Выйти замуж за Микки Мауса

Речной трамвайчик неспешно пересекал фарватер, приближаясь к левому берегу Дона. Давным-давно, лет пятьдесят назад, когда это незамысловатое судёнышко только спустили на воду, целая флотилия белоснежных катеров курсировала вдоль Ростова, развозя жителей прибрежных улиц по городским причалам.

А сейчас остался один этот катер с большими чёрными буквами ПС и номером 19 на борту, да и маршрут его резко сократился. Уже давно не тянулся он вдоль всего города, а лишь раз в час переправлял страждущих с пристани судоремонтного завода «Красный моряк», к которому был приписан, на правый берег к причалу со смешным названием Кошкино.

Каждую весну катер латали и красили всё той же белоснежной краской. Но за полвека уже столько её слоев принял он на грудь, что словно белая морщинистая паутина покрыла борта и рубку. А может это и не растрескавшаяся краска была вовсе, может это треснуло само время, случайно сохранив судёнышко, как привет из прошлого.

Кондуктор Мария Ивановна, или Марьванна, как все её звали, тоже была из прошлого. Никто не задумывался, сколько ей лет, но все годы, что ходил по Дону этот ПС-19, проверяла и обилечивала пассажиров только она. Смуглая до черноты от южного солнца, в своем вечном выгоревшем платочке, сухонькая, но боевая и строгая, гроза всех мальчишек, норовивших бесплатно переправиться на песчаную косу левого берега, она была символом, как этого катера, так и ушедшего времени.

– Глянь-ка, Клавдия, срамота-то какая, – подсев на свободное место рядом с пожилой тёткой, кондуктор кивнула на молодую девицу лет двадцати, что одиноко стояла на носу катера и задумчиво курила, глядя куда-то наверх, сквозь небо. – Мышу наколола, тьфу!

Стоптанные сланцы на длинных загорелых ногах, короткие шорты из синих обрезанных джинсов и белый топик, из-под бретельки которого на правой лопатке весело подмигивал вытатуированный Микки Маус. Вся её одежда, слишком сильный для начала июня загар, выбеленные солнцем пряди волос, большие солнцезащитные очки на пол-лица, ну и, конечно же, независимая поза, ясно давали понять, что девица из «прибрежного» молодняка. Единственным отличием которого от остальных ростовчан было то, что большую часть свободного времени с мая по октябрь, они проводили на реке.

– Всё привыкнуть я не могу, как девки сейчас открыто курят, ни стыда ни совести… – ворчала Марьванна.

– Да ладно тебе, Маня, мы ведь такими же были, – добродушно ответила на правах давней подруги тётка Клавдия.

– Тю! Сдурела, Клавка, когда мы себе такое позволяли?! – Марьванна так искренне изумилась, что тётка Клавдия рассмеялась.

– Ну, за клубом шиферного завода, например, ещё и не то позволяли, помнишь-то? Когда Вовка Найда из-за тебя с каким-то старшеклассником подрался? – не сдавалась она.

– Тю на тебя, Клавка, да разве ж это можно сравнивать?! – даже привстала от возмущения Марьванна. – Ну пыхнули с пацанами косячок разок-другой, что тут такого, никто ведь не прознал. А чтоб вот так вот, на людях смолить цигарки?! Сроду такого у нас не было!

Катер уже подходил к «Красному моряку», поэтому Марьванна, подобрав швартовый конец, перешла к левому борту, ожидая, когда он сравняется с пристанью.

А вот девица ждать не стала. Отщёлкнув по длинной дуге окурок в воду, она проводила его взглядом, и, подхватив с лавки маленький кожаный рюкзачок, быстро подошла и спрыгнула на берег через метровую расщелину, что сужаясь, билась потемневшей водой меж бортом катера и склизкими сваями причала. И этим окончательно вывела из себя Марьванну.

