Родные речи

Предисловие

Вы замечали, что иногда мы говорим фразы, даже не задумываясь, откуда они взялись и что на самом деле значат? Моя бабушка, царствие ей небесное, любила повторять: «Где родился, там и пригодился». Я долго думал: это мудрость или приговор? А потом понял: она просто так жила. И все вокруг так жили. И мы, кажется, тоже.

Эти пословицы – не просто народное творчество. Это инструкции, которые нам выдали в детстве и сказали: «Поступай так – и выживешь». Терпи, не высовывайся, не имей сто рублей, моя хата с краю… Они помогали в эпоху тотального дефицита и коллективной ответственности. Но время ушло, а пословицы остались. И теперь они часто работают против нас.

Я задумался об этом, когда однажды услышал, как мой сосед, бывший инженер, говорит сыну: «Инициатива наказуема, не лезь». А сын хотел открыть своё дело. И я подумал: а ведь это не сосед говорит, это система говорит его голосом. И мы все так или иначе носим в себе этот внутренний голос, который шепчет: «Сиди тихо, не высовывайся, терпи».

Эту книгу я придумал не в кабинете, а на кухне, за чаем с тем самым соседом. Мы спорили, хорошо ли всю жизнь терпеть. Он говорил: «Нас так учили». А я думал: «Кто учил? Пословицы? Или те, кто их отобрал?» Так и родился этот сборник.

Почему я выбрал ироническую интонацию? Потому что у меня злобы, нет желания обличать. Есть только грустный юмор и желание понять человеческую природу. Смех лечит лучше любых проповедей. И мне захотелось посмотреть на наши общие стереотипы именно так: с улыбкой, но и с сочувствием.

Эта книга – не попытка очернить прошлое или высмеять старшее поколение. Это попытка разобраться, как устроены наши автоматизмы, и, может быть, освободиться от тех, что давно устарели. Это книга-терапия, а не книга-приговор. Каждый рассказ – как сеанс у доброго психолога: больно, смешно, а потом легче.

Не торопитесь. Читайте по рассказу в день, давайте себе время подумать. И обещаю: в конце вас ждёт не пустота, а надежда. Потому что даже в семьдесят лет можно посеять новые семена. И они прорастут.

Ну что, заходите? Там за дверью – двенадцать историй о нас с вами. О том, как мы учились жить по пословицам и как иногда учимся от них отвыкать.

Добро пожаловать.

Виктор Палыч, или Работа не волк

Утром в понедельник Палыч долго слушал будильник. Не просыпался, а именно слушал – как соседский петух, который уже два года как был съеден, но продолжал существовать в воспаленном сознании пенсионерки с первого этажа.

– Вставай, – сказала жена из коридора. – Опять свою мантру будешь читать?

– Работа не волк, – отозвался Палыч в подушку. – В лес не убежит.

– Ага. Она не волк, она тигр. Выйдет из засады и сожрет за опоздание.

Палыч сел на кровати. За окном дребезжал троллейбус, с балкона тянуло ацетоном – сосед уже который год безуспешно смывал краску с велосипеда. Кухня была такая маленькая, что, когда жена варила кофе, Палычу приходилось стоять в коридоре и вдыхать запах через щель.

На заводе он работал тридцать лет. Штамповал какие-то детали. Куда они шли, он не знал. В городе ездили дребезжащие ЛиАЗы, тракторов не было видно, но Палыч за тридцать лет наштамповал бы этих тракторов на целую колонну. Иногда ему казалось, что детали просто закапывают в землю где-нибудь за проходной.

На летучке начальник цеха говорил о трудовых подвигах. Мол, работа – дело чести, а некоторые…

– А некоторые, – он посмотрел на Палыча, – прикрываются поговорками для тунеядцев. Волк, конечно, не волк. Но и не убежит, если за ней следить!

Палыч промолчал. Он вообще был молчаливый. Домашние думали, что он философ. На работе – что ленивый. А он просто экономил слова для чего-то важного, но важное всё не наступало.

После летучки к нему подошел знакомый слесарь:

– Палыч, поехали вечером таксовать? Мотоцикл есть, коляска есть. Пассажиры тоже есть.

– Работа не волк, – привычно ответил Палыч. – Мне и дома хорошо.

– Ну смотри. Волк не волк, а деньги сами не придут.

Палыч пожал плечами. Деньги приходили два раза в месяц и назывались зарплатой. Их хватало на всё, кроме жизни.

