Одиссея. Перевод А.А. Сальникова
- -
- 100%
- +
[690] Не обижал никого никогда он ни словом, ни делом,
В нашем народе; хотя многосильным царям и обычно
Лаской любимцев ласкать, и обиды нести нелюбимцам.
Он же за всю свою жизнь никого не обидел из смертных.
Вы же бесстыдство своё всем являете в ваших поступках!
[695] Нет благодарности в вас за добро и былые заслуги!»
Так ей ответил Медонт, много мыслей разумных имевший:
«О, если б только всё зло заключалось лишь в этом, царица!
Но куда большей бедой женихи нам теперь угрожают,
Худшей гораздо! Не дай им исполнить то дело, Кронион!
[700] Ведь Телемаха убить порешили они острой медью
В день возвращенья его. Он искать об отце своём вести
В Пилос священный отбыл и в божественный град Лакедемон».
Так он сказал. У неё ослабели тут ноги и сердце.
Долго ни слова сказать не могла она: голос цветущий
[705] Вдруг онемел, а глаза переполнились сразу слезами.
С духом собравшись, она, наконец, так ему отвечала:
«Вестник, но что же его побудило отбыть? Для чего же
Вверился он кораблям быстроходным (конями морскими,
Что по великой воде пробегают, зовут их мужчины)?
[710] Хочет ли он, чтоб совсем его имя исчезло в народе?»
Так ей ответил Медонт, много мыслей разумных имевший:
«Мне неизвестно, внушил это бог ли какой ему, или
Сам он то в сердце решил, чтобы в Пилос отплыть, дабы лучше
Всё об отце разузнать: где он, что с ним, вернётся ли, нет ли».
[715] Так он сказал, и затем удалился из царского дома.
Сердце щемящая скорбь охватила царицу; и стало
Невмоготу ей сидеть в мягком кресле; и пусть в доме кресел
Было в достатке других, на порог опустилась царица,
Горько рыдая. Вокруг собрались все рабыни с рыданьем,
[720] Сколько их было всего в царском доме, и юных, и старых.
Сильно скорбя среди них, говорила им так Пенелопа:
«Слушайте, милые! Дал Олимпиец мне столько несчастий,
Сколько не знает никто среди женщин, со мною ровесниц!
Прежде погиб мой супруг, обладавший отвагою львиной,
[725] Множеством доблестных свойств отличавшийся между данайцев.
Полнятся славой его вся Эллада и Аргос просторный!
Нынче ж и милый мой сын… где, не знаю… бесславно умчали
Бури из дома его. И о сборах его я не знала…
Подлые! Ясно, что вы, знали всё! Но никто из вас даже
[730] Не соизволил меня разбудить, – ни одна! – как узнали,
Что он из дома пошёл к быстроходному судну, на пристань!
Если б тогда кто-нибудь мне сказал, что он хочет уехать, –
Он отложил бы отъезд, как ни рвался, со мной бы остался,
Или б оставил меня бездыханную здесь, в отчем доме.
[735] Но позовите ко мне старика Долиона скорее!
Верный слуга, он отцом был мне дан, как сюда меня взяли.
Здесь он за садом моим плодоносным с усердием смотрит.
Пусть он к Лаэрту идёт сей же час, старцу пусть всё расскажет.
И мудрым сердцем своим тот решит, как нам быть. Он, быть может,
[740] С жалобой выйдет в народ, допускающий смерть его внука,
Что Одиссею царю – сын единственный богоподобный».
Няня усердная тут, Евриклея, сказала царице:
«Милая дочь! Повелишь ты казнить меня медью жестокой,
Или помилуешь, но ничего от тебя я не скрою.
[745] Было известно мне всё. По приказу его принесла я
Хлеб на дорогу, вина… Взял с меня он великую клятву:
Не разглашать, пока срок до двенадцати дней не наступит,
Или не спросишь сама, или всё от других не узнаешь.
Свежесть лица твоего, он боялся, от плача поблекнет.
[750] Вот что: омойся теперь, облеки тело чистой одеждой,
В верхний покой свой пойди и молитву с рабынями вместе
Перед Афиною там сотвори, Зевса дочерью мудрой.
Сына тебе сохранить и от смерти спасти она может.
Но не печаль старика, без того уж печального. Верь мне:
[755] Боги ещё не совсем отвернулись от славных потомков
Аркесиада; они обладать ещё будут высоким
Домом царя и его плодоносной землёю обширной».
Так ей сказав, уняла она скорбь её, слёзы сдержала.
