Уймись

«В пылу религий и страстей…»

1991

«Не видать мне моих барышей…»

1993

«Листья тихо кружат…»

1989

«Задавлен тяжестью мечты…»

1991

Зимняя слякоть

1987

«Почему не блеет коза?..»

1992

Балерина

Какой-то посторонний звук отвлек его от мыслей. Он повернул голову, не сразу сообразив, что это человеческий голос. Капризничал мальчик, и назойливая мамаша, постоянно его одергивая, пыталась увлечь ребенка красотой полотен и богатством содержимого залов. Мальчику было неинтересно, а кроме того, он быстро устал от непонятного однообразия экспозиции, поминутно выказывая желание уйти, мечтая о более близких его нраву и настроению занятиях.

Теперь мало кто ходил по музеям, людям было не до искусства. Он и сам не понял, зачем пришел сюда, словно механически следуя инструкциям странного указчика, определявшего направление движения по совершенно не известным ему правилам. И сейчас его заботило даже не то, что он тут делает, а мысли о какой-то неведомой силе, которая управляла им, когда он всякий раз, задумавшись, отдавался воле случая, приводившего его порой в самые необычные места.

Он очнулся, стоя напротив художественного полотна. Картина его впечатлила, он замер перед ней на несколько минут. Рядом возникали редкие посетители, наполняя пространство неприятными шумами. Они приостанавливались и отходили, а поглотившая его аура какого-то необычного таинства все не рассеивалась, выявляя среди ассоциативных пустот отдельные незначительные эпизоды фантазий. В этот момент и загундосил сзади, противно и прерывисто, детский голос, выведя его из легкого оцепенения.

Он прошел в ближайшие двери, очутившись в длинной галерее. Словно великий князь, прошествовал по паркету наслаждений, впитавшему в себя стуки самых разных каблуков и шуршание одежд. Ему доставляло удовольствие представлять себя важной особой. Церемониальность хождения по залам напрашивалась сама собой. Он видел свет изяществ. В милой невесомости изображенных на портретах благородных лиц он угадывал те знаменательные вехи истории, к которым они относились.

Потом была лестница с балюстрадой из белого мрамора. На ней основательно стерлись ступени. Какие-то незнакомые ботинки шаркали тут и там. Казалось бы, никого вокруг не было, но за единицу времени удалось столкнуться с целой прорвой надоедливых граждан, отвлекающих его зрение и слух резкими, утомительными телодвижениями. Впрочем, единица времени в данном случае выражалась довольно значительным по обычным меркам промежутком.

Он восхитился огромной вазой, стоящей посреди комнаты, и великолепной люстрой, сверкающей миллионами брызг, собранных причудами чьей-то мысли в правильные формы. Он обошел вокруг вазы и в сотый раз решил не обращать ни на кого внимания. Пусть многочисленные экспонаты сами были связаны с людьми, однако представители прошлого и ску- чающая в забытьи залов публика представлялись ему совсем не одним и тем же. Невидимую границу, разделявшую эпохи, он чувствовал почти физически. Простое осматривание экспонатов вместо погружения в смысл и таинства дворцовых анфилад представлялось ему издевательством над самой идеей существования музейных пространств. Пусть бы даже это были виртуальные комнаты – но с вековой тревогой, своими запахами и скрипами, а не с шумным беспокойством случайных посетителей, несчастных в своих попытках объять необъятное.

Неторопливо преодолев несколько проходов, он посетил зал империи Цинь, отделение древнеегипетской культуры и, поняв, что слишком сильно углубился в историю, снова поднялся по лестнице.

Здесь было слишком уютно, но красота смазывалась впечатлением от вида через окна уличных прохожих. Почему он их так не любит? Впрочем, жизнь везде одинакова: и на улицах, и в музеях. Бытие определяет сознание, а нынешнее бытие его просто губит. Отсюда и ворох неразрешимых проблем, от которых нигде невозможно укрыться.

Рядом что-то чмокнуло или даже щелкнуло, он не стал разбираться, что. Просто отошел в сторону и, окинув комнату взглядом, убедился наконец, что ему опять никто не мешает.