Через неделю пришла разнарядка – ехать на уборку картошки. Весь цех затих. Кто в отпуск, кто в больницу, кто просто в кусты. Палыч подумал: «А чем картошка хуже деталей? Детали я не вижу, а картошку увижу».

– Палыч, на картошку? – спросил мастер.

– А давай. Работа не волк.

– Это точно, – оживился кто-то в углу. – Волк бы сожрал уже всё начальство.

В колхозе было хорошо. Пахло землей и ботвой, а не маслом и металлом. Стоя в поле, Палыч вспомнил, как в молодости читал брошюру – то ли по научной организации труда, то ли просто от скуки взял в заводской библиотеке. Там было написано про отчуждение. Что если рабочий не видит результата, он начинает ненавидеть работу.

– То есть, – думал Палыч, копая картошку, – я тридцать лет штамповал болванки для неизвестно кого. А тут – картошка. Я ее вижу. Копаю. Она настоящая. Может, в этом и есть счастье?

Но тут же вспомнил, что, пока он копает счастье, на заводе дали премию тем, кто остался. И спина у него после третьего ведра заныла так, что разогнуться было нельзя.

Вернулся Палыч без премии, с больной спиной и с мыслью, что картошка – это, конечно, хорошо, но волк бы на его месте задрал того, кто эту картошку придумал.

Прошло много лет. Завод закрыли. Палыч вышел на пенсию и теперь сидел на лавочке у подъезда. Рядом стоял сын – собирался увольняться из конторы и открывать свой маленький бизнес. Спросил совета.

Палыч открыл рот, чтобы сказать привычное: «Работа не волк…» – и осекся.

Вспомнил упущенные возможности. Сорванную спину. Бессмысленные годы у станка. Премии, которые получали другие, пока он искал счастье в чужих огородах. Исчезнувшие куда-то тракторы из его деталей.

– Знаешь, сынок, – сказал он. – Волк – он хищник, это понятно. Но если работа – не волк, то кто же она? Кошка? А кошка, она сама по себе. Если работа тебя не кормит и не радует, она действительно убежит. И правильно сделает. Ты за своей работой сам беги. Чтобы это ты её выбирал, а не она тебя – за штаны зубами.

Сын ушел. Палыч смотрел ему вслед и думал: «Я эту пословицу сорок лет повторял. А она, оказывается, не про то, что можно не работать. Она про то, что можно работать, но не жить».

Из подъезда вышла соседка с первого этажа. Посмотрела на Палыча, на пустую скамейку рядом, вздохнула:

– Петуха моего помнишь? Съели петуха. А он кричал каждое утро. Теперь тишина. Тоже мне, работа…

Палыч кивнул.

– Эх, волк… – сказал он неизвестно кому.

Инициативный Семёныч

Цех гудел ровно, как улей с больными пчёлами. Пахло машинным маслом, металлической пылью и ещё чем-то неуловимо советским – то ли потом, то ли планом, который висел в воздухе тяжёлым одеялом.

Иван Семёнович колдовал над старым токарным станком. Станок был выпущен, кажется, при царе Горохе, но Иван Семёнович приделал к нему какую-то хитрую насадку из пружин и текстолита, и станок вдруг запел по-другому – быстрее, чище, злее.

– Ты чего, Семёныч, опять колдуешь? – раздалось за спиной.

Пётр Ефремович, начальник цеха, стоял с папиросой в зубах и смотрел на самоделку с подозрением, как на зайца, который вдруг заговорил человеческим голосом.

– Да я, Пётр Ефремович, для дела, – Иван Семёнович вытер руки ветошью. – Вон, детали быстрей пойдут. Производительность вырастет процентов на сорок.

– На сорок, – повторил Пётр Ефремович и зачем-то оглянулся. – Ты нормы перекроешь, Семёныч. У тебя план – сто деталей, а ты двести сделаешь. Где я тебе фонд зарплаты возьму? А в других цехах? У них производительность ниже, они обидятся. Начнутся разборки, писанина…

– Так ведь для страны же, – неуверенно сказал Иван Семёнович.

– Страна страной, а план – планом. Ты сдай свои сто, а остальное – от лукавого. Иди давай, не мельтеши.

Иван Семёнович убрал насадку в тумбочку, но мысль о ней не убрал. Дома вечером посидел, порисовал, и наутро пошёл в бюро рационализации.

Там сидела женщина в очках с такими толстыми линзами, что глаза казались мушиными. Она взяла его бумаги и стала водить пальцем по графам.

– А в чём суть? – спросила она, не поднимая головы.