После, омывшись водой и облекшись одеждою чистой,
[760] В верхний покой свой пошла Пенелопа с рабынями вместе.
Всыпав в корзинку ячмень, так царица молилась Афине:
«Непобедимая дочь Зевса щитовладельца, внемли мне!
Если, когда Одиссей многоумный сжигал пред тобою
Тучные бедра быков и овец в своём доме высоком, –
[765] Вспомни об этом теперь и спаси для меня его сына,
Козни моих женихов злонамеренных нынче ж разрушив!»
Стон испустила в конце. И услышала просьбу богиня.
А женихи той порой в пышном зале тенистом шумели.
Так говорил не один среди них, безрассудно-надменных:
[770] «Верно, желанная всем Пенелопа готовит нам свадьбу,
Даже не мысля о том, что готовим мы смерть её сыну!»
Так говорил не один. Но не знали они, что готовят
Боги им всем. Антиной так сказал женихам, негодуя:
«Эй, безрассудные! Вам я советую речи такие
[775] Попридержать, чтоб из слуг кто-нибудь не донёс, вас услышав!
Лучше мы молча уйдём все отсюда и дело исполним,
То, на которое вы согласились сегодня с охотой».
Так он сказал, а затем двадцать спутников выбрал отважных,
С ними пошёл к кораблю, что стоял на песке возле моря.
[780] С берега сдвинув корабль в волны пенноглубокого моря,
Снасти внесли, паруса, утвердили высокую мачту,
Крепко ремнями из кож привязали к уключинам вёсла,
Должным порядком затем разложили они белый парус;
Вооруженье внесли их отважные мальчики-слуги.
[785] В море на якорь корабль укрепив в глубине, вновь вернулись
На́ берег ужинать все. Так за ужином вечера ждали.
В верхнем покое своём той порой Пенелопа лежала
В сердце с печалью большой; ей ни есть и ни пить не хотелось;
Думала лишь об одном: смерть минует ли славного сына,
[790] Или от рук женихов вероломных он всё же погибнет?
Будто бы лев, что вокруг видит только охотников ловких,
Гибель несущих ему, и, зажатый в тиски, он трепещет, –
Так трепетала она среди мыслей гнетущих. Но вскоре
Сон успокоил её, и гнетущие мысли исчезли.
[795] Тут вдруг идея пришла светлоокой богине Афине.
Призрак она создала, что похож на прекрасную видом
Старца Икария дочь, на сестру Пенелопы Ифтиму;
Муж её – сильный Евмел – правил в Ферах, где жил в славном доме.
Призрак отправила в дом Одиссея богиня Афина,
[800] Чтоб успокоил он скорбь Пенелопы, и лёгкой рукою
Горькие слёзы утёр, и печаль её лаской утешил.
В спальню тот призрак проник, и ремня у задвижки не тронул,
Встал над её головой бестелесный, и так говорил ей:
«Спишь, Пенелопа, сестра? Или сердце терзаешь печалью?
[805] Боги, что вечно живут лёгкой жизнью, тебе запрещают
Плакать и сетовать! Верь, Телемах невредимым вернётся!
Он ведь бессмертных богов никогда и ничем не прогневал».
В сладкой дремоте уже, у ворот в дивный мир сновидений,
Мнимой сестре своей так Пенелопа сквозь дрёму сказала:
[810] «Друг мой, сестра, что тебя привело? Мы не виделись столько!
Ты ведь теперь уж живёшь далеко, к нам давно не бывала…
Но как ты хочешь, чтоб я уняла свою скорбь и печали,
Если жжёт сердце моё, сушит душу великое горе?
Прежде погиб мой супруг, обладавший отвагою львиной,
[815] Множеством доблестных свойств отличавшийся между данайцев.
Полнятся славой его вся Эллада и Аргос просторный!
Нынче ж и милый мой сын… где, не знаю… он в море умчался,
Юный совсем, ни к труду, ни к речам не приученный мудрым.
Больше волнуюсь о нём я теперь, чем о бедном супруге;
[820] Сердцем терзаюсь, боюсь, чтоб беды с ним какой не случилось
В море бескрайнем, или в чуждых странах среди чужеземцев.
Даже и здесь у него есть враги, стерегут его чтобы
Смерти жестокой предать на обратной дороге в отчизну».
Сумрачный призрак в ответ так на это сказал Пенелопе:
[825] «Сердце своё не тревожь понапрасну, сестра, и не бойся!
