Рыцарь веры

Люди объезжают кругом весь свет, чтобы увидеть разные реки, горы, новые звезды, редких птиц, уродливых рыб, нелепые расы существ… Но знай я, где найти рыцаря веры, я бы пешком пошел за ним хоть на край света.

Кьеркегор

Вместо вступления

Бесполезно скрывать и лучше сразу сознаться. Да, мало в нашем городе культурных достопримечательностей. Что вы хотите – Центральное Черноземье. Тула и Рязань севернее. Воронеж южнее. Волга и все, что на ней есть легендарного и привольного, это совсем далеко к востоку. Правда, от нас рукой подать до Дона… но даже Дон в наших краях протекает в виде мелкой, мутной и совершенно непопулярной речонки. Откуда тут взяться достопримечательностям?

Наши прадеды сеяли пшеницу, наши деды – то же самое, а еще свеклу и картошку, наши отцы – все это вместе, а еще варят сталь. И здорово варят! За эту сталь советское государство в свое время подарило нашему городу целую область. Стали мы областным центром и, надо признать, несколько заважничали. Когда же это государство приказало долго жить, мы тоже горевать не стали. С нашей-то сталью без советского государства не прожить!

И прожили. Вот только культурных достопримечательностей так себе и не завели.

Зато все остальное имеется.

Есть, например, университет.

Здесь сразу нужно оговориться, что речь идет про времена, теперь почти доисторические. Тогда советское образование ускоренными темпами отмирало, а образование российское не спешило рождаться. Переход из школьников в студенты тогда еще не был оборудован современными удобствами вроде ЕГЭ, подготовительных курсов и всего прочего. Вместо всего этого имелось одно-единственное, зато очень действенное средство – репетитор.

Репетитором может быть школьный учитель, но лучше университетский. Быть репетитором – дело ответственное и сложное, оно по плечу далеко не каждому преподавателю, и оттого репетитор окружен почетом. Можно знать свой предмет назубок, или быть прирожденным педагогом, но – не быть репетитором. Чтобы стать им, нужно иметь неписаную, в чём-то даже мистическую, но понятную для родителей учеников репутацию. Эта репутация должна витать вокруг репетитора, и по ней должно быть ясно видно, сколько прежних его учеников поступило в вузы, а сколько не поступило.

Федя Горкин остался вообще без репетиторов. Случилось это потому, что он происходил из семьи, которая отличалась некоторыми особенностями.

Родители его негласно считались несчастной парой. Отец был совершенно обычным инженером на заводе. Никакими заметными недостатками он не выделялся, но почему-то пользовался у своей и особенно у жениной родни репутацией бестолочи. На него смотрели, как на нечто чужеродное и непутевое, а маленького Федю двоюродные братики и сестренки дразнили в детстве, что у него «папа-турка». Предубеждение это было тем страннее, что совершенно не выказывалось в отношениях, никогда не вело к ссорам. Федин папа отлично общался со своими зятьями, а их жены совершенно искренне хвалили его за любезность и обходительность. И тем более непонятно, откуда такое отношение взялось. Федин отец пил ничуть не меньше и не больше, чем прочая родня. Зарабатывал примерно столько же. Зарплату домой приносил. Полку прибить мог, кран в ванной починить тоже мог. Ничем он вроде бы и не выделялся из родни. Особенного в нем только и было, что работал он, как и его жена, инженером, и, следовательно, имел высшее образование. И еще – в отличие от жены – был совершенно непригоден к прополке картошки.

Федина мама была добрым и отзывчивым, но не очень общительным человеком. Почти все самые близкие её подруги приходились ей родными сестрами. Мужа своего она очень любила и уважала. Федю считала на редкость способным и удачливым пареньком. Но с годами стала расти в ней какая-то подсознательная досада, какое-то подозрение, что жизнь к ней не совсем справедлива. Трудно сказать, было ли это так или нет, но она все меньше общалась с людьми, реже обращалась к ним с просьбами, и крепло в ней убеждение, что сыну своему она тоже пробиться в жизни никак не поможет. Она не искала для него репетиторов, упорно повторяя, что подготовиться он способен и сам, а на взятки у нее денег нет.