– Суть? – Иван Семёнович обрадовался. – Суть в том, что станок модернизирован, производительность…

– Это вы начальнику цеха скажите. А у нас задача – проследить, чтоб оформлено было по инструкции. У вас в пункте 12 подпись не там стоит. Переделайте.

Иван Семёнович переделал. Через неделю пришёл снова. Женщина посмотрела на бумаги так, будто видела их впервые.

– А где заключение техотдела?

– Так вы ж не говорили…

– Я не говорила? А кто должен говорить? Вы сами должны знать. Инструкцию читали?

Читать инструкцию Иван Семёнович не стал. Он пошёл в техотдел. Там сидели трое инженеров и играли в домино. Старший, лысый, снял очки и сказал:

– Рацпредложение? А оно нам надо? Мы подпишем, а если станок сломается – кто крайний?

– Я отвечаю, – сказал Иван Семёнович.

– Ты отвечаешь, а бумаги у нас. Нет, брат, иди сначала к Петру Ефремовичу, пусть он визу поставит.

Через месяц Иван Семёнович собрал все подписи. Ещё через две недели его вызвали на планерку.

За длинным столом сидели: Пётр Ефремович, парторг, главный инженер и та женщина из бюро. Пахло не маслом, а казённым чаем и стёртой резиной.

– Садитесь, Иван Семёнович, – сказал главный инженер. – Мы рассмотрели ваше предложение. Оно, безусловно, интересное. Но есть нюансы.

– Какие? – спросил Иван Семёнович, хотя уже знал ответ.

– Первое. Вы своей модернизацией нарушаете технологическую цепочку, утверждённую министерством в 1972 году. По новой цепочке нет фондов на запчасти. Второе. Вы ставите в неравное положение другие цеха. У них таких станков нет. Они планы не выполнят, премию не получат. А мы тут все – одно целое.

– Но экономия для страны… – начал Иван Семёнович.

– Экономия, конечно, дело хорошее, – вздохнул главный инженер. – Но вы не учитываете человеческий фактор. Вы же знаете пословицу: инициатива наказуема. В хорошем смысле. Наказуема ответственностью. Вот вы предлагаете, а если станок сломается? Кто отвечать будет? Вы? Нет, вы в случае чего – в кусты, а нам здесь расхлёбывать.

Сзади кто-то из молодых инженеров, тех, что в домино играли, бормотнул: «Вебер отдыхает… Бюрократия как идеальный тип…».

Иван Семёнович не понял, но запомнил.

– Решение такое, – сказал Пётр Ефремович, вставая. – Рацпредложение отклонить. Вам, Иван Семёнович, за раскачку дисциплины – лишить премии. И станок вернуть в исходное состояние. Чтобы неповадно было.

Иван Семёнович пошёл в цех. Снял свою насадку. Станок снова заскрежетал, застонал, закашлял, как старый пёс, которого разбудили среди ночи.

Прошло лет десять, а может, и больше. Завод развалили. Оборудование продавали на металлолом. Приехали иностранцы – то ли немцы, то ли японцы, в одинаковых костюмах и с переводчиком. Ходили по цеху, щупали станки, качали головами.

Пётр Ефремович, уже на пенсии, зачем-то пришёл – то ли попрощаться, то ли посмотреть. Стоял в сторонке, курил.

Иностранец остановился у станка Ивана Семёновича. Долго разглядывал, потом что-то спросил. Переводчик перевёл:

– Господин Шмидт спрашивает: здесь была установлена система ускорения подачи? Кто конструктор? Мы бы купили патент.

Пётр Ефремович зачем-то снял кепку, почесал лысину.

– Был тут один… Кулибин… Семёныч Иван.

– Где он сейчас?

– Да кто ж его знает… Говорят, спился. Или уехал. Инициатива, знаете ли, она… – он осекся.

– Что? – переспросил переводчик.

– Ничего. Ищите ветра в поле.

Иностранец пожал плечами и пошёл дальше.

Пётр Ефремович остался стоять в пустом цеху. Смотрел на станок, на пыль, на обрывки каких-то бумаг под ногами. В голове ворочалась тяжёлая, липкая мысль: «А ведь если бы мы тогда… Эх, инициатива… Не наказуема она, а бесценна. Да поздно».

Он докурил, бросил окурок на бетонный пол и пошёл к выходу. Завод гудел теперь по-другому – тишиной.