Необычайно мягкий сиреневый свет с разным насыщением расстилался по залу. Где-то его хватало, чтобы утопить в сказочных объятиях предметы мебели, где-то он перекликался со струящейся через окна солнечной радостью. В целом создавалось впечатление высокого торжества и грусти, которые как нельзя кстати дополняли исторические композиции развешанных на стенах полотен. Тут были обыденные сцены и не- обычные прочтения событий – все в величаво-громоздком обрамлении, будто вырезанные из разных эпох, вставленные в рамы и представленные на суд зрителя как эпизоды живой истории. В его представлении они просто обязаны были цеплять за живое, иначе зачем же еще они могли быть тут выставлены? Через имена авторов познаются вехи, через их талант встречаешься с правдой. Вот борьба в противостоянии людей с Вельзевулом, а вот сермяжный быт в безнадежной и страшной затхлости. И кругом лица, тяжелые позы, темный фон и лучики сознания – сияющие или кричащие, но слишком суровые, чтобы видеть в них направляющий мотив, сказку жизни вкупе с реальной историей, с яркими эпизодами, создающими неповторимый мир пристрастий-перемен.

Стоп. Где-то он уже это видел. Только что, здесь и сейчас, буквально несколькими минутами ранее в одном из залов. Да, он отчетливо помнил, что видел что-то, только не знал – что. Какая-то картина, из тех, что тревожит долговременную память, но не потрясает, как правило, сиюминутно, а вызывает внутри устойчивый эмоциональный зуд. Это было! Провалиться ему сквозь землю! Он обернулся.

Следовало определить обратное направление, но он уже столько здесь исходил, что запомнить, откуда пришло вдохновение, не представлялось никакой возможности. Он двинулся назад, как представлял себе в данную минуту. Однако из-за угла появился новый зал, какой-то красный, в памяти не осталось о нем впечатлений, и он проследовал через него без задержек. Потом три полукруглые комнаты. Здесь он испытал раздражение от чрезмерно фыркающего студента, и смеющегося, и вытирающего платком нос одновременно. Он прошел дальше.

Странные позы скульптур, лики и вакханальные чьи-то деяния не особо его интересовали. Кое-что он вспоминал из посещения этого музея пятилетней давности, когда был занят другими мыслями. Теперь же возникли те самые вибрации, которые он знал с некоторых пор и которые охватывали его порывом настоящего наслаждения. Это был восторженный трепет при ощущении прекрасного, идиллическое чувство неповторимости мира и отдельных его милых составляющих. Он обнаружил бесподобную картину, но не запомнил, где она находится.

Вот за гобеленами аккуратный ряд портретов. И уже виденная не раз витрина. И угловая кушетка с изголовьем из дорогого резного дерева. Но где же она, где?

Залы и люди слились воедино, в них было мало разнообразия. Как-то бестолково распределялись экскурсии, а неистовые любители прекрасного непременно намеревались примкнуть к одной и к другой сразу. Забубнили голоса рассказчиц вперемешку с воркующими дальними переговорами групп. Он уже летел, ускоряя шаг, точно боялся не успеть обойти все помещения до закрытия. И поначалу опять прошел мимо, уловив боковым зрением только признаки искомого. Но вдруг замер, повернувшись, и, не отводя взгляд от картины, так и остался на месте, рассматривая ее долгое время под углом…

Это было бесподобно, восхитительно! Тонкая фигура в лучах света была выписана безупречно, но девушка и не нуждалась в подчеркивании прелестей ее данных. В картине присутствовало настроение, именно оно было главным действующим лицом. Изумительный стан балерины, замершей во время исполнения виртуозного танца, так точно передавал ее движение, ее легкость, грацию, порхание, что казалось, из маленького кусочка пространства на вас лучится вся энергия ее вдохновения, вся та безудержная пылкость характера, с какой она вышла на сцену, чтобы исполнить лучшую в ее жизни партию. И те тысячи глаз, которые были устремлены на нее откуда-то извне, непременно тоже присутствовали в кадре, на холсте, как свидетели ее феерического па, добавляя к ощущению красоты безумный в ее случае ажиотаж.

Он будто обомлел, стоя на галерке. Мимо проплывали затылки, а он смотрел сквозь них, сквозь время и пространство, в ту волнующую даль, улавливая музыку и такты, окунаясь в атмосферу небесного торжества, возбуждая в себе неуемное чувство восторга и наслаждения.

Он приблизился к ней. Постоял еще несколько минут напротив. Покрутился по залу и опять вернулся к картине. Удивительно: как он не замечал ее раньше? Проходил мимо, о чем-то думал, но она ведь висела здесь давно, он почему-то был уверен в этом, и ему ни разу не доводилось испытать ничего подобного. Наверное, каждому виду потрясений нужно свое время. Но как тогда мимолетны наши чувства, если одно и то же прекрасное действует в разные периоды по-разному!