Федя внешне очень был похож на свою маму. Когда она была молода, немногие ее подруги старались внушить ей, что у нее классическая, редкая красота. Действительно, ее огромные, почти навыкате глаза под высокими округлыми бровями, худое лицо, прямой нос могли показаться ее курносым подругам чем-то изысканным и старинным. Однако прослыть красавицей Фединой маме помешало недовольство своей фигурой – по ее мнению, излишне тощей. Она никак не могла поверить, что ее подруги действительно разглядели в ней какую-то там красоту, а не выдумали все это в утешение изобиженной судьбой худышке.

Не сумев разглядеть в себе очарования, Федина мама не смогла и передать его сыну. Он унаследовал ее черты, но до чего же комично легли они на мальчишеское, прыщеватое лицо! Вдобавок глаза у Феди были не бархатно-карие, как у мамы, а папины, бледно-зеленые. И от отца же Феде достались отвратительные зубы, которые пришлось пломбировать сразу же, как только они толком прорезались.

Сам Федя ничуть не страдал от своей внешности, точнее – не интересовался ею. Его жизнь и без того была содержательна, потому что был он природный, прирождённый оптимист. Ему выпало повзрослеть в те времена, когда все люди вокруг них единодушно рассудили, что прежняя, благонадежная, советская жизнь порушена безвозвратно. Взрослые с возмущением или брезгливой апатией наблюдали, как у них из рук уплывает то, что они считали своим, как умирает вечное, как рушится незыблемое. Их сверстники быстро, незаметно и неузнаваемо шалели. А Федя, глядя на все это, твердо верил, что впереди все будет хорошо – наперекор всему.

Именно в таком настроении вошел он однажды июльским утром в наш университет, нашел списки поступивших и узнал, что он провалился.

Федина мама была в шоке от того, что ее сын не смог поступить в вуз. Ее давнее ощущение, что у нее за спиною стоит какое-то смутное невезение, наконец-то получило подтверждение. И – беда ведь, как известно, не приходит одна – ей предстояло еще одно испытание. Ее муж даже не огорчился как следует. Это мучило ее сильнее всего – сильнее, чем смутное ощущение ее собственной вины перед сыном. Мама винила себя и за то, что он учился и не в той школе, и не у тех учителей, и не тем предметам, и за то, что у него не было репетиторов, и за то, что она не пошла с ним на зачисление. За то, что слишком сильно верила в него. За то, что он не поступил в институт, в то время как другие поступают.

Впрочем, ничего этого Федина мама не говорила вслух. Она была весела и ровна с сыном. Спокойно получила повестку из военкомата и спокойно проводила Федю служить.

Все теперь было как полагается.

И только когда Федя уехал, она стала потихоньку плакать, когда ее никто не видел, и изредка сгоряча ругала сына бестолочью.

Глава 1. Есть такое слово – Родина

Воинская часть, куда Федю послали служить, во многом была замечательной.

Кстати. Попал туда Федя случайно, т.е. потому, что бравый майор, которому военкомат доверил Федино будущее, был близорук и не носил очков. Майор считал себя мужчиной хоть куда, а потому гнал всякую мысль о том, что у него стало пошаливать зрение. Когда строки расплывались перед его глазами, майор говорил себе, что устал, и шел домой. Дома тоже кое-что замечали. Он же не желал замечать ничего. Крепился до конца. Друзья и сослуживцы видели, как он отчаянно отмахивался от близорукости, и старались не ловить его на ошибках.

Именно этот майор отправил Горкина не в благодатное южное Приволжье и не затем, чтобы учиться управлять бэтээром, как собирался. А услал он Федю в противоположную сторону, туда, где сосновые леса и исполинские папоротники, под город Ресков и те же бэтээры ремонтировать. Случилось так потому, что попался в лапы к военкомату некий Гонкин, прежде трудившийся у нас на трактороремонтном заводе. Куда его девали, не берусь сказать, а вот Федю на два года переселили в Ресковскую мотострелковую дивизию.

