- -
- 100%
- +
«Это очень похоже на землю, но это не Земля.
В этом вся беда с землеподобными мирами.
Все время чувствуешь себя обманутым.»
Аркадий СтругацкийБорис Стругацкий«Малыш»«Каждый предал все, что мог…»
Юрий ВизборВместо пролога
(из апокрифической литературы)
…А поскольку к созданию канонического, так сказать, варианта этой истории я также приложил руку, то хорошо знаю настоящую цену всему написанному и сказанному. Все как всегда. Истинная картина события существует только в момент, когда оно происходит. А уже в следующую секунду можно говорить лишь об отражении, искаженном особенностями восприятия отдельных людей, их пристрастиями, эмоциями и даже сугубо меркантильными интересами. По прошествии более или менее длительного времени в работу вступают несовершенство памяти, ошибки каких-нибудь переписчиков, тенденциозность хронистов. А там, глядишь, пошла и прямая фальсификация ради удовлетворения чьих-либо политических нужд. Потом все это кривое зеркало утверждается в хрестоматийной литературе и принимается целыми поколениям за чистую монету. И ничего! Работает. И пусть работает.
А это? А это – так, для себя…
* * *Брали нас с большой помпой, под телекамеры и комментарии журналистов правительственного канала в прямом эфире. Зрелище, правда, получилось до обидного коротким. Длительность и напряжение действию могло бы придать хоть какое-то сопротивление с нашей стороны, но ничего такого не случилось. Даже если бы нападение не было внезапным, мы ничего не смогли бы противопоставить хорошо организованной вооруженной силе. Об Острихсе и говорить нечего. Он к любому насилию испытывал отвращение, а драться вовсе не умел. Просто не представляю его в таком качестве.
Тем не менее сценарий действа по желанию тех, кто все это придумал, предусматривал именно штурм. Публике тогда пытались внушить, что в той самой квартире засели опасные заговорщики и террористы.
Никто нам не предложил, хотя бы для порядка, сдаться. Мы бы в таком случае, конечно, очень удивились, повозмущались, наверное, не чувствуя за собою никаких особенных вин, но сдались бы, вне всяких сомнений.
Как бы то ни было, спецназовцы лихо, в один удар, кувалдой вынесли дверь. В окна влетели вместе с обломками рам, осколками стекла и шумовыми гранатами пара-тройка здоровенных ребят в касках и камуфляже, привязанные веревками к чему-то на крыше… «Лежать!!! Не двигаться!!!» Все.
У одного из парней, вломившихся в окна, задралось пластиковое забрало защитного шлема, и осколок стекла каким-то образом попал в пространство между лицом и внутренней поверхностью каски. Парень довольно сильно порезал ухо. Забавно, что позднее вокруг этого незначительного случая возникла целая мифология.
Во-первых, в сообщениях СМИ появилась фраза: «При штурме один из сотрудников органов правопорядка получил ранение». Новостные каналы при этом показывали такую картинку: два здоровенных спецназовца идут на камеру, один на плече несет два автомата (свой и боевого товарища), свободной рукой заботливо поддерживая оного товарища за локоть. Собственно раненный – крупный симпатичный молодой человек уже без шлема – озабоченно прижимает руку к пораненному уху. На щеке, подбородке и шее эффектно смотрятся потеки крови… Зритель мог легко догадаться, что Острихс и иже с ним оказывали сопротивление, поскольку то обстоятельство, что боец повредился по собственной неосторожности, намеренно не афишировалось.
Во-вторых, этот же эпизод дал возможность Репту (пожизненному председателю бессменно правящей партии «Путь Острихса») придумать для себя весьма героическую роль во всей этой истории. Честно говоря, всем нам, кто был с Острихсом в эти последние его минуты на свободе, со временем стало казаться, что вели мы себя… ну, в общем, как-то не так. А когда по прошествии определенного времени после Весенней Революции его окончательно превратили в главный государственный идеологический миф, потребовалось, чтобы и поведение соратников Великого Человека не выглядело слишком уж малодушным. Тем более что многие из тех, кого принято называть «учениками Острихса», стали занимать солидные посты в государстве и предлагаться обществу в качестве примера для воспитания молодого поколения.
