Дежавю: Ошибка реальности

Глава I. О пользе горизонтального положения в эпоху упадка.

Я вообще не люблю вставать. Раньше не любил вставать рано. Потом – поздно. Теперь я мудр: лучше не вставать вовсе. Мир как-нибудь справится без меня.

В тот майский день, когда реальность ещё держалась на вере в светлое будущее, а телевизор служил окном в мир, а не порталом в ад, в городе V зазвонил телефон. Он трезвонил настойчиво, нагло выдёргивая меня из сладостной неги сна.

Или это казалось так после бессонной ночи?

– Сейчас… Аллё… – нащупал я пульт от телека, как археолог древний артефакт. Была, знаете ли, такая традиция – впитывать ужас вместо завтрака.

Экран мигнул, словно подмигивая. Вместо стандартной порции новостей, рекламы и адреналина – на экране появился он.

Брюнет в чёрном костюме. Пристальный взгляд. Смотрит не в камеру – а сквозь неё.

В меня.

– Алекс, – голос звучал недовольно, будто его владельца заставили ждать у чёрта на куличках. – Ты опять не берёшь трубку. Тебя предупреждали. Предупреждали же. Животное.

Животное – это только первая фаза.

Он наклонился к экрану, будто собирался вылезти наружу.

– Подними трубку.

Изображение дёрнулось, поплыло. Я тупо уставился на пульт в руке.

– Беру, – пообещал брюнету и наконец взял трубку.

– Аллё? – спросил тишину.

– Встречаемся в четыре, – ответили с той стороны.

Телефон, мерзавец, всегда знает, как испортить утро.

– Сам – животное… – пробормотал я, с трудом разжимая веки. – Наши люди в это время спят, а пробуждаются лишь после заката.

В дни минувшие, когда буйные обитали в палатах, а не в парламентах, и мир ещё не вошёл в штопор, из ящика лились ядерный пепел и стабильность. В такие моменты я начинал сомневаться, что жизнь прекрасна и удивительна.

Я застрял, как сорванный лист в паутине мироздания, и пялился в стену. Там не было ничего. И это успокаивало.

На экране, тем временем, мельтешил костюм. В нём – брюнет.

Не тот.

Другой.

Он излучал столько харизмы, что мог бы заряжать от неё телефоны. Его лицо внушало доверие, как вывеска Сбербанка, а глаза обещали бессмертие – ну, хотя бы на следующие сто лет. Он возрождал веру в светлое будущее, лил бальзам на израненные инфляцией сердца и исцелял души на расстоянии. С такими талантами – да в Думу, но кто ж его пустит? Приходилось собирать пятаки с другого дерева, на котором растут рейтинги.

– Всем известно, что прошлого уже нет, а будущее ещё не наступило, – ванговал он. – Но память на уровне клеток, – ведущий глубокомысленно поднял палец, словно хотел проткнуть небо. На миг его голос стал чужим, будто память говорила сама, без посредников. – Убеждает – что ни днём единым…

Тут он загрустил на полуслове – задор исчез, и дар убеждения испарился. Харизма иссякла, он завис на миг, а после – и пропал вовсе.

Трудно вещать, когда тебя вырубили. Коуч без микрофона – как шаман без бубна.

Даже Патриарх, если его обесточить на словах «Братья мои», становится просто бородатым дядей в странной шапке.

А истории про клеточную память – оставим публике легкомысленной, способной верить британским учёным на слово, а не лбам своим, многоопытным, оставившим следы не на одной бетонной стене.

Увольте.

В такой юношеской уверенности счастливо пребывал и наш герой.

Пока…

Глава II. День 404.

В один из тех майских дней, когда жители северного королевства ликуют, словно им списали долги, по шумным улицам города V торопился молодой человек. Звали его Алекс, и он спешил, как участник забега с призом в миллион.

Солнце слепило глаза. Обезумевшие стрелки часов скакали, как акции на бирже, а впереди – заторы, толпы и две сплошные. На циферблате было уже почти четыре, а такси всё ещё ползло в пробках, как атеист – на исповедь.

С помощью чёрта, шайтана и знакомого гаишника Алекс всё-таки добрался до храма паломничества – ТРЦ «Молодёжный».

Снаружи – плещутся народные гуляния: гармошки, флаги и прочая демократия.