Их нужно непременно оставить в памяти, сохранить. С этой мыслью он уже вышел на улицу.

Он понял, что не видел больше ничего существенного. Он пробыл там еще некоторое время, куда-то заглядывал, но, окончательно созрев, ринулся домой, наспех одевшись в гардеробе и выжидая теперь подходящий автобус на остановке.

Вокруг была толкотня, она его как-то сразу подмяла. Он боялся теперь растерять то настроение, которым проникся в храме искусств, с недовольством ощущая рядом посторонних. Но его ничто уже не могло остановить, вдохновение нарастало.

Однако вместе с тем нарастало и напряжение. Автобус долго не приходил. Ему-то наплевать, он был занят своими мыслями, а вот народ, видно было, волновался. В плохую погоду статичные позы особенно утомляют. Он отошел в сторону.

В голове уже вертелись какие-то строки. Поминутно порываясь уйти, он останавливался, напрягая память, силясь найти подходящие слова, и всякий раз ему не хватало самой малости, чтобы утвердить ровную и красивую стихотворную строфу. Являлось что-то прозаическое, а ему хотелось возвышенного, но в то же время легкого и не такого занудливого, как в старомодных салонных виршах.

В автобусе было тесно, он вынужденно придвинулся к пожилому толстяку, одновременно освобождая место с другого боку, чтобы его не долбила по ногам чья-то жесткая сумка. Атмосфера хамства и убогости его всегда угнетала. Как правило, он не видел кругом ничего хорошего, а шумиху и радость большей частью воспринимал как неестественные проявления чувств.

Наверное, у него была такая же скучная физиономия. Уж лучше скучать где-нибудь подальше, в одиночестве.

На повороте какая-то солидных форм женщина больно прыгнула ему на ногу. Пролепетав что-то себе под нос, она не удосужилась даже повернуть в его сторону голову. Сжав зубы, он с большим трудом подавил в себе желание выругаться, но через минуту его негодование вылилось в череду новых строк, волнительных и соразмерно четких, еще изящнее встающих одна за другой, и более конкретно, как набат, звучащих яркой, убедительной прямотой.

Он почти уже не ориентировался в пространстве. Всякие покачивания и толкотня ему мешали, однако он быстро о них забывал, удерживая в голове свое главное настроение, главную цель, к которой шел сейчас семимильными шагами.

«Высóко»? «Любовно»? «Лирично»? Как? Он не мог закончить строфу, в которой уже почти пропали пустоты, но потом мысленно перечеркнул все и начал заново.

Затем вернулся к началу. Под тряску автобуса, тащившегося по плохой дороге, немыслимым образом на ум приходили самые нужные и правильные эпитеты. Мучительно долго он подбирал очередную рифму – хотелось сладкой поэтичности – и вдруг нашел законченную фразу совсем из другой части, которую оставил безнадежно несколько минут назад.

Он гнал, он мчался без остановки. Ему было тесно как сочинителю, постоянно терлись о спину люди, однако за неимением необходимого пространства темперамент перерождался в дух, дух – в слова, и фразы сами собой подвисали в воздухе, оставалось только схватить и вставить их в подходящее место.

Он выскочил на своей остановке механически. До дому оставалось несколько минут ходьбы. В движении было легче, как будто кто-то подталкивал мысли в правильном направлении. Они, синхронно с работой мышц, выстраивались в некие комбинации, за которые он с жадностью цеплялся, хорошо зная это свое состояние. С неимоверной быстротой он пользовался четко выстроенными озарениями, одна за другой выплетающими строгий контур будущего текста.

Оставалось сочинить немного, как раз на последний отрезок пути, он в точности предсказал время, которое ему было необходимо. А балерина уже маячила перед ним во всей своей красе.

Он повторял и повторял, добравшись наконец до наиболее удачного:

Несколько поворотов и колдобин на дороге составили незамысловатые препятствия. Он их с честью преодолел, не надеясь на память. Хотелось уже быстрее дойти, добраться наконец до своего стола. Он держал в голове родившиеся стихи, постоянно повторяя их про себя, перетасовывая строки, укладывая рифмы поверх друг друга или вставляя часть из них в новые места.

Не дожидаясь лифта, с быстротой молнии он вбежал по лестнице. В суматохе, почти с яростью, он вонзил ключ в дверной замок, распахнул дверь настежь, промчался, не раздеваясь, в свой кабинет и, схватив из ящика бумагу, молниеносно, ни на секунду не останавливаясь, написал на чистой поверхности листа следующий текст:

1993

Увядающая знаменитость

2014