Наверное, поэтому все те из нас, кто сподобился писать мемуары, напирали прежде всего на то, что мы следовали призывам «учителя» не оказывать противодействия властям. Хотя таких призывов не было и не могло быть. Для их произнесения тогда просто не было времени. Тем не менее, впоследствии все мы впали в соблазн приписать ранение одного из нападавших нашему сопротивлению. И как-то сами постепенно научились в это верить…
Карм, Улак, ну и я, грешный, стеснительно ограничились пассажем в том смысле, что «кто-то из бывших с ним (с Острихсом) ранил одного из солдат». А вот Нонна прямо и смело указал: ранение солдата было следствием выстрела, произведенного Рептом из пистолета, и, дескать, только требование Острихса остановило его (Репта) дальнейшее сопротивление. У Нонна всегда было потрясающе богатое воображение! Так и стал Репт самым твердым и храбрым из нас. А Нонна стал любимцем Репта со всеми вытекающими отсюда приятными последствиями. Кто сейчас, по прошествии почти сорока лет с тех событий, осмелится подвергать сомнению эту историю? В резиденции Репта на почетном месте висит картина академика искусств Тастуса «Арест». Композиция представляет из себя две группы фигур: справа надвигаются, прикрываясь темно серыми щитами, зеленые, в разводах камуфляжа фигуры солдат; позади них офицер, к уху которого прильнул и что-то в него шепчет почти не видимый зрителю, полусрезанный краем полотна, проклятый предатель Тиоракис; слева – Острихс, стройный, в светлых одеждах, с отрешенно-спокойным лицом, обращенным к нападающим, как бы заслоняет собою всех столпившихся за ним соратников, лица и позы которых отражают самые разные чувства, от полного смятения до твердой мужественности (у Репта, разумеется). Репт в вытянутой руке держит наведенный в сторону солдат пистолет, а Острихс, не оборачиваясь, перехватывает за запястье его вооруженную руку. Очень трогательная и мастерски исполненная картина.
Конечно, некоторые злонамеренные скептики не без сарказма утверждали, что если бы во время операции спецназа Репт попытался хотя бы только достать оружие (надо сказать, что у него действительно имелся пневматический пистолет), из него тут же сделали бы дуршлаг. Не говоря о том, что, останься он после этого в живых, судья, решавший вопрос об аресте, вряд ли отпустил бы его под залог.
С этим самым залогом тоже не все было чисто, но даже это не слишком красивое пятно на своих белых одеждах Репт со временем смог прикрыть вполне симпатичной аппликацией.
Как известно, крайне снисходительное по отношению к Репту решение суда стало результатом его позиции на процессе. «Трижды отрекся», как говорили злые языки. Во-первых, он заявил, что оказался на нашем собрании, можно сказать, случайно и лишь затем, чтобы заявить о разрыве с Острихсом. Во-вторых, пояснил, что хотя и не устоял, как и многие другие, перед волшебным обаянием личности Острихса, тем не менее никогда не был согласен с его нападками, хотя бы и чисто философскими, на государство. В-третьих, публично признал, что деятельность Острихса объективно вредна для страны, так как искажает реальную картину электоральных предпочтений и может способствовать приходу к власти экстремистских движений. Все это чрезвычайно устраивало власти, и, видимо, поэтому Репта не арестовали вместе с Острихсом и другими, а выпустили под залог. Острихс наблюдал все это без малейшего удивления и без тени осуждения. И уж тем более не опровергал Репта.
Репт впоследствии выдвинул версию (которая ныне играет роль истины), что именно Острихс в строго конфиденциальной обстановке предложил ему подобный образ действий в случае ареста и привлечения к суду. При этом Репт излагал довольно логичную историю: дескать, Острихс, неоднократно предупреждаемый с разных сторон о явно назревающих репрессивных акциях со стороны властей, был озабочен тем, как быть в случае его изоляции от общества или даже убийства. Нужно было каким-нибудь образом вывести из-под удара верного соратника, чтобы тот мог продолжить начатое, оставаясь на воле. Вот, вроде бы, и был предложен Репту такой жертвенный путь – рискуя собственной честью и добрым именем во имя общего дела, отречься от Острихса и от всех нас.