Спутница есть у него, да такая, которой бы всякий
Смертный желал, чтобы с ним находилась: ведь всё она может, –
Дева Афина сама! И тебе она шлёт состраданье!
Это она послала меня с вестью к тебе, чтоб утешить».
[830] Мнимой сестре своей так Пенелопа на то отвечала:
«Если же ты – божество и пришла ты ко мне от богини,
То, умоляю, открой мне супруга печальную участь!
Жив ли еще Одиссей, ещё видит ли солнца сиянье?
Или его уж нет, и сошёл он в обитель Аида?»
[835] Сумрачный призрак в ответ так на это сказал Пенелопе:
«Нет, я о нём ничего рассказать не могу: жив он, нет ли…
Зря говорить не хочу: пусторечие ветру подобно».
Так сказав, призрак исчез, лишь скользнул у дверного засова
Воздухом лёгким. В тот миг пробудилась от сна Пенелопа,
[840] Старца Икария дочь. Её сердце наполнила радость, –
Так явно призрак предстал ей пророческий ночью глубокой.
На корабле женихи той порой шли дорогою водной,
Смерть Телемаху неся в своих замыслах дерзко-жестоких.
Остров утёсистый есть на равнине солёного моря,
[845] Между Итакой лежит он и Замом скалистым. То остров –
А́стерис. Он небольшой. Для судов же – две гавани тихих
Есть там с обеих сторон. Там и встали в засаде ахейцы.
Песнь пятая (Эпсилон). Освобождение от Калипсо. Путешествие по морю
Эос проснулась едва в ложе рядом со славным Тифоном,
И поднялась, чтобы свет принести и бессмертным и смертным, –
Боги уже на совет все собрались. И главный меж ними –
Зевс, что гремит в вышине и могуществом всех превосходит.
[5] Стала Афина тогда им о множестве бед Одиссея
Напоминать, и о том, что ещё он в неволе у нимфы:
«О, Зевс отец! Также вы, все блаженные вечные боги!
Благим и кротким с людьми, и приветливым, быть уж не должен
Царь скиптроносный теперь! Но, убив в себе правду и совесть,
[10] Пусть притесняет народ каждый царь, беззаконно и смело!..
Раз уж забыть вы смогли Одиссея! Не он ли всегда был
Добрым и честным царём, был народу отцом благодушным?!…
Сильно страдая душой, до сих пор он на острове дальнем;
Нимфа Калипсо его держит в доме своём против воли,
[15] Вот и не может никак в путь пуститься он к дому родному:
Нет у него корабля, нет товарищей с ним, с кем он мог бы
В дальний отправиться путь по хребту широчайшему моря.
Ну а теперь уж убить его милого сына желают
В день возвращенья домой: он искать об отце своём вести
[20] В Пилос священный отбыл и в божественный град Лакедемон».
Зевс ей на это сказал, громовержущий туч собиратель:
«Дочь! Как такие слова за ограду зубов ты пустила?!
Раньше не ты ли сама так в уме своём твёрдо решила,
Что, возвратившись домой, Одиссей отомстит им жестоко?
[25] И Телемаха сама проводить осторожно сумеешь,
Чтоб невредимым совсем он вернулся в отцовскую землю.
И женихи пусть назад возвратятся, не сделав злодейства».
Так он сказал, и наказ дал он милому сыну Гермесу:
«Сын мой, Гермес, ты всегда был посланником славным! Лети же
[30] К нимфе, что косы свои заплетает изящно, скажи ей:
Срок наступил, чтоб домой Одиссей, стойкий в бедах, вернулся!
В путь пусть один он идёт, – без друзей, без участия свыше, –
Морем, на крепком плоту. Пусть в пути встретит много несчастий.
Пусть в день двадцатый найдёт берег Схерии он плодородной,
[35] Где феакийцы живут, что родные богам. Пусть ему там
Почесть окажут они как бессмертному славному богу,
И на своём корабле его в землю отправят родную,
Меди и золота дав, и одежд драгоценных в подарок, –
Столько всего, сколько он никогда не привёз бы из Трои
[40] С долей добычи своей, если б сразу домой он вернулся…
Так возвратиться ему суждено; видеть вновь своих близких,
Милую землю отцов, царский дом свой высокий, красивый».
Так он сказал. И не стал медлить с вестью той Аргоубийца.
К светлым ногам привязал он свои золотые подошвы
[45] Амброзиальные, те, что носили его словно ветер,
И над бескрайней землёй, и над водною гладью широкой.