– Ещё раз так сиганёшь, обратно с пляжу вплавь вертаться будешь! – сердито бросила кондуктор в портрет Микки Мауса, внутренне приготовившись к перебранке. Молодёжь ведь пошла такая, что не дай Бог! – никакого уважения к старшим.

Но девица даже не обернулась. Поднявшись на пирс, она закинула рюкзачок за спину и свернула влево, оставляя за собой дикий пляж, на серо-песчаную отмель которого устремилось большинство её попутчиков. Поздоровавшись с дедом из охраны, что дремал в своей будке на пирсе, она пошла вдоль причальной стенки завода к пришвартованному невдалеке теплоходу «Адмирал Лунин», с верхней палубы которого нёсся ей навстречу протяжный крик Рыжего:

– Румыыыыыын, Златка приехала! Спускай трап, пока не началось!

Румын, Злата и Рыжий – не просто друзья детства, выросшие в одном дворе Портовой улицы, а ещё и партнёры. И не какое-нибудь «купи-продай» греет их студенческие души, а самая настоящая рок-группа «Архиблэк». Название Златка придумала – эта её привычка играть словами частенько достаёт, но на этот раз удачно вышло. Нет, ну сами подумайте, не называть же группу «Чёрный археолог», как попервой предложил Ромка по прозвищу Румын, только потому, что они с детства в земле ковыряются, гоняясь за тем, что Златка назначила целью своей жизни.

Идею наложить музыку на их стихийное увлечение археологией предложил Сашка Рыжов, он же Рыжий, два года назад, когда копеечной вузовской стипендии и карманных денег от родителей стало явно не хватать на все их поиски. И хотя Рыжий был единственным из друзей, кто не посещал в свое время детскую музыкальную школу, но именно он, подслушав случайно разговор своего крёстного, директора ресторана «Эльдорадо», о гонорарах местных лабухов1, сразу вспомнил о Златкиных стихах, Ромкиных гитарах и своей дикой страсти бить в старые барабаны в отцовском гараже.

– Ты что, Рыжий, дурак? – изумлённо уставилась на него Злата. – Какие, нафиг, стихи в кабаках, какие барабаны? Там или «Левый, левый берег Дона» заунывно тянуть надо, либо шансон веером раскладывать, либо казачью плясовую заводить. Это же Ростов, тут понты дороже денег. А на настоящую музыку в этом городе денег нет! – категорично отрезала она словами своего педагога по вокалу из музыкальной школы. – Петь шансон я не буду, так что отвали, Сашка, дурная затея…

Обхаживали они её долго. Ромке вот сразу понравилась Сашкина идея собрать собственную музыкальную группу. А не обхаживать Златку не могли, ибо уж так повелось в их троице, что с детства верховодила всем она, удивительным образом сочетая в себе умеренные таланты в самых разных областях (от стихосложения и музыки до живописи) с неумеренным ростовским характером – вспыльчивым и нахальным в своей непробиваемой самоуверенности. Наверное, эта самоуверенность и перетянула в конце концов. Как всегда, впрочем.

Её условия были просты, но категоричны: репертуар подбирает только она, а не директор ресторана, первый просмотр должен быть живым, то есть перед публикой, и не меньше трёх песен. Как Сашка смог уговорить крёстного на эту авантюру, известно только им двоим. Но как бы то ни было, отхохотавшись, тот согласился:

– Ну и наглый же у меня племяш вырос… Толк будет из тебя, пацан, ты и мёртвого уговоришь, – довольно хлопнул он по плечу Сашку. – Приводи свою цацу через две недели, посмотрим, что за птица, какого полёта…

Ромка давно уже отстроил гитары и теперь лишь изредка касался их, снова и снова проверяя себя, вплетая приглушённый звук струны в ровный, ничего не подозревающий гвалт голосов, звяканья посуды и прочего шума, что издаёт толпа людей, отдыхающая тёплым южным вечером в своё удовольствие. Ромка перебирал струны с внешне невозмутимым видом, словно делал это перед публикой не первый раз, и понять, напускная эта бравада или нет, было невозможно: большие тёмные очки скрывали эмоции и те быстрые взгляды, что бросал он на свою двоюродную тётку – главного редактора одной из ростовских газет – которую втайне от друзей пригласил на премьеру.