Внутри – священный алтарь потребления: модели на стенах вместо икон, бренды в роли причастия и ангелы-маркетологи с флаерами.

Хоть до лета оставался почти месяц, но молодая поросль уже уверенно распускалась по городу, как реклама на фасадах – рано, ярко и без стеснения.

Из каждого кафе, с каждой скамейки, из-под каждого солнечного блика прорастали девичьи бёдра, локти и плечики – символы весеннего ритуала пробуждения.

Сидя на стульчиках, они болтали невесть когда успевшими забронзоветь икрами и разгоняли заботы.

Загорелых ног много не бывает – это аксиома, ради которой Пифагор отдал бы последний треугольник. Их соблазнительные формы – лучшее лекарство от суеты.

И спешить уже некуда, и незачем. Проведёшь здесь пару часов – станешь экспертом по женским изгибам. Сможешь читать судьбу по глубине декольте, безошибочно предсказывать будущее и забирать синюю руку в «Битве экстрасенсов».

Ещё через час наблюдений ты будешь готов писать трактаты о влиянии географии на длину ног и женскую красоту – и стать ведущим «Очевидного невероятного»

Видели этих девушек? Их юбки ещё не дотягивались до бёдер, но уже опускались ниже пупка. Вчера – восьмиклассницы в школьной форме, а сегодня – колдуньи, способные заворожить мир. И мир отдаст им всё и правильно сделает, для чего же ещё Бог создал эту страшную силу?

Попав в мир прекрасного, Алекс вдруг ощутил, как его планы рассыпались в прах, обнажив простую истину: можно не достигать, а просто быть. Хотя бы до заката.

– Удивительно, как Всемогущий додумался до этого совершенства. Попробуй слепи такое из котлеток, капризов и гречки… А оно ещё ходит, стучит каблучками и манит тайнами. Тайны намекают на чашечку кофе, букет роз и бокал маргариты.

Если бы Вий увидел эти мини-юбки – он бы не опустил веки, а приклеил их к бровям суперклеем.

Если бы Пушкин заглянул в этот бар – он отменил бы дуэль, заказал «Black Russian» и начал строчить: «Вишня. Сладкий реванш».

Если бы Достоевский увидел эти дьявольские вырезы – он бы:

А. Сжёг «Преступление и наказание».

В. Выпустил бестселлер «50 оттенков Петербурга».

С. Умолял жандармов расстрелять его у стенки – не милосердия ради, а спасения человечества для. Лишь бы его романы перестали калечить душевное здоровье и заражать поколения вирусом русской хандры.

Впрочем, бар не вместил бы всех наших классиков – апостолов тоски и безнадёги.

Лишь один трезвомыслящий айтишник подытожил:

– Мир – это симуляция. Но ноги в нём – настоящие.

Ведь всё, о чём мечтает мужчина, глядя на женские бёдра как на достижение мироздания, – это час приятного общения. Или два.

Алекс вздрогнул, будто его дёрнули за невидимую нить, оторвался от сладостных грёз и взглянул на старинные часы:

4:04.

– Какой час?! Меня ждут в четыре! – вырвалось у него. – Никогда не опаздываю, а вовремя – не могу, – и рванул на назначенную встречу.

Как вдруг…

Краем глаза заметил, как из ниши, скрытой тенью, на него наваливается нечто.

Огромное. Неудержимое. Беспощадное.

И отражение надвигающегося зла множилось в бесконечных зеркалах, выпирая из каждого из них.

Под конец священного дня недели, а именно – в пятницу.

Не в дремучих лесах и не в топях коварных, а в деловой части города V.

Лезло черт-те-что: лохматое, желтоглазое, чудовищное.

Не слон-лопоухий, а существо, никогда им прежде не виданное.

Но знакомое – по какому-то запредельному опыту.

И самое гадкое: оно уже подняло лапу, чтобы раздавить двуногого.

Как нередко случается с внезапно напуганными, Алекс впал в анабиоз и старался не стучать зубами слишком громко. «Может, пройдёт мимо?»

Ткань бытия исказилась – пространство размылось, как мираж в пустыне. Вокруг него появлялись и исчезали силуэты: девы в наушниках, торговые консультанты, манекены – но все они были посторонними и не видели того, что видел Алекс. Их движения замедлились, лица – стерлись, будто кто-то забыл дорисовать детали. Они напоминали старые фотографии – где все улыбаются, но никто не жив.

