Ночь, чтобы проснуться

И мне ничего не остается, как послушно снять многострадальную куртку, кое-как пригладить растрепанные волосы, еще больше расстроиться, взглянув на себя в зеркало – «даже не накрашена!», и пройти на кухню. Видно, что меня ждали, потому что салаты стоят нетронутые, тарелки сверкают, а в бокалах еще нет вина. И от этого мне становится совсем неловко, и я не могу выдавить из себя ни слова.

В общем, вечер для меня становится самой настоящей пыткой. Андрей что-то у меня спрашивает, я отвечаю односложно, смотрю по большей части в свою тарелку и как всегда много внимания уделяю Олесе, отвечая на ее вопросы и восхищаясь новым мишкой. После чая я все-таки поднимаюсь. Пробормотав что-то вроде, спасибо, но я пойду, мне еще собираться и вообще, все было прекрасно, рада была повидаться, я выскакиваю в коридор. Настя, вышедшая меня проводить, хватает меня за руку и шепчет прямо в ухо:

– Ты что – ненормальная? Что ты уходишь? Оставайся, потом Андрей тебя проводит, потому что будет уже поздно, а сейчас, пока еще светло, как он пойдет тебя провожать?

– Не надо меня провожать, я и сама дойду.

– Лена, ты что, не заметила, как он на тебя смотрел? Оставайся, а потом он тебя проводит, а ты пригласишь его к себе….

– Настя, ты в своем уме? – я вырываю руку и кручу пальцем у виска, – он же женат!

– Сегодня женат, а завтра разведен, – философски замечает подружка, – мне его жена не нравится.

– Главное, чтобы ему нравилась.

– Ему, по-моему, ты нравишься.

– Настя, прекрати, – я злюсь. Злюсь потому, что мне приятны ее слова. Потому, что он все-таки мне нравится. Потому, что мне хочется, чтобы все было именно так, как говорит Настя: чтобы я ему нравилась, и чтобы он пошел меня провожать. Но это просто невозможно. Неприлично. Так нельзя.

– Нет, ты точно ненормальная, – Настя качает головой, – давай пятьсот рублей и проваливай.

Мне становится смешно.

– Настюш, я тебя обожаю, – достав из кармана сложенные сторублевки, я протягиваю их подруге, – как приеду, я тебе позвоню.

– Давай, удачи тебе в командировке, – Настя улыбается мне в ответ и чмокает в щеку, – жалко, а так бы, может, породнились….

– Мы и так почти родные, – извиняющимся тоном говорю я, – ну, прости, Насть, ну ты же понимаешь….

Распрощавшись, я ухожу. И, придя домой, конечно же, жалею о том, что не послушалась Настю. Посидела бы еще немного, глядишь, и правда Андрей бы меня проводил. И даже, может быть, зашел бы в гости. Я мельком оглядываю свою комнату – прибрано, уютно. Не стыдно принимать гостей. Только свитера валяются на диване, но это даже неплохо – комната выглядит жилой и естественной. Сразу становится ясно, что никого специально не ждали, что всегда так чисто, что…. Да, а что толку? Все равно никто не пришел. И сама в этом виновата. Я вздыхаю. Ну и ладно, зато свитера спокойно примерю. Выбрав светло-серый свитер, я немного кручусь перед зеркалом. Да, в джинсах и свитере я себе нравлюсь. Какая-то и стройная вроде, и современная вполне. Почему я на работу не хожу в джинсах? Нет, я не чумичка какая-то, носящая только скромненькую юбочку за колено и темненькую кофточку. Я хожу и в брюках, и блузки у меня вполне модные. Но джинсы – это что-то совсем другое. Их плотное облегание меня и радует, и смущает одновременно. Поэтому на работу я хожу в довольно широких брюках, а джинсы оставляю на походы к Насте, в магазин или просто для дома. Или вот для командировки.

Лежа в кровати, я позволяю себе немного помечтать, что было бы, если бы Андрей пошел меня провожать. Мы остановились бы около подъезда, и он, придерживая тяжелую дверь, сказал бы: «Давай я провожу тебя до квартиры, а то мало ли что…» и я, улыбнувшись, молча кивнула бы головой. Около квартиры я, открывая дверь ключом, вежливости ради, пригласила бы его на чашку чая или кофе, и он бы зашел. Конечно, он попытался бы обнять меня прямо в коридоре, но я, изящно выскользнув из его рук, прошла бы на кухню ставить чайник. Он прошел бы следом и, подойдя ко мне сзади, обнял бы за плечи. Я удивленно бы обернулась, и его губы встретились бы с моими. На этом месте я начинаю хохотать. Господи, до чего же мы банальны! Мне даже не придумать ничего своего, этот эпизод настолько явственно взят из какого-нибудь фильма или вычитан в какой-нибудь книжке, что даже Андрей в нем какой-то совсем не настоящий, а только смутно имеющий что-то общее с реальным мужчиной, сидевшим сегодня со мной за одним столом. Этот реальный мужчина даже не сделал попытки удержать меня, или попытаться намекнуть на провожание. Я вздыхаю. Но все равно, приятно представлять этот волнующий, нежный, такой романтичный поцелуй с красивым мужчиной, совершенно забыв при этом, что он женат, кстати. Я сворачиваюсь в клубок под одеялом и закрываю глаза, снова прокручивая в уме красивый эпизод с провожанием: подъезд, тяжелая дверь, приглашение на чашку чая, поцелуй. Кино про любовь со мной в главной роли….