Но это, так сказать, на вынос.
Уж мы-то в нашем узком кругу точно знали, что никакого «начатого» и требовавшего продолжения «дела» за Острихсом не числилось. Он был созерцателем, а никак не деятелем. После его смерти всю так называемую «программу Острихса» за него выдумал и ему же приписал Виста Намфель в тесном сотрудничестве в Рептом и при нашем (в том числе моем) многозначительном молчании. А сейчас все уже привыкли, и кажется, что так и было на самом деле. И вряд ли кому-нибудь нужно, чтобы было по-другому. Уж если миф укоренился настолько, что вошел в сознание целого народа, ломать его не стоит. Просто опасно.
На чистой правде трудно построить общее благополучие, так как она почему-то оказывается у всех разной, слишком редко бывает красивой и никак не соотносится с вожделенным идеалом. Когда ею начинают назойливо колоть друг-другу глаза, дело быстро доходит до драки. Она выставляет напоказ грязное исподнее всех без исключения событий, развенчивает любого героя, свергает с пьедесталов самые непререкаемые авторитеты. Сам Бог немедленно грохнется с небес, если о нем рассказать все, как есть…
Конечно, трудно удержаться от высказываний, когда точно знаешь, как оно было на самом деле! Но чтобы начать резать правду матку перед широкой публикой, нужно основательно озлобиться на весь мир и очень не любить себя, особенно, если ты сам часть красивого мифа, да еще получаешь с этого проценты…
А вот о Тиоракисе, точнее, о том человеке, которого принято называть Тиоракисом, правды, похоже, не знает никто. В том числе и я ничего не знаю, кроме того имени, которым он назывался сам, – Воста Кирик.
Тогда, сорок лет назад, Чрезвычайная Следственная Комиссия так и не смогла сколь-либо достоверно связать эти два имени. В своих предварительных выводах она основывалась только на каком-то анонимном письме, в котором утверждалось, что под маской журналиста-любителя Восты Кирика скрывался кадровый сотрудник ФБГБ Тиоракис. Однако большая часть кадровой документации этого ведомства погибла во время страшного пожара, случившегося при штурме здания секретной службы революционерами. В общем-то, по разным прямым и косвенным данным было установлено, что в ФБГБ работало с полутора десятком Тиоракисов (фамилия эта весьма распространена), в том числе один из них, вроде бы служил именно в Пятом департаменте, занимавшемся политическим сыском, но… Но для того чтобы точно назвать какого-то из этих Тиоракисов главным виновником гибели Острихса, следовало раздобыть что-то такое, что подтверждало бы получение таким-то Тиоракисом такого-то задания. Например, найти письменный приказ. Или получить свидетельство от его руководителя об отдании такого приказа. Или разыскать письменный отчет агента. Или, наконец, установить его идентичность с Востой Кириком, предъявив наличного Тиоракиса для опознания, ну хотя бы даже мне… или Репту… или Альгеме….
Ничего из этого сделать не удалось. Письменных приказов такого рода в том учреждении не отдавалось. Секретное оперативное дело по «разработке» Острихса, в котором могли быть какие-то отчеты агентов, тоже, по-видимому, сгорело в пожаре, а может быть, было кем-то предусмотрительно изъято и уничтожено. Во всяком случае, оно до сих пор нигде не всплыло. Директор Пятого департамента ФБГБ флаг-коммодор Ксант Авади исчез совершенно бесследно во время Весенней Революции. Погиб ли он в ту ужасную ночь или преспокойно живет где-то по подходящей легенде, неизвестно. Никто из реально установленных Тиоракисов, имевших отношение к ФБГБ, не был опознан как Воста Кирик, и никто из живущих в стране тысяч прочих Тиоракисов до настоящего времени не пожелал признаться в том, что именно он и есть легендарный злодей…
Никто не знает, когда и где родился тот самый Тиоракис, кто были его родители и какой путь он прошел, прежде чем стал Востой Кириком, да и существовал ли, вообще, такой человек, тоже никто не знает. Возможно, он всего лишь удобный в пользовании миф в море других таких же мифов, составляющих живописную картину нашего существования…
Часть 1
САГА
Глава 1. Истоки
Тиоракис, сколько себя помнил, – всегда был искренним и весьма наивным патриотом.