Во главе этой дивизии стоял человек настолько неправдоподобный, что даже говорить о нем стеснялись и вспоминать избегали. Дело в том, что в России, которую четвертый год реформировали, вера в реальность генерал-майора Дохлина отдавала просто неприличной наивностью.

Дохлин Григорий Фомич не знал и не желал знать, что армия, которой он служит, вступает в эпоху хронического дефицита и хронической непопулярности. Для Григория Фомича пустым звуком были и военная реформа, и вывод советских войск, и сокращение вооружений, и даже его собственные препирательства с Министерством обороны из-за вопросов и сумм, которые год от года делались все смехотворнее. Любой здравомыслящий человек на его месте сделал бы вывод о том, что армии приходит кирдык. Григорий Фомич смотрел на дело совершенно иначе.

Когда-то Гриша Дохлин приехал в Ресков, надел форму рядового и принес присягу Советскому Союзу. С тех пор он сменил много мест службы. Страна, которой он присягал, исчезла. Сама дивизия переформировалась, утратив и прежний номер, и прежний состав и даже прежнее стратегическое значение.

Для Григория Фомича все осталось, как было.

Для него дивизия была лицом, которым повернулась к нему военная служба тридцать лет назад. Это лицо очаровало его на всю оставшуюся жизнь. И хотя за эти годы он перевидал много всяких других ее лиц, это лицо, единственное и любимое, всегда заслоняло их все. И Григорий Фомич положил жизнь на то, чтобы хранить его.

Соответственно этому он и действовал.

Демократия между тем крепчала. Начавшись с легкого бриза, доносившего аромат дальних стран, она постепенно набрала нешуточную силу. Теперь это был ветер, который пусть и не выворачивал вековые деревья с корнем, но пальто с граждан рвал уже вполне уверенно. И многие офицеры делали, вероятно, правильный вывод, что в наступивших условиях полноценные боевые учения бессмысленны. Соответственно, они либо саботировали эти учения годами, либо переключались на дела, которым демократические веяния были не помеха. Что касается Григория Фомича, то он был все равно что утес, который не сдвинуть никаким ветром. Свою твердокаменность он стремился передать и вверенной ему дивизии.

Круглый год Григорий Фомич вертелся в своей части, как белка в колесе. И разъезжались от него по России бравые ребята, которые не только разносили весть, что не вся еще российская армия превратилась в ад кромешный, но и способны были дать в зубы любому, кто считает иначе. Чем они и занимались в первые месяцы своей жизни на гражданке.

Увы, их действия никого не убеждали, а если и убеждали – то только в прямо противоположном тому, что бравые ребята стремились доказать.

Но все же – в Ресковской дивизии было на что посмотреть, чему послужить и чему поучиться. Однако ничего этого Горкин Федя не успел сделать. Видно, его военной службе, начавшейся с бестолковщины в военкомате, было суждено столь же бестолковое будущее. Здесь даже не успели разобраться, что Федя, противно своим рекомендациям, никудышный техник. 10 декабря он прибыл, 11-го его размещали, а 12-го принято было решение, что он покинет часть. Что и произошло три дня спустя.

Именно 12 декабря в штабе у Григория Фомича было назначено совещание с офицерами. Офицеры давно сидели, готовые совещаться и выполнять приказы, а Григория Фомича все не было. Когда же он появился, офицерам с первого взгляда померещилось, что они не узнают своего командира.

Постороннему человеку трудно было бы понять, в чем затруднение. Григорий Фомич был решительно тот же, каким офицеры его всегда и видели. Он весь был тут – до последнего грамма своего коренастого тела, до последнего волоска мелко вьющейся шевелюры, до последней морщинки на длинном, губастом и лобастом лице. И всё-таки Григория Фомича в этот раз было не узнать. Смотрел он на своих офицеров чужими глазами.

Григорий Фомич поздоровался. Прошел и сел на свое место. Положил правую руку на стол. Развернул ее и явил глазам офицеров зажатую в руке бумажку. Которую зачитал.

Это была шифрограмма из Генерального штаба. Она предписывала Григорию Фомичу:

1) выделить полк либо сформировать соответствующее ему по численности сводное подразделение,

2) экипировать

и

3) в течение трех суток отправить в Северокавказский военный округ.