Просыпаюсь я за пять минут до будильника. Как всегда. Потянувшись, бросаю взгляд на часы и снова прикрываю глаза. Пять минут как всегда на то, чтобы вспомнить, что мне снилось. Где-то когда-то в каком-то журнальном психологическом тесте был вопрос: «Просыпаясь, Вы первым делом… а) вспоминаете, что Вам снилось; б) планируете предстоящий день; в) что-то еще, не помню что, кажется, просто встаете». Почему-то я этот вопрос запомнила. Я не помню абсолютно, какой это тест, не помню своих результатов, не помню выводов и рекомендаций. А вот вопрос помню. Наверное, помню потому, что ответила тогда неправду. Я ответила, что планирую свой день, а на самом деле я всегда вспоминаю, что мне снилось. Потому что очень часто мне снятся интересные, даже, можно сказать, сюжетные сны. То я кого-то спасаю, то путешествую, то влюбляюсь, даже дерусь иногда. Жутко интересно. Хотя и нельзя так говорить. Как говорила моя бабушка, «жутко» и «интересно» – это не сочетаемые слова, как и «страшно нравится». Но мне и, правда, страшно нравятся мои сны, именно потому, что в них мне жутко интересно. Я тихо смеюсь. Прости, бабушка, но у нас на работе так все говорят. Но сегодня мне не снилось ничего. Точнее, конечно, я не помню, что мне снилось. Скорее всего, это из-за выпитого вчера бокала вина. Я уже и раньше замечала, что хорошее красное вино действует на меня как снотворное – я сплю после него как убитая. Звенит будильник, и я поднимаюсь. Пора на работу. Привычный утренний ритм: душ, чайник на плиту, утюгом чуть подгладить водолазку, немного теней на веки…. Уже на ходу допивая чашку зеленого чая и быстро проверяя, не забыла ли я ключи, часы и телефон, я вдруг осознаю, что как хорошо, что поезд у меня дополнительный и идет попозже, успею после работы зайти домой, спокойно поужинать и переодеться.

Рабочий день пролетает совсем незаметно. Приходят посетители, звонит телефон, кто-то что-то рассказывает за чаем. Абсолютно спокойный, привычный рабочий день. Я, прямо с утра забрав нужные для командировки документы, записав хорошо знакомый адрес министерства на отдельный листок бумаги и засунув его за корочку паспорта – на всякий случай, вдруг споткнусь, как говорится, и забуду, проверив билеты, командировочное удостоверение и сложив все в один пакет, переключаюсь на обычную работу. О вчерашнем вечере я вспоминаю только иногда и, честно говоря, думаю не столько о реальном ужине, сколько о несостоявшемся провожании. Жалею, что Настю не послушалась. Но особенно предаваться воспоминаниям мне некогда – работы много, да и вспоминать-то, строго говоря, нечего. Поэтому, когда в телефонной трубке раздается: «Лен, привет, это Андрей», я прихожу в замешательство.

– Привет! – мой голос звучит, наверное, удивленно, потому что Андрей говорит как-то чересчур поспешно:

– Лена, Настя просила передать, что ты забыла перчатки, а ты же уезжаешь сегодня, они тебе нужны, наверное?

– Перчатки? Нет, Андрей, у меня еще одна пара есть. – Вдруг я пугаюсь, что это звучит невежливо. Люди беспокоятся, переживают, а тут им говорят, что, дескать, не надо, зря беспокоились. Мне становится неловко, и я добавляю как можно душевнее, – хотя, спасибо, конечно, большое.

– Точно не нужны? – Андрей спрашивает довольно весело.

– Точно, – в тон ему отвечаю я.

– У тебя как там, много вещей? Сумки тяжелые? – Андрей продолжает так же шутливо, – может, проводить тебя?

– Нет, спасибо большое, но у меня всего один пакет практически с одной бумажкой, – я все это произношу шутливо и непринужденно, стараясь подыграть ему, даже хихикаю в трубку и, говоря все это, сразу понимаю, что опять все делаю не так.

– Точно? – снова повторяет Андрей, но мне кажется, уже не так весело, как первый раз.