Время дрогнуло и зависло.

Стрелки замерли на 4:04.

Ошибка реальности.

Планы рухнули. Дыхание сбилось. Ноги отказали.

Алекс остолбенел и разучился дышать.

На него надвигалась беда. Готовая смять почти знаменитого диджея.

Не сон – не показалось.

Мозг кипел, пытаясь осознать происходящее.

Сердце отчаянно колотилось, словно пыталось сбежать из груди.

И тело хотело.

Но не подчинялась ни одна клеточка.

Тьма сочилась сквозь витрины, всасывая в себя реальность.

Стены качнулись. Зеркала искривились. Колонны дрогнули и не выдержали – поплыли, как плывет матрица, когда ты вдруг начинаешь вспоминать.

Он попятился.

Шумный холл. Майские юбки. Приторные запахи цивилизации – всё испарилось, будто кто-то нажал Delete.

Сцена оборвалась.

Начал грузиться новый эпизод.

Из другого времени.

Глава III. И наступило вчера.

Покрывало памяти всколыхнулось и разорвалось – как водная гладь от брошенного в неё камня.

Опасно копаться в прошлом.

Только копнёшь – и оно, как тень из шкафа, вылезает и начинает прикидываться настоящим.

Где-то прорвалась тонкая ткань времени, и человек – обычный, в целом приличный – провалился.

Не в детство.

Не в романтизированное советское прошлое.

А в эпоху допотопную.

Где главным трендом было: «Убей, пока не убили».

С отношениями исключительно натуральными – не испорченными диетой и Уголовным кодексом.

Увидел. Догнал. Прикончил.

Задолго до появления ООН, ВОЗ и прочих иродов.

Время перевернулось и скинуло парня сквозь хронологию, минуя спираль тысячелетий.

В период холодный, давно минувший – о котором археологи гадают сегодня на костях. Туда, где любопытных приносили в жертву богам плодородия.

Теперь он стоял среди пейзажа, в который забыли вписать город и прочие удобства. Среди первобытного беспорядка, где цивилизованный бетон заменён диким мхом. Воздух был наполнен ароматами – не привычными носу горожанина нотками кофе, бензина и чужого пота, а густым коктейлем из холода, страха и абсолютной неизвестности.

Ещё вчера пёстрая от весенних красок долина снова превратилась в тундру.

Недалеко серебрилась инеем лесная чаща, ниже темнел изгиб реки, а с высоты доносились гортанные крики птиц.

Настоящий рай для любителей экзотики и ЗОЖ.

И вдруг:

рёв → треск ломающихся кустов → топот.

О, да! Такие звуки мог издавать только Он – уверенный в собственной силе, неуязвимый… и ещё – смертельно оскорблённый.

Когда ледниковые ветры завывают в унисон, а шаманы роняют бубны от изумления – тогда и возникает Он: Великий Шерстистый Прокурор Каменного Века, бич Homo бракоделов.

– Ну вот, подкололи мы его своими копьями. А он – толстокожий, и наши приколы довели его не до вымирания, а до бешенства. Порвал сеть и разметал нас, как цыплят. Теперь вот – бежать. Хотя… нет, «бежать» – это слишком благородно.

Драпать.

Гордость – на помойку. Лес ближе, но река надёжнее. Вода хоронит не только концы, но и Их.

Кого?

Этих.

Они не любят глубины.

Их нельзя уговорить, подкупить или отвлечь криком другу. Их можно было лишь не встретить.

Алекс встретил.

Почему – Алекс? Кто такой – Алекс?

Меня зовут Бони.

Он стоял, опершись на копьё. Стоял неправильно, криво, чего уж там? Так стоят, когда догадываешься, что в этом мире ты уже немножко лишний.

Нога вывернута против природы – каждый шаг отдавался болью, словно пинок судьбы.

– Похоже, у моей истории будет скверный финал, – пробормотал он.

А начиналось-то всё удачно: загнали тушу в западню, набросили сеть, почувствовали вкус победы… Но кто ж знал, что земляки всегда рядом? И не просто земляки – желтоглазые.

Они не спорят. Просто подходят ближе.

Как водится, стадом.

