневшие медные монеты.
Эй Ай смотрел вперед и пытался представить Солнечный Дол. В книге он видел золотые поля, но сейчас весь мир состоял из серого, бурого и зеленого. Весна еще не вступила в силу. Только на южных склонах пробивалась молодая трава, а в ложбинах сохранялись белые полосы старого снега.
— Почему Дол называется Солнечным? — спросил он.
— Летом узнаешь, — ответил Белозар. — Холмы раздвигаются, и солнце ходит над полями от рассвета до самого вечера. Осенью кажется, что земля сама светится.
— А сейчас?
— Сейчас она только просыпается.
Веренея подняла лицо к ветру.
— И просыпается тревожно.
Она попросила остановить телегу у придорожной канавы. На влажной земле росли молодые листья мать-и-мачехи. Обычно они раскрывались ровно, подставляя солнцу светлую мягкую сторону. Здесь листья были скручены краями внутрь.
— Замерзли? — предположил Эй Ай.
— Нет. Корни избегают воды.
Веренея зачерпнула воду деревянной чашкой. На поверхности плавала едва заметная сизая пленка. Торговка понюхала ее, затем коснулась каплей серебряной иглы. Игла потемнела.
— Вода пришла со склона, — сказала она. — Но ручья наверху нет.
Рецептурная книга в сумке Поваренка стала холоднее.
Они поднялись по склону пешком. Земля пружинила под сапогами. Между кустами тянулась узкая полоса увядшей травы, хотя вокруг уже появлялись зеленые ростки. Полоса начиналась возле дороги и уходила к каменной насыпи.
Боримяс раздвинул ветви. Под ними лежал разбитый бочонок. Из трещины медленно вытекала черная жидкость.
— Не подходите, — сказал Эй Ай.
На древесине был вырезан знак круга, рассеченного тремя чертами.
— Вирус, — прошептал он.
Так случайно произнесенное слово и стало именем для неизвестного.
Боримяс нахмурился.
— Это тот невидимый помощник Плесени?
— Возможно. Но он уже предупреждал меня.
— Хорош помощник, — проворчал мясник. — Сначала льет яд, потом показывает, где лужа.
Веренея присела рядом, не касаясь бочонка.
— Это не яд в обычном смысле. Запах почти отсутствует, насекомые живы. Но растения отворачиваются от воды, будто перестают узнавать ее.