Первые детские впечатления, которые сладко ласкали зарождающееся в нем патриотическое чувство, произошли от трансляций по телевидению военных парадов в день первейшего государственного праздника Народно-Демократической Федерации – Дня Объединения.
* * *В детской комнате полусумрак осеннего утра. Старшая сестра еще спит, а он уже открыл глаза и, лежа на спине, слушает звуки, доносящиеся из кухни, которая одновременно служила семье и гостиной. Мать почти наверняка готовит свое фирменное блюдо – самодельную куриную лапшу, которую маленький Тиоракис очень любил, а отец возится со своей «коронкой» – рыбой под маринадом, которую любили все, кроме Тиоракиса.
Но праздничная еда – ерунда по сравнению с тем, что сегодня – парад!
Из телевизионного приемника, который также находится на кухне, уже доносится великолепная прелюдия – гулкие звуки военных команд, отдающиеся и дробящиеся в стенах зданий, окружающих огромную Ратушную площадь, величественно плывущие в холодном влажном воздухе над столицей. И четкий размеренный шаг разводимых по местам вспомогательных воинских подразделений, которые своими цепями должны задать коридоры для торжественного прохождения основной массы войск.
Вставать, однако, еще рано. До того, как начнется самое интересное, предстоит самое скучное – десятиминутное выступление Президента. Это пока еще недоступно пониманию Тиоракиса. Просто какой-то дядя очень долго, как представляется ребенку, читает что-то такое в букет закрепленных на краю трибуны микрофонов. Воспринимаются только отдельные слова, которые запомнились еще с прошлого и позапрошлого года: «Родина» (это уже понятно), «агрессор» (надо спросить у папы, что это такое), «сокрушить» (неожиданно ассоциируется с «грушей»)…
Наконец, аплодисменты гостевых трибун извещают, что выступление Президента завершено. Теперь самое время быстро одеться и появиться на кухне, чтобы на сорок минут прирасти к экрану.
Комментатор правительственного канала динамично и умело, с профессиональным подъемом, неминуемо заражающим вполне искренним восторгом телевизионную аудиторию, рассказывает о происходящем на площади: произносит названия воинских частей, делает краткие экскурсы в их историю, упоминает отдельных героев. А через поле экрана, под поющую и гремящую духовую музыку, вздрагивая в железном ритме, проплывают нечеловечески ровные прямоугольники, состоящие из одетых в парадную военную одежду людских тел. Красота, величие, мощь.
Мама ждет, когда пойдут моряки. Она их «обожает». Отец относится к этому обожанию со снисходительным удовольствием. Он сам служил на военном флоте во время Шестилетней войны и знает, что ноги у маминого восторга растут именно отсюда.
Вот они! Низкий черный стилобат военно-морских мундиров, из которого рывками с машинной синхронностью всплывает и тут же тонет в непроницаемой темной массе геометрически безупречная сетка из крупных белых бусин. Это – затянутые в белые перчатки кулаки, отмахивающие маршевый ритм. «Когда я вырасту – стану моряком», – думает Тиоракис.
Голос комментатора еще более возвышается. Он сообщает (почти провозглашает), что на площадь выходит военная техника. Музыка прекратилась – только рокочущий, со взревываниями прибой сотен тысяч плененных моторами лошадиных сил. Бронетранспортеры, артиллерийские системы, танки («Хочу быть танкистом» – решает Тиоракис), ракетная техника…
И наконец, панорама по запрокинутым лицам на гостевых трибунах, пальцы, тычащие в небо, прищур глаз у визиров задранных к зениту фотоаппаратов… Низко над площадью, над самыми городскими крышами, с ревом, грохотом и сатанинским сапом проносятся боевые вертолеты и самолеты, каждый из которых – непреодолимо и хищно красив. Тиоракис заворожен: «Буду летчиком!»
И вместе с этими самолетами взлетает под самые небеса его младенческий, замешенный на наивном милитаризме патриотизм: Мы – самые сильные! Мы – самые справедливые! Нас – никто никогда не мог и не сможет победить! Какое счастье, что я живу в этой стране!