Сто друзей

Я сидел в кафе на Невском и листал старый фотоальбом, который зачем-то притащил с дачи. Пластиковый стаканчик с остывшим кофе, вай-фай, вокруг люди с макбуками – всё как положено в двадцать первом веке. И вдруг фотография: мы с Толиком у его машины, «копейки», кажется, год семьдесят восьмой. Оба молодые, лохматые, довольные. Толик держит какую-то блестящую запчасть, я – бутылку «Столичной». Снимок любительский, чуть смазанный, но главное видно: мы друзья. Нерушимые. На всю жизнь.

Интересно, где он сейчас?

Я поймал себя на мысли, что не знаю этого уже лет двадцать пять. И, честно говоря, не особенно хочу знать.

Раньше у меня было сто друзей. Ну, может, не сто, но десятка два точно. А теперь, наверное, и одного настоящего не наберётся. Или наберётся? Я стал перебирать в уме знакомых и понял: настоящий – это какой? С кем можно просто помолчать? С кем не нужно ничего делить, доставать, организовывать?

С Толиком мы не молчали. Мы обменивались.

–

В семидесятые это называлось дружбой. Толик работал где-то в системе снабжения, имел доступ к мясным наборам и дефицитным запчастям. У меня был знакомый в книжном распределителе и тёща в гастрономе. У Славика из соседнего подъезда – знакомый в театральной кассе. У Жени – рука в ГАИ.

Мы были опутаны сетью полезных связей, как ёлка новогодними гирляндами. Искрилось, сверкало, но свет давало только включённое в розетку.

– Толик, у тебя есть свечи зажигания? – звонил я.

– Есть. А у тебя Хемингуэй? Трёхтомник.

– Будет.

Мы встречались, обменивались. Иногда просто сидели на кухне, пили чай с вареньем и чувствовали себя почти братьями. Особенно когда удавалось достать что-то совсем невозможное – болгарские консервы, югославские сапоги, финскую гуашь для дочки.

– Не имей сто рублей, а имей сто друзей, – говорил Толик, разливая коньяк, добытый неизвестно где.

Мы поднимали тосты за бескорыстие.

Я и сейчас не пью, а тогда пил и верил. Искренне верил, что это и есть дружба. Что если завтра мне будет плохо, Толик приедет ночью, бросит все свои дела. Потому что мы же друзья. Потому что я ему тоже помогал – и запчастями, и книгами, и знакомыми.

Какой-то умный венгр, кажется Корнаи, написал книгу про экономику дефицита. Мол, когда товаров нет, люди выстраивают отношения не вокруг денег, а вокруг доступа к ресурсам. Социальный капитал, называется. Мы тогда читали этого Корнаи в самиздате и смеялись: чего только буржуазные учёные не придумают, чтобы объяснить нашу жизнь.

А теперь думаю: может, он про нас и писал? Про нашу дружбу на пустых полках?

–

Перестройка всё перетряхнула. Сначала появились кооперативы, потом коммерческие ларьки, потом магазины, где было всё. Ну или почти всё. За деньги.

Толик ушёл в бизнес. Купил палатку, потом вторую, потом маленький магазинчик. Мы встречались всё реже. Я звонил ему просто так, поговорить, а он отвечал раздражённо: «Ты по делу? Если нет, то извини, у меня встреча».

Я обижался. Думал: предал нашу дружбу, рубль ему дороже ста друзей.

А однажды, году в девяносто четвёртом, я шёл по улице и увидел Толика. Он стоял у своего магазина, курил. Я обрадовался, подошёл.

– Толик! Здорово! Сколько лет…

– Здорово, – он посмотрел на меня как-то странно. – Как сам?

– Да нормально. А ты чего здесь?

– Торгую. Видишь? – он кивнул на витрину, где стояли банки с оливками, пачки сока, коробки со стиральным порошком. – Теперь всё есть. Хочешь что-то? Бери, не стесняйся.

– Да нет, спасибо. Я просто так…

– Ну, бывай.

Он затушил сигарету и ушёл в магазин. Я постоял, посмотрел на витрину и пошёл дальше.

Мы больше не виделись.

–

Говорят, Толик потом разорился. Спился или уехал – точно не знаю. Может, и живёт где-нибудь под Петербургом, копается в своей «копейке», вспоминает молодость.

А я сижу в кафе, смотрю на фотографию и думаю: а была ли это дружба? Или просто взаимовыгодный обмен, замаскированный под высокие чувства? Мы нужны были друг другу, пока были нужны вещи. Как только вещи появились в свободной продаже, нужда друг в друге исчезла.

Сто рублей сегодня – это просто сто рублей. Можно купить хлеб, можно купить книгу, можно доехать до дачи. А сто друзей… Где они, эти сто друзей? Разбежались, как только исчезли очереди.