Очки были и у Рыжего (Златкина идея), но если от стороннего взгляда они что-то и скрывали, то внутренне Сашка был натянут почище Ромкиной струны. Страх душил, словно и не было двух недель постоянных, сутки напролёт репетиций.

– Румын проклятый, сидит как вкопанный, хоть бы повернулся ко мне, дал знак, что всё в порядке, – неожиданно разозлился он на Ромку.

Впрочем, это была старая его привычка – злиться на друга, словно он, а не Златка расписала каждому свою роль. Злиться на Злату как-то не получалось. Ей можно было лишь верить. Ведь это только она может так спокойно сидеть уже десять минут на высоком табурете в середине маленькой эстрады в центре ресторана, глядя сквозь публику, словно была здесь совершенно одна. Словно не разглядывали все эту надпись «FUCK let’s ROCK!», что выпрыгивала белой кляксой с их чёрных маек, которые она сама и расписала.

В зале наконец-то появился директор, и Сашка трижды, как они и условились, задыхаясь от страха, стукнул палочками друг о друга, подавая ей знак. Она обернулась, и, улыбнувшись одними глазами, чуть заметно подмигнула, мол, начинай.

Оглушительное двухминутное соло, что выдал Рыжий на малой ударной установке, в которой не хватало бочки, но зато был отличный рабочий барабан, том, альт и две тарелки, взъерошило уютный вечер, расслабленную публику и, конечно же, его крёстного, который, как был уверен Сашка, тут же пожалел о своей доброте душевной. Но всё-таки права была Злата с этим соло. Весь свой ужас выплеснул Сашка на барабаны, компенсируя недостаток мастерства неистовым ритмом. Всё сильнее и сильнее улыбалась Златка. И с последним Сашкиным ударом, когда в обалдевшем зале повисла звеняще-недоумённая тишина, она достала сигарету, нарочито медленно прикурила её и, кивнув залу, словно продолжая давно начатый разговор, призналась в микрофон:

– А моя бабушка курит трубку… – и снова через паузу, уже под Ромкину гитару зазвенел, обрастая обертонами, её голос, превращаясь в известную рок-н-рольную песню. – Чёрный-пречёрный табак…

И песня была знакома если не всем, то многим, и Ромка хорошо играл, выжимая из своей старенькой электрогитары достойный звук, и даже справившийся с волнением Сашка почти не лажал, выдавая нужный ритм, но публика явно была ошеломлена их напором. Никто не ел, не звенели бокалы, все, повернувшись к сцене, смотрели на Златку, которая так отчаянно-самозабвенно перепевала Гарика Сукачёва, что даже видавшие виды жлобы из самого гламурного ростовского ресторана ей поверили. Ей невозможно было не верить: так мгновенно закрутилась какая-то невидимая пружина, захватила и повела за собой, словно Га́мельнский крысолов достал свою оловянную дудку; так вызывающе ломался на низах её голос; так вздувались от напряжения вены на тонкой шее и пульсировал крик на последних словах припева, словно мстил им всем за их отношение к жизни…

Отставив стойку с микрофоном, она отвернулась от зала, не ожидая ничего от него, да и не мог сейчас этот зал дать ей хоть что-нибудь стоящее, ибо тонул в урагане эмоций, получив антигламурную пробоину ниже всех своих ватерлиний. К ней подошёл Ромка, подал бас-гитару; она, всё так же спиной к залу, надела её на себя и тронула струны знакомым перебором. Ромка шагнул вперёд и стал рядом с ней. Они так и играли вступление на двух гитарах – он лицом к залу, она – спиной, пока он не запел:

Пел Ромка сносно, но было бы намного лучше, если бы он не старался так походить на Виктора Цоя. Впрочем, это мало кто заметил, так как в зрительный зал уже летел припев от Златы:

И уже не было никакого приговора в этих словах, и уже она, повернувшись к ним, была другой, и, не давая утонуть, уже кидала в зал бесшабашный спасательный круг:

Тогда, на сцене «Эльдорадо», и родилось нечто в том контрастном душе, который она всем устроила – от первого удара по барабану, до последнего аккорда третьей, уже Златкиной песни, перед которой она заявила ожившей было публике, что уже вовсю требовала продолжения:

– Сейчас буду петь вам пошлости, ведь вы их желаете… Ещё буду петь гадости, вы их заслуживаете… А потом перестану петь, так как вы этого не достойны…

Она спела свою песню «Мама, сядь поудобней – я полезу обратно», отключила гитару, и они молча ушли из ресторана.

В том вызывающем перфомансе и родилась группа «Архиблэк». Хотя, если честно, то им просто повезло, ведь после того, как Златка прошла мимо директора ресторана, скривив губы в усмешке, крёстный Рыжего в сердцах отказался иметь дело с племянником, который связался с такой непредсказуемой и неуправляемой панк-девицей. Но словно предчувствовал это Ромка, когда втайне приглашал на премьеру в «Эльдорадо» свою двоюродную тётку Наталью Загробян, главного редактора ростовской газеты «Седьмая столица», любительницу сотрясать патриархальные устои тесного для неё города. И после выхода восторженной статьи под заголовком «FUCK let’s ROCK, детка!», читающая публика узнала, что наконец-то и в Ростове появились бунтари, не дающие спокойно пережёвывать пищу.

Нельзя сказать, что они стали слишком уж популярны за прошедшие два года, но аванс «Седьмой столицы» сделал своё дело: «Архиблэк» регулярно приглашали выступать на разного рода молодёжных и клубных вечеринках, а её «Мама, сядь поудобней…» стала гимном самых отвязных тусовок. Вот только в крутые рестораны типа «Эльдорадо» их больше никогда не звали. А Златке и не надо было. Она крайне скептически относилась к своим музыкальным перспективам, предпочитая музыкой лишь зарабатывать деньги, а что думают на этот счёт другие, её, если уж совсем честно, мало интересовало.

«Адмирал Лунин», пришвартованный сейчас к пирсу судоремонтного завода, стал местной достопримечательностью в далёком 1979 году, когда на экраны вышел первый советский боевик «Пираты двадцатого века», где теплоход «сыграл» пиратский корабль. Приписанный к Ростовскому мореходному училищу имени Г. Я. Седова теплоход лет на пять обеспечил повышенный конкурс в мореходку только самим фактом своего существования. Ходить в морские учебные походы на «Адмирале Лунине» считалось особым шиком, ведь не у каждого мореходного училища есть свой «пиратский» корабль. Но это было так давно, что кинематографическая слава померкла, и содержать судно в новых рыночных условиях мореходке было уже не по силам. Последние два года стоял «Адмирал Лунин» у причальной стенки в затянувшемся предпродажном ремонте.

Поговаривали, что начинали переделывать теплоход в морскую яхту для какого-то украинского олигарха-металлурга, даже название новое было известно – «Морская фантазия», но то ли кризис ударил по металлургии, то ли олигарх умерил фантазии, но денег хватило лишь на капремонт силовой установки и демонтаж навигационного оборудования. Уже год, как все работы на судне были заморожены, стояло оно, брошенное всеми, на жёстком приколе, и лишь ведомственная охрана «Красного моряка» следила, чтобы по судну не шастали посторонние. Впрочем, и из этого правила было весьма существенное исключение. Так как заведовал охраной Ромкин дед, который ещё с детсада забирал вместе с внуком Злату и Рыжего, то вся троица свободное время проводила на борту брошенного судна. На котором даже название сменить не успели.