Потом до одури, взахлеб, дворовые игры в героев из кинофильмов про Шестилетнюю войну и про Войну за Объединение, яростные препирательства – кому быть «плохим», кому – «хорошим», споры по животрепещущему вопросу: который из коней, принадлежавших героям – Буян или Орлик – быстрее и умнее?..
Он (как, впрочем, и другие мальчишки) так растворялся во всех этих великолепных мифах, созданных отчасти народом, отчасти агитпропом, и талантливо воплощенных на киноэкране, что однажды чуть не погиб вместе с одним из Легендарных Командиров совершенно не «понарошку».
* * *О герое, роль которого в тот день довелось играть Тиоракису, было доподлинно известно, что его повесили сепаратисты в самый разгар Войны за Объединение. В кинокартине, которая являлась моделью для детской игры в «войнушку», сцена казни была снабжена необходимой мерой патетики и мужественной красоты. Герой всходил на эшафот с эффектно откинутой головой и, обращаясь к согнанной на площадь, мрачно молчащей, но, очевидно, сочувствующей ему толпе, смело выкрикивал последние слова о верности правому делу. После этого камера показывала высокое, качнувшееся, а затем кружащееся небо, звучала трагическая и одновременно величественная музыка. Когда камера вновь опускала свой глаз вниз, то с экрана в зал уже врывались цветущие весенние сады, широкую водную гладь бороздил красивый белый корабль с именем героя на борту, ровный строй ребят из детской организации «Соколята» торжественно клялся в верности идеалам Объединения… Жуткое зрелище смерти на виселице и необратимость факта лишения человека жизни оставались (и слава Богу!) за кадром.
Во дворе стояла детская беседка, от края крыши которой к колышкам, вбитым в землю, протягивались бечевки для поддержания вьющихся растений. Однако предполагавшиеся растения то ли не посадили, то ли они не прижились, то ли были уничтожены бесконечно проходившими через них «войнушками». Часть бечевок уже оборвалась, и их концы свободно болтались невысоко над землей…
…«Сепаратисты» с серьезными личиками, вооруженные разномастными стрелковыми системами: пистолетообразными чугунными кронштейнами от раковин, деревянными палками с надетыми на них в качестве патронных дисков крышками от помойных ведер, пистонными револьверами, – под строгим конвоем привели захваченного в неравной схватке Героя-Тиоракиса к беседке. Он сам взгромоздился на перильца под свесом крыши. Один из конвоиров, залезший туда же, связал, как умел, петлю из оборванной бечевки и помог накинуть ее на шею казнимого. Тиоракис красиво откинул голову, обвел глазами высокое небо и с криком: «Да здравствует Объединение!», спрыгнул вниз. Бечевка оборвалась. Он даже не почувствовал боли. Игра закончилась. Ему помогли снять с шеи обрывок веревки, после чего все, и «федералы», и «сепаратисты», пошли играть в «отрез земли».
Тиоракис вернулся домой в прекрасном настроении. Вдруг он увидел, что отец смотрит на него почти с ужасом. Родитель привлек мальчика к себе и, бегло осмотрев его шею, странным голосом спросил: «Что это?» Тиоракис не понимал. Тогда отец подвел его к зеркалу и показал. Высоко на шее четко был виден багрово-красный рубец с пропечатанной структурой витой бечевки. Тиоракис почему-то сразу решил, что нужно врать. «Это мы играли… в лошадки… Вот так вот, веревочку… Как поводья… Наверное, натерла…» Отца провести было непросто, он был юристом и в свое время работал следователем. Что такое странгуляционная борозда, как она выглядит и отчего возникает – знал не только из теории. Но надо отдать должное Тиоракису – он показал себя как истинный киногерой на допросе у врага, то есть упорно держался своей беспомощной версии и никого не выдал. Так и остались подоплека и собственно картина данного жутковатого события тайной для его родителей. Повзрослев он понял: окажись веревочка чуть попрочнее…
* * *В лицее имени Президента Тельрувза (первого Президента НДФ), куда родители устроили Тиоракиса интерном, он увлекся чтением. Среди обширной литературы, в основном приключенческой и фантастической, которую мальчик с огромной скоростью заглатывал, было много такой, в которой рассказывалось о героях-подпольщиках, о героях-разведчиках, героях-подводниках, героях-летчиках… и всех прочих героях, которыми была богата история Народно-Демократической Федерации, как, впрочем, история любой другой страны с неспокойным прошлым. Однако подбор книг в лицейской библиотеке (также как и в большинстве других библиотек НДФ) представлял в основном отечественных авторов, особенно, если дело казалось описания исторических событий на родных просторах. Естественно, «наши» герои в «наших» книжках были самыми героическими. Да и весь народ, сыном которого был Тиоракис, выглядел в волшебном кристалле литературы чрезвычайно благородным, талантливым, трудо– и миролюбивым, но, временами, чуть-чуть несчастным, потому что, по стечению обстоятельств, находился в окружении коварных и агрессивных соседей, которых вынужден был время от времени большой кровью побеждать в справедливых войнах.