Взял он волшебный свой жезл, что и бодрого вмиг усыпляет,
Или же наоборот: пробуждает от сна крепко спящих.
С жезлом в руке полетел мощный Аргоубийца с Олимпа;
[50] Возле Пиерии он сразу к понту спустился с эфира.
Быстро помчался потом над волнами он чайкой крылатой,
Жадно хватающей рыб между волн шумно-бурного моря,
Смело в солёной воде свои сильные крылья купая.
Чайке подобный, Гермес полетел над пучиной морскою.
[55] Вскоре он остров нашёл, что был скрыт в дальнем море широком;
Тут же на землю вступил, с тёмно-синего моря спустившись.
Берегом дальше пошёл. Так дошёл до просторной пещеры.
Нимфу, что косы свои заплетает изящно, там встретил.
На очаге у неё ярко пламя пылало большое.
[60] Запах повсюду неся благовоний и колкого кедра,
Остров окутывал дым. Нимфа ткань ткала, пела красиво,
Ткацкий станок обходя с челноком золотым и искусным.
Густо разросшийся лес окружал отовсюду пещеру,
Тополем чёрным, ольхой, кипарисом высоким душистым.
[65] Всюду гнездились в листве длиннокрылые быстрые птицы:
Ястребы, скопы; ворон стаи шумных приморских, крикливых;
На побережье они добывали себе пропитанье.
Также у входа ковром по скале виноград поднимался,
Пышно разросшись; кругом ягод тяжкие гроздья свисали.
[70] Рядом четыре текли светлоструйных источника чистых,
Близко друг к другу; потом разбегались они друг от друга.
Всюду на мягких лужках здесь фиалки цвели с сельдереем.
Если б сюда вдруг попал бог бессмертный, на остров прекрасный,
Был бы он радостно здесь красотой изумлён до восторга.
[75] Так, созерцая, стоял, восхищаясь, бог Аргоубийца.
После того как на всё, восторгаясь, Гермес нагляделся,
Внутрь он пещеры вошёл преогромной. И, гостя увидев,
Нимфа, краса средь богинь, его тут же, взглянув лишь, узнала.
Боги бессмертные быть незнакомы друг другу не могут,
[80] Даже когда делит их друг от друга большое пространство.
Но Одиссея внутри не увидел он, сильного духом.
Тот, как обычно, сидел на утёсе над морем, и плакал.
Там он все дни проводил, горем душу питая и плачем;
Взгляд, помутневший от слёз, не сводил он с пустынного моря.
[85] Нимфа Гермеса на трон усадила, сверкающий ярко.
После спросила его дивновидная нимфа Калипсо:
«О, златожезлый Гермес! Что тебя привело нынче в дом мой?
Здесь ты желанен и чтим! Только раньше ко мне не бывал ты.
Что тебе нужно, скажи. Всё исполнить велит моё сердце:
[90] То, что исполнить смогу, то, что в силах сама я исполнить.
Прежде, однако, моё угощенье отведать ты должен».
Это сказав, дивный стол перед гостем воздвигла богиня.
И амброзийный нектар подала ему сладкий пурпурный.
Пищи охотно вкусил благовестник, бог Аргоубийца.
[95] После того, как поел, насладив душу пищей бессмертных,
С речью ответной Гермес обратился к прекрасной богине:
«Бога, богиня, меня о приходе моем вопрошаешь?
Что ж, я тебе расскажу всё, как есть, раз сама ты велишь мне.
Зевсом я послан; не сам произвольно к тебе я явился.
[100] Кто ж добровольно помчит в эту даль бесконечного моря
Горько-солёного, где не увидишь жилищ человека,
Что нас и жертвами чтит, и приносит для нас гекатомбы!
Волю же Зевса никто, щитодержца, нарушить не смеет
Даже и между богов, не исполнить её невозможно.
[105] Ведает он, что здесь скрыт, у тебя, злополучнейший самый
Муж из тех славных мужей, что сражались под Троей Приама
Все девять лет; взяв её на десятый, – отплыли в отчизну.
Но возвращаясь, они разозлись умудрились Афину!
Ветер она послала им, вздымающий страшные волны.
[110] Спутников всех растеряв в бурном море, он сам напоследок,
Бурей подхваченный, здесь был у острова волнами брошен.
Этого мужа тебе надлежит отослать поскорее,
Так как ему не судьба здесь погибнуть, вдали от отчизны.
Но возвратиться ему суждено; видеть вновь своих близких,
[115] Милую землю отцов, царский дом свой высокий, красивый».