Также шифрограмма сообщала, что затевается все это в рамках операции по восстановлению конституционного порядка в Чеченской республике.

Услыхав это, офицеры переглянулись вторично. И увидели в глазах друг друга тот же чужой взгляд, что и у Григория Фомича. Прошло секунд десять, а все молчали.

На дворе декабрь и 1994 год. Декабрь означает, что холодно и затевать войну не самое время. А декабрь в 94-м году – он и того неудачнее. Потому что половину этого года (а также большую часть 92-го и 93-го) российское правительство пыталось провести с Чеченской республикой переговоры о том, что она (республика то есть) является российским субъектом. До этого республика вроде как объявила себя независимой, а российское правительство вроде как пропустило это мимо ушей.

Однако независимость республики очень скоро обернулась беспределом и бесправием для половины ее населения. Поскольку у всех бесправных были российские паспорта, к российскому правительству они и возопили. Но то ли правительство не слишком усердствовало, то ли у республики были дела поважнее… в общем, переговоры между ними третий год шли ни шатко ни валко. Знающие люди, впрочем, утверждали, что эти две причины суть одна и дело тут вот в чем.

Республику, объявившую себя независимой, возглавили некие шустрые товарищи. За главного у них был генерал-президент Дудаев. Эти шустрые товарищи не то торговали, не то посредничали, не то служили подставными лицами в сделках, которые тогда модно было называть «экономическими преступлениями». А проще сказать – шустрые товарищи продавали российское оружие, бриллианты, сталь и нефть всем желающим. Продавали они также и наркотики, только трудно сказать чьи, потому что у продавцов в большом почете была семейная солидарность и мужская дружба. Баснословные барыши делились без шума и к полному взаимному удовольствию. Но это только что касается наркотиков. А вот с российскими бриллиантами и золотом, с нефтью и оружием было несколько сложнее. Проблема была в том, что даже в 1991 году все это нельзя было без спросу. То есть без ведома российского правительства.

Что касается российского правительства, то оно в 1991 году состояло из самых разных людей, и некоторые из них шли навстречу шустрым дудаевцам. И не просто пошли, а активно инициировали сделки и при дележке не забывали, что они тут главные. Но, видно, настоящей мужской дружбы у дудаевцев с российским правительством не вышло. Именно поэтому правительство время от времени артачилось и погромче объявляло о том, что Чеченская республика – неотъемлемый субъект Российской Федерации, а любая самодеятельность на эту тему – просто плевок в лицо Российской Конституции и потому будет наказана соответствующе.

До конца 1994 года Конституция смиренно умывалась плевками. Знающие люди заключали, что шустрым дудаевцам и российскому правительству удавалось-таки поладить. А потом будто сорвало резьбу и все пошло наперекосяк. То ли правительство сообразило, как можно вести дела без Дудаева, то ли дали маху сами дудаевцы. Признаться, это остается неясным до сих пор. Правительство опять впало в праведный гнев и опять вспомнило про Конституцию. Опять переговорщики зачастили в Чечню к Дудаеву в надежде разобраться, кто он такой и Россия там у него или уже нет. Тут же в Чечне объявилась антидудаевская оппозиция, которая стала против Дудаева воевать. И дела у нее шли до того неплохо – даже Грозный довелось поштурмовать, – что российское правительство понадеялось и безо всяких переговоров Конституцию ублаготворить.

Однако надеялось оно недолго. Оппозицию дудаевцы разогнали, набрали пленных, и тут-то началось самое неприятное. Пленные оказались военнослужащими российской армии! То есть не все поголовно, конечно, а сколько-то десятков, но зато наделали такого шуму, что про остальных пленных и знать никто не хотел. Тут уже российскому правительству пришлось несладко. Только тот его не ругал, кто над ним смеялся. Впрочем, правительству это было бы еще ничего, да только и ругань и насмешки велись в том ракурсе, будто оно, правительство, вовсе не демократичное. А для российского правительства в 1994 году это была самая больная тема. Очень много для бюджета значили займы у государств, которые и себя считали демократичными и от всех, с кем общались, требовали того же самого.