Волосатые, замкнутые, уверенные в себе – им можно всё. Потому что прав не тот, кто прав, а тот, у кого мохнатая лапа. Угрюмо намекают, что случается с дерзкими, если задеть их волосатых сородичей.

С такими намёками трудно не согласиться.

Говорят, они медленно думают, но с их габаритами это даже плюс: если одним касанием лапы можно размазать врага по ландшафту, мысль – лишняя роскошь.

Секрет успеха: можешь не думать – не думай, просто дави.

Если на пути возникает что-то – это «что-то» исчезает.

При такой массе вам прощается многое, и ты всегда прав.

Тебе не нужно отращивать бороду, бешено таращить глаза и рычать сожителям по пещере:

– Ты кто такой? Я твою бабушку топтал!

Достаточно поднять лапу.

А лапа – это:

– тяжкое наказание из костей и нехороших намерений,

– крайне убедительный аргумент,

– инкарнация фатальности.

Её прикосновение – как божья санкция без права обжалования.

Лёгким движением она может избавить тебя от:

– вредных привычек,

– печени,

– вообще всего.

Умные люди при виде волосатой лапы сразу уступают дорогу или переходят к варианту:

А. Признать вину, извиниться и большенебуду.

В. Самоутилизироваться.

Такую реальность нельзя игнорировать. В любые времена. Иначе попадёшь в статистику.

Но отважные охотники никогда не сдаются.

Они доблестно…

Бегут.

И весьма бодро. Просто им не сказали, что обиженный мясной набор размером с хижину шагает быстрее, чем они бегут.

Глава IV. Как я невзлюбил гравитацию.

Выбравшись из западни, он слегка задел меня шершавым хоботом – и я неожиданно открыл для себя чудо полёта. Красиво, кстати, полетел… как в детских снах. Как Икар, только с более прозаичным финалом.

Но гравитация – эта старая сука – прервала свободный полёт и вернула меня на грешную землю.

При посадке колено хрустнуло и заскулило.

Я побежал. Петлял, как заяц. Так долго, как смог.

Но сейчас…

– Дотянуть бы до темноты…

Тело ещё пыталось изобразить боевой дух, но реальность вежливо поставила его на место:

– Теперь ты – зритель.

Земля под ним дышала. Он чувствовал, как старые корни говорят с ним на языке, который когда-то знал, но забыл.

– Видимо, сегодня вечером останусь без стейка. Глупая, падшая личность посреди этой белиберды – ну точь-в-точь старый Уг, который верил, что мир круглый, пока не упал с края скалы.

Все великие трагедии происходят от холода, голода и жадности. Даже динозавры не выдержали: заскучали, махнули на эволюцию хвостом и вымерли.

Он обречённо взглянул на приближающуюся тушу.

– Почему шаман не предупредил нас, что Желтоглазые в ярости такие резвые? – пронеслось в голове, где бушевал ураган. – Когда я напуган – несусь, не отставая от тени, но сейчас меня обгонит даже тюлень. Боюсь, времени на отращивание новой коленки у меня нет. Сегодня я рискую познать дзен и разочароваться в жизни постфактум.

Ещё вчера мы сидели у костра с Эми – тёплой, пахнущей дымом и ягодами. Она рассказывала о деде-шамане и тайнах, которые он открыл ей перед уходом в мир теней:

– Есть чудесные края, где даже зимой вода не превращается в лёд.

– Мы – продолжение своего рода, и память предков живёт в нас.

– Мы не умираем насовсем. Наши души возвращаются через много лун, только уже в другом образе.

– Если в полдень следовать за Солнцем, там, на самом краю земли…

Я не верил и смеялся, а совсем скоро меня не станет и я никогда больше не увижу её.

Дух воина испарился, словно пар на морозе, оставив лишь липкий страх и осадок фатализма.

«Всё к лучшему» – врут неудачники, заедая нужду корешками.

«Страдание закаляет» – вторит им эволюция, отбраковывая тех, кто поверил.

Сюрприз: страдание делает тебя слабым, дёрганным и крайне непопулярным.

Сегодня утром я ошибся ровно во всём. Не нужно было:

А. Вставать до рассвета.

В. Бежать за добычей.

С. А потом – от неё.

Не нужно было суетиться, жизнь и так удалась: лежишь под шкурой у костра – и ты уже хороший муж.