Так он сказал. Ужас вдруг охватил тут богиню Калипсо,
Голос возвысив, она шлёт к нему слов крылатые стаи:
«Как вы жестоки порой, как завистливы, вечные боги!
Вас раздражает, когда делит ложе богиня со смертным,
[120] Милым супругом зовёт не бессмертного, – смертного мужа!
Так Орион избран был розоперстою Эос в супруги.
Гнали за то вы его, легкою жизнью живущие боги,
Гнали до тех пор, пока Артемидою он златотронной
Не был в Ортигии вдруг умерщвлён её тихой стрелою.
[125] Так избран был Ясион заплетённой красиво Деметрой.
Сердцем его возлюбя, ложе с ним разделила богиня
В поле, что трижды уже было вспахано. Скоро узнал то
Зевс, яркой молнией он вмиг он умертвил Ясиона.
Нынче, о, боги, и мне невозможно остаться со смертным!?
[130] В море его я спасла! Был он на перевёрнутом киле
От корабля, а корабль его быстрый разбил как скорлупку
Молнией Зевс пополам посреди винно-тёмного моря.
Спутников всех растеряв в бурном море, он сам напоследок,
Бурей подхваченный, здесь был у острова волнами брошен.
[135] Кров я дала и еду, и любовь ему! Также хотела
Дать и бессмертье, чтоб он жил здесь старости дряхлой не зная.
Волю же Зевса никто, щитодержца, нарушить не смеет,
Даже и между богов, не исполнить её невозможно.
Раз он так хочет, – пусть вновь тот плывёт по неверному морю,
[140] По беспокойной воде. Но помочь в этом я уж в силах:
Нет у меня кораблей, нет людей мореходных, способных
С ним безопасно пройти по хребту многоводного моря.
Дать я могу лишь совет, как ему беспрепятственно можно
И невредимым назад в землю предков своих возвратиться».
[145] Ей отвечая, сказал благовестник, бог Аргоубийца:
«Тотчас его от себя отошли! Бойся Зевсова гнева!
Тяжко придётся тебе, если гнев на себя навлечёшь ты».
Так повелев, улетел прочь могучий бог Аргоубийца.
Светлая нимфа, приняв волю Зевса от вестника, тут же
[150] Лёгкий направила шаг к Одиссею, отважному духом.
Тот над обрывом сидел, на утёсе, над морем, и плакал,
Слёз не жалея. И жизнь, словно слёзы, за каплею капля,
Прочь утекала в тоске по далёкой и милой отчизне.
К нимфе уж он охладел, но неволей делил с нею ложе
[155] В гроте глубоком ночном; без желанья – с желающей страстно.
Днём же опять уходил на утёс к морю, чтобы поплакать.
Там он все дни проводил, горем душу питая и плачем;
Взгляд, помутневший от слёз, не сводил он с пустынного моря.
Близко к нему подойдя, так сказала прекрасная нимфа:
[160] «О, злополучный, утри свои слёзы! И жизнь горьким плачем
Не сокращай! Я тебя отпустить благосклонно готова.
Вот что: в лесу наруби острой медью деревьев для брёвен;
Брёвна сбей в плот; по краям сбей борта попрочней и повыше,
Чтоб безопасно тебя плот нёс в море капризном и зыбком.
[165] Щедро тебе я вина на дорогу пурпурного выдам,
Щедро дам хлеба, воды, чтобы голод и жажду не знал ты.
Дам я одежды тебе и пошлю тебе ветер попутный,
Чтоб поскорей ты достиг своей милой далёкой отчизны…
Если того так хотят беспредельного неба владыки.
[170] С ними ни разумом мне невозможно тягаться, ни властью».
Так говорила. И страх ощутил Одиссей многостойкий.
Голос возвысив, послал он богине крылатое слово:
«В мыслях, богиня, твоих не отъезд мой, а что-то другое.
Как же могу переплыть на плоту я широкую бездну
[175] Бурного моря, когда нелегко и корабль быстроходный
Может его пробежать, даже с ветром попутным от Зевса?
Нет, против воли твоей не вступлю я на плот ненадежный!
Прежде ты дай мне сама, о, богиня, великою клятву,
Что никакого вреда для меня не замыслила нынче».
[180] Так он сказал. И в ответ улыбнулась богиня Калипсо;
Кудри его потрепав, так сказала, назвав его имя:
«Да, ты, и вправду, хитрец! И твой ум осторожен и тонок,
Если ты с речью такой ухитрился ко мне обратиться!