Правительство остервенилось и тоже потребовало от Дудаева положить конец безобразиям, позорящим российскую демократию. Но какой тут конец, когда для Дудаева это только начало, и душа у него поет – то ли еще будет! В общем, российское правительство махнуло рукой на переговоры и собрало секретное совещание Совета Безопасности. На нем было решено, что победителя не судят даже в демократическом мире, а потому надо с Дудаевым кончать быстро и жестко.

Результатом этого совещания и была полученная Григорием Фомичом шифрограмма. Точно такие же приказы улетели и во многие другие войсковые части бывшей советской армии.

За те три года, пока российское правительство определялось со своей политикой на Кавказе, Чеченская республика одичала просто пугающе. Выражалось это в том, что она словно бы не существовала ни для МВД, ни для Минюста, да и для многих других полезных российских структур. Словно это была не Россия, а ее десятипроцентный раствор в какой-то до того гадкой жидкости, что не хотелось к ней и прикасаться. Соответственно, все проблемы, от расследования преступлений до изоляции уголовников, которые в остальной России худо-бедно решались сотрудниками этих ведомств, здесь были пущены на самотек. Одно только Министерство финансов не отчаивалось вернуть дикую республику к цивилизации. С этой целью оно посылало туда все причитающееся финансирование – впрочем, не то чтобы регулярно, а ровным счетом так же, как и в остальные места. Тот факт, что это финансирование каждый раз мгновенно разворовывалось, не останавливал сердобольное министерство.

Да, министерство не обижалось, но российские граждане стали посматривать на одичавшую республику косо. Впрочем, будем справедливы – большую часть граждан судьба республики не волновала, потому что они были слишком озабочены своей собственной. Это, конечно, попахивает эгоизмом, но если вспомнить, что речь идет про 1991, 1992 и 1993 годы, то осудить российских граждан просто язык не повернется. Да, конечно, каждый из них при слове «Чечня» вспоминал о чем-то тягостном и неприятном, но только ближайшие соседи республики основательно разбирались в ее проблемах. Опять-таки будем справедливы – происходило это не от усиленного гражданского самосознания, а от ощущения, будто они живут бок о бок с огромной и страшной тюрьмой, которую почему-то забыли запереть.

У бывших советских военнослужащих был еще свой собственный повод недолюбливать дикую республику. Крепко им засело в голову то, как три года назад их сослуживцы уходили из Чечни. Уходили, следуя странному приказу оставить на ее территории все боеприпасы, все оружие и всю материально-техническую часть. Как забыть, что такого не было даже в Казахстане и Эстонии? Ну ладно, космодромы и военные городки на грузовиках не увезешь. Но оттуда угнали хотя бы сами грузовики! Из Чечни офицеры не смогли вывезти не то что грузовики, но даже свои документы. Что касается оружия, у них отбирали даже именное. Что касается боеприпасов, нельзя было даже отсыпать патронов в карман. Все это осталось там, щедро разложенное под привольным чеченским небом.

Да что грузовики! То было три года назад. А вот что было совсем недавно, на позапрошлой неделе. Именно тогда выяснилось, что Дудаев, отбиваясь от своей оппозиции, почему-то набрал в плен 70 российских офицеров из подмосковных войск. И наивная мировая пресса стала наседать на российское правительство, требуя объяснений: как же эти офицеры очутились у Дудаева, если воевал он вовсе не с ними, а с неподконтрольным ему населением Чеченской республики? Но только не на тех напали! Где мировая пресса села, там и слезла. Российское правительство не только ничего ей не объяснило – оно даже между собой не договорилось, все ли офицеры у него на месте. Чуть ли не в один и тот же день один и тот же министр сначала заявил, что для вызволения пленных делается все возможное, а потом совершенно невинно поинтересовался – а что, эти офицеры и в самом деле пропали с мест своей службы?.. Дудаев потребовал, чтобы российское правительство признало своих офицеров, а заодно и тот факт, что оно (правительство) – империалистическое и двуличное. Российское правительство возмутилось, но бестолковиться не перестало. Дудаев поразмыслил и стал сбывать бесхозных офицеров российским и зарубежным миротворцам. Те брали с удовольствием и везли добычу в Москву, до небес превознося дудаевскую щедрость. Демократический ореол вокруг шустрого Дудаева рос и богател в спектре. Демократический рейтинг миротворцев тоже обрастал приятным жирком. Российское правительство усиленно делало вид, что оно выше всего этого идиотизма. Григорий Фомич Дохлин учился краснеть перед своими офицерами.