Но нет же…

Ночь была ужасной. Ещё вчера мы праздновали приход весны, а сегодня ночью в долину вернулся Дух Мороз. Я прятал нос под тёплую шкуру и думал:

«Силы небесные, ну вы чего? К чему этот тест на выживание?»

Дух-Смотритель предупреждал:

«Не твой день, останься».

Я был глух.

Зато поверил коварному бесу, шептавшему из складок медвежьей шкуры:

«Сегодня вечером пить будем вино… Иди на охоту. Не обращай внимания на женщин и сомнения – это для слабаков. Иди, нам нужна добыча».

Разве мог я подумать, что добычей стану я сам?

Лень – лучший телохранитель. Может уберечь вас от многих неприятностей. Лежал бы себе у костра, жевал вяленую рыбу и слушал байки Эми, как Великий Дух Вселенной подкидывает нам новые тела на разных витках спирали времени… Тепло, сытно и безопасно.

Не сложилось.

Звёзды в час моего рождения сложились так, что вместо спокойной жизни я оказался в шкуре того самого идиота, над которым потом будут смеяться у костра.

Встал → побежал → вляпался.

Я попытался увернуться от судьбы, но судьба – хитрая тварь – обитает на всех вариантах единовременно. Особенно если у неё бивни больше твоего роста.

– Ури, – прошептал охотник. – Я собирался бить рыбу в притоке Ури. Никакого риска. Шанс дожить до седых волос и рассказывать внукам, каким был дураком в молодости.

Но племя сказало: «Поторопись. Голод. Шаман предрекал ещё месяц стужи»

И я пошёл с ними на желтоглазого.

Теперь Он идёт за мной.

Удивительно, как быстро меняются роли, если не читать мелкий шрифт судьбы.

Спешка – лучший способ умереть первым.

Он застыл на заснеженном склоне, наблюдая, как через заиндевевшие кусты к нему ломится его смерть. Чем ближе – тем неотвратимее.

В два человеческих роста. Не считая массивной головы, которая явно не для размышлений.

Длинная бурая шерсть. Огромные бивни – материализованные аргументы в споре с естественным отбором. Каждый шаг мохнатых лап растаптывал надежду.

Только месть.

Только алгоритм:

Ты есть → тебя нет.

– Дураки – топливо эволюции, – пронеслось в его сознании. – А добряки и любопытные сгорают первыми.

Ему перевалило за двадцать – возраст, когда добытчик уже опытен, но ещё не стар. Мечта о тихой старости гасла, как последний уголёк в пепелище.

– Чуда не будет, – глаза обречённо следили за надвигающейся гибелью, а мысли текли, как река Ури – медленно, без напряжения и смысла.

И тогда в голове снова раздался её голос – мягкий, чуть усталый:

– Бони, ты опять прёшь против течения? Игнорируешь знаки. Мороз вернулся, скоро снег пойдёт. Какая, к Великому Духу, охота? Только бороду отморозишь. Останься, побудь со мной, ещё не поздно, – уговаривала она.

Он стоял на склоне, перед несущейся на него смертью. Под ногами скрипел снег.

Но в глазах – только её лицо.

Глава V. Почему я больше не пойду с мужиками на охоту.

Эми.

Шаманская внучка, свободная, как ветер с южных склонов. Когда она говорила, пространство вокруг стихало, будто духи прислушивались к её голосу.

– Бони, послушай и постарайся услышать. Нам нужно перебираться в тёплые края. Мы дойдём до побережья, до самой Бескрайней воды. Будем следовать за Солнцем по берегу так далеко, как сможем. Дед-шаман говорил: «Дух Мороз в тех краях бессилен и даже зимой вода не превращается в лёд. В тех местах можно купаться круглый год, а в море полно рыбы». Мы построим хижину на берегу и по ночам будем любоваться звёздами.

Он молчал. Потому что знал: это не план. Это сказка для детей у вечернего огня.

– Меня ждут, – ответил он, перемалывая её мечты, как жернова. – Чтобы загнать Желтоглазого, нужно восемь охотников. Зима выдалась лютой, запасы на исходе. Люди голодные, а голод – злее волка.

Она отвернулась:

– Ты понимаешь, что будет со мной, когда я останусь одна? Без твоей защиты?

Помолчала и, видимо, смирилась.