– Сашка, я тебя тоже люблю, но зачем так кричать на весь левый берег? Сначала Марьванна «полкана» спустила на ровном месте, потом ты завопил, как потерпевший… Теперь только глухой не знает, что я сюда приехала, – поднявшись по крутой корабельной лестнице на верхнюю палубу, Злата расцеловалась с друзьями и плюхнулась в старый деревянный шезлонг между Сашкой и Ромкой. – У меня плохие новости…

– Как же, любит она.., – радуясь её приходу, проворчал Рыжий, – тогда почему Румына первого поцеловала?

– А потому что ты – рыжий, – добродушно щурясь на солнце, лениво хмыкнул Ромка, присматриваясь к ней.

– А с Марьванной что не поделили? – не обращая на него внимания, спросил Сашка. – Почто старушку – божий одуванчик – обидела?

– Этот одуванчик сам кого хошь обидит. Говорю же, слова лишнего ей не сказала. День сегодня такой… – чуть дрогнул у неё голос.

– Вот в это верится с трудом, чтобы ты и ничего не сказала, – разулыбался Рыжий, – небось…

– Саня, хватит пургу молоть! – перебил его Ромка. – Не видишь Златка ёрзает, места себе не находит… Ты что, плакала?! – обратил он внимание на её припухшие веки, когда она сняла, протирая, очки. – Что случилось, выкладывай?

– Да, собственно, всё, чем дядя Рубик пугал, то и случилось, – мрачно ответила Златка и полезла в рюкзачок.

Она достала помятый оловянный портсигар с выдавленным на крышке крестом в дубовых листьях, открыла, вынула из него старинную жёлтую монету, на лицевой стороне которой несколько столетий так и не стёрли воина в доспехах и шлеме, с мечом в правой руке и пучком стрел в левой. Хорошее качество монеты лишь безобразила неровно пробитая дырка, из-за которой было непонятно, в тысяча семьсот каком году её выпустили.

– Это что? – спросила, протягивая ладошку.

– Злата, – Рыжий недоумённо смотрел на монету, – это же твой «арапчик»… Ты зачем его приволокла?

– А это тогда что?! – она открыла вторую ладошку, и друзья, ахнув, увидели там точно такой же золотой дукат, с точно такой же дыркой, скрывающей год выпуска.

– Откуда он у тебя, – начал было Ромка, но, догадавшись, осёкся и снова ахнул: – Вартанян… дядя Рубик умер?!

Златка отрицательно покачала головой, глядя куда-то в сторону.

– Он не умер… – завернув обе монеты в замшевый лоскут, она уложила их в портсигар, спокойно смахнув чёлку с глаз. – Его убили.

Она встала и, подойдя к борту, широко раскинула руки, ловя «низовку», довольно сильный западный ветер, что дул с Азовского моря против течения, нагоняя воду в Дон:

– А ведь так хочется стать белой чайкой… Парить навстречу морскому ветру… И срать на всё. Срать. На всё…

Золотые монеты лежали в раскрытом портсигаре рядом с подушкой, а она уже несколько часов не могла уснуть и всё смотрела куда-то сквозь них, бессильно ожидая, когда, наконец, перестанут колобродить мысли в голове и отпустят её. Но образы, хаотично сталкиваясь с воспоминаниями, упрямо всплывали в сознании, вытесняя друг друга, лишая всякой надежды на сон. Уже и фонарь на крыше соседнего дома давно потух, и лишь высокая полная луна, красивым аверсом2 заглядывая в окно, тускло отсвечивала лунным зайчиком в своих маленьких золотых двойниках.

– Луна… красивым аверсом… походу я загоняюсь на этих монетах, – ясным всполохом мелькнула, было, здравая мысль, но и её уже вытеснял, обрастая невнятными смыслами новый образ:

Я не сплю, потому что мне страшно,

Ты всё видишь и тоже не спишь

Мы не спим, потому что не вместе мы,

А ты только смотришь, молчишь…

Луна моя, как пережить твой ночной

перигей?