Может, это и к лучшему. Зато теперь я знаю: настоящий друг – это не тот, кто может достать, не тот, у кого рука в ГАИ или знакомый в распределителе. А тот, с кем можно просто помолчать. Позвонить не по делу. Приехать ночью без всякой причины.

Но таких, как Толик, мне всё-таки не хватает. Или не его – того времени, когда мы были нужны друг другу. Когда дефицит скреплял нас покрепче всяких слов.

Я закрываю альбом, допиваю холодный кофе и выхожу на Невский. Люди с макбуками спешат по своим делам. У них теперь есть всё. И наверное, сто настоящих друзей в телефоне.

Интересно, они знают, что дружба проверяется не наличием всего, а отсутствием?

Попутчики

Вокзал встречает запахом угольной пыли, жареных пирожков и той особой тоской, которая бывает только в очередях за билетами. Я стою в этой очереди уже сорок минут, а передо мной ещё шесть человек и бабка с ведром солёных огурцов, которая явно собирается ехать до самого Владивостока.

– Мужчина, вы последний? – спрашивает сзади грузный таксист с золотым зубом.

– Последний.

– А я за вами. Куда едем?

– В командировку, – говорю я, чтобы отвязаться.

– А чего ехать-то? – философствует таксист. – Где родился, там и пригодился. Я вот всю жизнь тут, и ничего. Квартира, семья, работа. А вы мотаетесь…

Я хочу сказать, что мотаюсь не от хорошей жизни, но в очереди не место для дискуссий. Тем более что бабка с огурцами наконец получает билет, и очередь двигается.

–

В купе я еду один. Точнее, сначала один. На первой же большой станции подсаживается пожилой мужчина с руками, похожими на корни старого дерева. Ставит в угол огромный фибровый чемодан, кряхтит, садится напротив.

– Надолго? – спрашиваю, чтобы начать разговор.

– До конечной. Я с Севера еду, в отпуск. К дочке в гости.

– На Севере работаете?

– Тридцать пять лет, – он достает папиросу, но, вспомнив, что в купе не курят, убирает обратно. – По комсомольской путёвке поехал в шестьдесят первом. Думал, года три, а потом… Прикипел. Я там, считай, всё построил. Город наш, комбинат. Без меня бы не справились. – Он говорит это с гордостью, но глаза у него пустые, как у человека, который смотрит на стену.

– Не жалеете? – спрашиваю.

– А чего жалеть? Где родился, там и пригодился. Я вот там пригодился. Там я – человек. А здесь…

Он не договаривает. Достаёт папиросу, смотрит на неё и снова прячет.

–

В коридоре стоит женщина лет пятидесяти, смотрит в окно. Я выхожу размять ноги, и она заговаривает со мной сама – в поездах люди быстро становятся откровенными.

– К дочке еду, – говорит она. – В город уехала, выучилась, замуж вышла. Зовёт к себе, а я не могу.

– Почему?

– А кому я там нужна? – она усмехается. – Я в деревне родилась, там и живу. Мать моя говорила: «Куда поедешь? Где родилась, там и нужна». Вот я и нужна. Тридцать лет на ферме, теперь пенсия. А дочка зовёт… Не поеду. Не моё это – город.

Она говорит без злобы. Просто констатирует факт, как погоду.

–

Вечером в купе подсаживается молодой парень. Весёлый, шумный, с бутылкой портвейна. Сразу становится ясно – он здесь лишний.

– По распределению еду, – объясняет он, наливая в мутные стаканы. – В лесопункт, мать его. Технологом. Пять лет отработать должен.

– А если не поедешь?

– Куда я денусь? Диплом отберут, комсомол накажет, родителей вызовут. – он смеётся, но смех невесёлый. – Говорят: «Где родился, там и пригодился». А я родился в областном центре, у меня там друзья, девушка. Кому я в этом лесопункте пригодился? Дрова пилить?

Проводница проходит по коридору, заглядывает к нам:

– Молодой человек, не шумите. Пассажиры отдыхают.

– Отдыхают, – передразнивает парень, когда она уходит. – Всю жизнь отдыхают. Сидят на месте и отдыхают. А попробуй сдвинуться – сразу: «Куда? Где родился…»

–

Ночью поезд останавливается на маленькой станции. Я выхожу на перрон. Мороз, звёзды, тишина, только собаки лают где-то в темноте. На перроне горит одна лампочка, под ней стоит будка с надписью «Буфет», но буфет закрыт.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.