– Тебя не переубедить. Всегда был упрям, родился таким. И сейчас не слушаешь и мыслями уже не со мной. Так легли звёзды.

Если вдруг случится беда, помни: смерть – это просто смена оболочки. Шаг к новым перевоплощениям. Шаман сказал, что мы – лишь звёздная пыль и временно проявляемся в наших телах. Мы пришли со звёзд и уйдём туда. Пообещай, что встретишь меня там, в нашем новом проявлении.

Будто дубиной ударила. Не по голове, а по душе. С хрустом.

Потрясённый её словами, он замер у выхода, словно между двумя мирами: шаг назад – остаться с ней, шаг вперёд… шаг за грань бытия.

Эми подошла. Коснулась щеки.

Не как всегда.

Будто прощалась.

Лёгкое прикосновение, а в душе все перевернулось.

Он, боясь слабости, схватил копьё и решительно вышел из юрты.

Эми догнала, сжала его руки до боли. Это был не жест страсти – это был ритуал. Пристально посмотрела в глаза, будто прощалась и старалась запомнить навсегда.

Шёпотом, прямо в ухо:

– Найди меня. Сквозь время. Сквозь сны. Сквозь смерти.

Он хотел что-то сказать – про «вернусь и поцелую», – но было уже поздно.

Её ладонь резко толкнула его в спину – к поджидавшим охотникам, к тропе, к другой судьбе.

Когда обернулся – её уже не было. Только ветер трепал край войлока, закрывшего вход в юрту. И всё, что было до этого мгновения – тепло очага, запах трав и сама она, – осталось там.

Ему достались только ветер, тяжёлое предчувствие и охотничья тропа.

Он почувствовал кожей: эта история не закончится здесь. Не сегодня – и не в этом теле. И ощущения эти прицепились к душе, как репейник к одежде: не стряхнуть, не забыть.

Утром небо пахло жизнью.

Утром всё могло быть иначе.

Но не стало.

– Наши женщины навсегда останутся героями земель северных, – подумал он. – А мы…

Он посмотрел на руки: костлявые, натруженные – не для ласки, а для копий и верёвок.

– А мы просто идём дальше. Пора, меня ждёт племя. Им нужна моя помощь.

Неверный ответ.

Рассвело. Тени растаяли. Прятаться – негде.

– Лучше б я остался, – пробормотал он. – Потому что, нужен только ей.

Но племени нужна добыча. Не человек – трофей.

Трофей обычно тих и смирён, за исключением весны не буянит и строго придерживается диеты. Со стороны и не разберёшь, обижен он, голоден или сейчас уснёт.

Он – сыроед: жуёт упорно, с утра и до вечера, растет безудержно и в жареном виде тает во рту. Его не волнует завтра и суета: «Я – есть, и я всесилен. Я всесилен, потому что жру много и думаю мало».

Так думают большие, пока давят братьев меньших. Просто для репутации – чтобы знали.

Но даже у могучего божества имеется недостаток – понятие «пиршество с женщинами у костра» ему чуждо, и он совсем не желает умирать ради человеческих ценностей.

Сегодня у него прибавится ещё одна победа: наивный охотник с поломанной лапкой.

Бони когда-то тоже так думал. Он был охотником. Сильным. Умелым. Тем, кто решал, кому жить, а кому – стать трофеем. А теперь беспомощно стоял на склоне, как старая сосна перед бурей – корни ещё держат, но судьба предрешена.

Сегодня он стал трофеем.

«Сейчас желтоглазый откроет дверь в мир небытия» – его иллюзии таяли, как снег в солнечный день. – Я сделал неверный выбор, и отмороженной бородой уже не отделаюсь.

Он понял, что, даже если он снова родится кем-то в будущем, будет пить чай под деревом и размышлять, зачем вообще бегали за мамонтами, он всё равно не сможет объяснить себе, зачем тогда не остался, почему не выбрал тепло, женщину и звёзды.

Почему поверил большинству, этим идиотам из племени. Почему пошёл. Почему всё это вообще происходило. И самое странное – в глубине души ему вдруг стало всё равно.

Потому что когда дверь открывается – даже если это нога животного, наступившая на твою грудную клетку – ты внезапно осознаёшь:

Вот он – переход.

Безжалостный.

Но настоящий.

Желтоглазый близко. Топот его лап был не просто звуком – это был звук расплаты.