– Ну за что мне всё это?! – окончательно рассердилась на себя Златка. – Какой-то ужасно-слюнявый реп в голову лезет… Срочно стереть весь этот мусор и спать! – в отчаянии приказала она себе, отгоняя мысли прочь.

– А ведь последняя строчка ничего так вышла… – издевательски мелькнуло в голове перед тем, как Злата провалилась в вязкое забытьё.

Дядю Рубика – Вартаняна Рубена Эдуардовича – Злата сильно уважала. Да иначе и быть не могло. Всё, что знала она о монетах, знала от него, потомственного краеведа и коллекционера всяко-разных тайн и тайночек, которые от Екатерины Великой до революции хранили в себе когда-то два таких разных города, как армянский Нахичевань-на-Дону и русский Ростов, разделённые всего лишь межой на Ничейном поле. Уже и нет давно городов этих, родился на их месте советский Ростов-на-Дону, а старые тайны живут, пока жив дядя Рубик. Пока был жив.

Это он выпестовал Златкину мечту. Десятилетиями собирал её по крупицам, отшлифовывал, перепроверял, а затем щедро, как умел только он, подарил. Подарил странный золотой дукат с грубо пробитой дыркой. Их было три таких монеты, одну из которых он и отдал Злате.

«Арапчик» – это ласковое название старинного дуката больше всего нравилось ей. Почему голландского рыцаря в доспехах, с мечом в одной руке и пучком стрел в другой, в России, где эти монеты имели хождение наравне с Европой, приняли за арапа, сказать трудно. Много позже Злата пыталась выяснить это, но ни один справочник не давал исчерпывающего ответа. Как ни крути, а версия дяди Рубика, которую она услышала первой, оказалась ещё и самой убедительной, ведь он знал так много, что даже если он чего-то не знал, то додумывал так легко, что поверить ему было легче, чем самой толстой энциклопедии.

– Деточка моя, это легендарная монета, – с восхищением говорил дядя Рубик, разглядывая и крутя в пальцах дукат, – легендарная настолько, что её часто называют первой торговой монетой мира. Два десятка стран тайно чеканили её и, кстати, Россия дольше всех – лет сто – пока голландцы не возмутились. Нидерланды и сейчас выпускают эту монету, как коллекционную. И за 400 лет с хвостиком, дукат совсем не изменился – всё то же золото 986-й пробы, те же три с половиной грамма веса – золотой стандарт, одним словом. А почему «арапчик»? Кто знает, кто знает… – дядя Рубик задумчиво смотрел на Златку поверх очков. – Может дело в том, что дукат был скопирован с марокканского динара… Здесь, знаешь ли, любопытная логическая цепочка вырисовывается: Голландия долго была провинцией Испании, а та, в свою очередь, несколько веков до этого принадлежала Великому арабскому халифату, и какая-нибудь династия мавров правила испанским эмиратом из Марокко. А мавры по-русски кто? Правильно, арапы, – увлечённо придумывал дядя Рубик не в силах остановить полёт фантазии. – Дело в том, что в раннем средневековье золотые монеты чеканились только в Византии или том же Халифате. В Европе монету били в основном из серебра и меди, поэтому неудивительно, что крестоносцы вместе с золотом привезли с Востока ещё и традиции золотой чеканки. Голландии, возможно, это всё в наследство через Испанию и досталось. Сунули севильскому воину-аббасиду в руку связку стрел, как символ независимости северных провинций от испанской короны, и мавр сделал своё дело – превратился в голландского рыцаря. А память-то осталась! Вот, видимо, по старой памяти и прозвали дукат в России арапчиком. Средневековая глобализация, так сказать, – смеялся дядя Рубик, – все знали всё друг про друга не хуже, чем сейчас…