Что же, клянусь я землей плодоносной и небом широким,
[185] Стикса подземной водой! Эта клятва вовек нерушима.
Страшная клятва, её даже боги нарушить боятся.
Ею клянусь, что тебе никакого вреда не замыслю.
Даже напротив, сама о тебе я заботиться буду,
Как о себе, словно я, как и ты, в положенье таком же.
[190] Я справедлива в душе, и достоинства разум мой полон,
Сердце в груди у меня не железное, знает и жалость».
Кончив, поспешно пошла впереди вида дивного нимфа.
Следом пошёл Одиссей за богиней, едва поспевая,
Смертный с бессмертной; они оба вскоре вернулись в пещеру.
[195] В кресло он сел, где Гермес до него отдыхал, бог-посланник.
Нимфа еды и питья перед ним на столе разложила,
Всё предлагала ему, чем питаются смертные люди.
Села напротив сама перед равным богам Одиссеем.
Дали амброзии ей тут рабыни со сладким нектаром.
[200] Жадные руки они к пище сытной скорей потянули.
После того как едой и питьём голод свой утолили,
Нимфа Калипсо, краса средь богинь, Одиссею сказала:
«Зевсом рождённый герой Лаэртид, Одиссей хитроумный!
В милую землю отцов, в дом родной свой отправиться хочешь
[205] Ты поскорее! Ну, что ж… Пусть настигнет тебя эта радость!
Но, если б чувствовал ты своим сердцем, какие невзгоды
Роком тебе суждено испытать до того, как вернёшься
В дом свой, – остался б тогда здесь, со мной, в безмятежном жилище.
Стал бы бессмертным! Но ты жаждешь встречи с любимой супругой,
[210] Днями тоскуешь о ней, и мечтаешь вернуться в отчизну.
Я красотою лица или стройностью стана нисколько
Не уступлю ей! Скажи, разве может равняться с богиней
Смертная по красоте: с неземной красотою – земная?»
Нимфе Калипсо в ответ так сказал Одиссей многоумный:
[215] «Ты не сердись на меня, о богиня могучая! Сам я
Знаю, что рядом с тобой Пенелопа разумная меркнет:
Перед лица красотой твоего, перед стройностью стана.
Старость и смерть – для неё; ты ж ни той, ни другой не подвластна!
Всё же при том я хочу, – и всечасно мечтаю об этом, –
[220] В дом свой вернуться родной, сладкий день возвращения встретить!
Если ж мой плот разобьёт бог какой в винно-тёмной пучине, –
Выдержу я ту напасть закалённою в бедствиях грудью!
Много уж встретил я бед, и немало трудов перенёс я
В битвах с волной и с врагом. Ну так что же? Пусть будет, что будет!»
[225] Так он сказал. Между тем солнце село, и ночь наступила.
В тёмной пещере они удалились в укромное ложе,
И провели там всю ночь, насладясь обоюдно любовью.
Рано рождённая, вновь свет зажгла розоперстая Эос.
В лёгкий хитон свой и плащ, рано встав, Одиссей облачился.
[230] Нимфа же, встав, облеклась в серебристое длинное платье,
Тонкой работы, почти невесомое. Поясом дивным
Стан обвила золотым. Кудри скрыла под лёгкой накидкой.
После она начала собирать Одиссея в дорогу.
Выбрала медный топор по руке ему, тот, что побольше,
[235] Острый с обеих сторон, и искусный, насаженный плотно
На топорище своё расписное из твердой оливы.
Острую скобель дала для обтёски. Потом Одиссея
К месту тому отвела, где стояли большие деревья.
Много там ольх, тополей чёрных было да сосен до неба;
[240] Всё сухостой, что давно иссушился, для плаванья легкий.
Место ему указав, где стояли большие деревья,
Снова краса средь богинь возвратилась Калипсо в пещеру.
Стал он деревья рубить. Дело спорилось, быстро свершилось.
Двадцать стволов он свалил и очистил их острою медью,
[245] Выскоблил гладко, затем уровнял по шнуру, обтесал их.
Нимфа Калипсо меж тем и бурав принесла Одиссею.
Бревна он все просверлил и сплотил их, как надо, друг с другом;
Брусьями бревна скрепив, вбил он клинья в пазы, укрепил всё.
Плот он просторным таким себе сделал, каким корабельщик,
[250] Опытный в деле своём, строит трюм у торгового судна,
Что и товар, и купцов носит в море широком надёжно.
Скрепы бортов он возвёл часто, как корабельные рёбра.