Наслаждение от принадлежности к великому народу он испытывал также, читая великолепно изданные книжки, вроде «Первенства отечественных конструкторов». Из них мальчик с гордостью узнал, что почти все самые великие изобретения человечества принадлежали его соотечественникам, а те, которые почему-то появились в других странах, в значительной своей части были на подозрении, что могли быть украдены ушлыми иностранцами все у тех же умных, но недостаточно практичных и излишне доверчивых соплеменников Тиоракиса.
Отходя ко сну в спальной комнате лицея, лежа в темноте, он мысленно переживал многосерийные приключенческие фантазии, героем которых сам же и являлся. Он участвовал в воздушных боях с врагами Родины, сбивая самолеты противника в огромных количествах; в одиночку, вооруженный пулеметом и зажав зубами чеку гранаты, чтобы не сдаться живым, удерживал пограничный горный перевал до подхода подкрепления; тонко и мудро обводя вокруг пальца контрразведку, добывал ценнейшие военные сведения во вражеском тылу… В финале его всегда награждали высшим отличием НДФ – орденом «Слава Отечества»… Он скромно хранит награду дома, но однажды, на большой праздник надевает ее, и тогда все видят, кто живет рядом с ними, и раскрываются рты, и немое восхищение разливается вокруг юного героя…
Ему бывало до слез обидно, если кто то при нем говорил достаточно очевидные вещи – дескать, то-то и то-то за границей делают лучше, и нечего было возразить (потому что, действительно, – лучше). Оставалось только запальчивое: «Ну и что, а у нас зато…»
Во время торжественных мероприятий в лицее, в составе хора воспитанников, он серьезно и с искренним подъемом, прижав ладонь к груди, пел гимн своей страны. А когда при этом на большом экране в актовом зале, за спиной хора, возникало проекционное изображение развивающегося государственного флага – бело-голубого полотнища с изображенным посередине парящим золотым соколом, держащим в когтях пучок остроизломанных молний, – глаза его совершенно непроизвольно наполнялись слезами восторга…
* * *С годами его патриотизм не то чтобы поубавился, но перестал быть очень уж слепым. То есть, Тиоракису пришлось, учиться любить свою страну не только в виде непорочной девы в кипенно-белых одеждах, но и вместе с ее грехами, которых, как выяснилось, было вполне достаточно.
Этим переменам в его сознании способствовали некоторые печальные семейные обстоятельства. А именно, когда ему исполнилось девять лет – родители развелись. Они сделали это, то что называется, цивилизованно, сохранили хорошие отношения, но отец, оставив все недвижимое имущество (собственно, хорошую квартиру в столице) бывшей жене и детям, уехал с новой женой в Приморские Кантоны, где занял весьма почетную должность Регионального представителя Федерального Надзора.
Отец, пока был рядом, с явным одобрением наблюдал, как из сына формируется весьма лояльный государству гражданин. И поощрял это. Сам он, будучи чиновником в третьем поколении, полагал лояльность необходимой добродетелью, от обладания которой в значительной степени зависели возможность находиться на государственной службе вообще, а также успешный карьерный рост и в конце концов – материальная обеспеченность, благоустроенная и спокойная жизнь.