Вот и теперь он сидел перед ними как оплеванный. Не он превратил их сослуживцев в ничейных шутов на глазах у всего мира. Не он их вынудил стыдиться своей армии и своего командования. Но он отдавал им приказы. И получал их сам.

Сегодня надо было приказать им как ни в чем не бывало отправлять своих солдат в Чечню. Кому-то ехать самому. И там своей кровью, своей жизнью послужить… нет, уже не Советскому Союзу. И пока что не России. Российской Конституции. Брошюрке в 50 листов, которую год назад предъявили российским гражданам в качестве верховного закона. Да, а уж как ее сочиняли… ах, лучше и не вспоминать.

Хватит!

На столе приказ.

Вот о чем офицерам следует говорить и помнить.

Из прежних четырех полков дивизии в строгом смысле полком можно было назвать только один, первый. Как ни упирался Григорий Фомич, но даже ему было не под силу укомплектовать свою часть полностью, когда сверху и снизу все сокращалось. Два оставшихся полка с трудом тянули на батальоны, а танковый хотя и был укомплектован людьми, как, впрочем, и техникой, зато пригодных машин можно было собрать едва ли на роту. Предстояло выбрать, кого посылать.

Положение осложнялось еще и тем, что как раз в это время свежие призывники сменили дембелей. Итак, из этих желторотиков и предстояло соорудить «полк либо равное ему численностью сводное подразделение».

Офицеры перебрали в уме свое хозяйство, и каждый про себя помянул авторов шифрограммы по матери. Нашли время! Нашли сроки! Выполнить приказ можно было двумя способами, и один был хуже другого. Нужно было собрать желторотиков в кучу и либо послать ее на Кавказ, либо оставить на месте, сделав вид, что это и есть Ресковская дивизия. По первому варианту будут большие проблемы у уехавших, а по второму – у оставшихся.

На все это три дня, кстати.

В эти три дня сводное подразделение и было сформировано. Тогда, 12 декабря офицеры, придя в себя, стали горячо спорить, как это дело провернуть. Было решено оставить у себя по максимуму молодняк, а отправить в Чечню всех более-менее квалифицированных.

Надо ли уточнять, что в такой кутерьме Федины документы угодили именно во вторую стопку.

Глава 2. За холмами порубежными

Хмурым декабрьским днем 900 ресковских мотострелков, и с ними Федя Горкин, добрались до аэродрома в Моздоке. Назначенный ими командовать подполковник Синицын объявил построение.

Солдаты вытянулись в строй, недоуменно оглядываясь кругом себя.

Конечно же, сейчас декабрь. Никто и не ждал, что здесь тропики. Но, Боже мой, ведь их как-никак привезли не в тундру, а на Кавказ! Где же его пышные горы, закутанные в леса, гостеприимное море, низкое жаркое небо?

Здесь должно быть море. Нет, земля, на которой они стояли, никогда не касалась моря, иначе она бы ни за что не осталась такой убогой.

Здесь должны быть горы. Нет, никаких гор не может быть под таким мутным, белесым, невзрачным небом.

Здесь должны быть леса и сады. Но разве что-то может вырасти из этой жирной серо-желтой грязи, на таком пронзительном ветру, в этом пустом, лишенном солнечного сияния воздухе? На аэродроме царил жуткий холод. И только вблизи взлетных площадок, раскаленных от непрерывных посадок и взлетов, чувствовался слабый намек на тепло.

Не прибавлял энтузиазма и внешний вид аэродрома. Чуть ли не все обозримое пространство – а его на любой аэродроме немало – было загромождено людьми и техникой. И все кругом, кроме кучки приземистых строений, непрерывно двигалось и перемешивалось. Вот, наверное, откуда пошло выражение «заваруха»…