– Точно, – мне очень хочется сказать ему, что проводить меня можно и без тяжелых сумок, что просто приятно, когда кто-то машет тебе рукой на перроне и, жестикулируя под окном, старается сказать «пиши», «звони», «возвращайся скорее». Мне очень хочется все это сказать, но я боюсь. Боюсь сказать ему, что мне было бы приятно, если бы он меня проводил. А вдруг он скажет, что раз перчатки тебе не нужны и сумок тяжелых нет, то чего я пойду? Вдруг он подумает, что я к нему пристаю? Вдруг он совсем не хотел идти меня провожать, а это Настя пытается нас как-то подтолкнуть друг к другу? Я так и представляю, как она говорит: «Андрей, позвони, может, ей перчатки нужны и спроси, может ей помочь сумки донести нужно. Давай звони!», а он пытается отвертеться: «Да неудобно, что я скажу, позвони сама…», а Настя: «Чего тут неудобного, давай я тебе сейчас номер наберу…» и так далее и тому подобное. В общем, довольно живо я все это себе представляю и решительно повторяю:

– Точно, Андрей, провожать меня не нужно, спасибо.

– Ну, счастливого пути тогда.

– Спасибо.

Положив трубку, я задумываюсь. Интересно, хотел он меня проводить или просто из вежливости предложил? Самое грустное в этой истории то, что теперь я этого никогда не узнаю. Настя не признается ни в чем, даже если это она все устроила, в некоторых моментах она может молчать как стойкий оловянный солдатик или, вернее, как партизан. Андрей тоже никогда не скажет правды. Даже если предположить, что у нас когда-нибудь выйдет разговор на эту тему, он все равно скажет, типа, да ты что, конечно, я хотел тебя проводить, разве бы я стал предлагать! Но правдой это может и не быть. Разве какой-нибудь мужчина скажет женщине такую правду – я не хотел тебя провожать, меня заставили тебе позвонить! Они все всегда врут. Да и женат ведь он. А это означает только одно – если он даже хотел меня проводить, значит, он будет потом врать своей жене. Кругом одна ложь.

За полчаса до конца рабочего дня я еще раз проверяю билеты, бумаги и командировочное удостоверение, уточняю у Ирины, куда и кому сдавать документы и, наконец, собираюсь. Уже выходя из кабинета, я неожиданно останавливаюсь в дверях и бросаю взгляд на свой стол. Появляется странное чувство, что я что-то забыла, оставила что-то такое, что то ли в этот раз должна была взять, то ли всегда беру с собой. Повинуясь этому чувству, я еще раз подхожу к столу и несколько раз выдвигаю ящики, перекладываю бумаги, в смутной надежде, что мой взгляд упадет на то, что мне нужно.

– Лена, ты чего? – это Ирина удивленно смотрит на меня, – потеряла что-нибудь?

– Да нет, вроде, просто чувство такое, что забыла что-то, – я говорю довольно неуверенно, – а что – вспомнить не могу.

– Главное – билеты, деньги и документы, – весело говорит начальница, – а остальное все пустяки. Когда уезжаешь – всегда боишься забыть что-нибудь. Не бери в голову.

– Да, конечно, – соглашаюсь я, – «главное» я проверила.

– Ну, и счастливо тебе. В четверг прямо с поезда-то не несись на работу, – Ирина усмехается, – часам к двенадцати подходи, а то и к обеду.

– Спасибо, – радостно киваю я головой, до чего ж приятно, когда начальство хорошее – понимающее, – хоть душ принять с поезда спокойно….

– Вот-вот.

Наконец я ухожу. Ухожу с чувством, что все-таки что-то я оставила. Дома это чувство меня не покидает, но я, что называется, махнув рукой – все равно уже ничего не сделаешь, даже если и забыла что, переключаюсь на сборы. Поужинав и собравшись, я какое-то время еще слоняюсь по пустой квартире, в основном оценивающе поглядывая на себя в зеркало, а потом решаю, что уже пора. Ничего страшного, если я на вокзал приеду пораньше, это лучше, чем опоздать, потому что еще неизвестно как с автобусом повезет, не на такси же потом мчаться. Я нахожу весьма веские и объективные причины, чтобы выехать пораньше, и только присаживаясь на диван – «посидеть на дорожку», признаюсь себе, что мне кажется, что к поезду должен придти Андрей, придти меня проводить. С чего это вдруг я так решила – понять невозможно, но у меня такое чувство, что он придет, и поэтому я должна быть на вокзале. В общем, я выхожу из дома довольно рано.

Пасмурный весенний день заканчивается таким же серым вечером. На улице уже довольно темно, но с автобусом мне везет, я жду его не больше пяти минут и вскоре я уже на вокзале. Посадку еще даже не объявляли, и весь народ толпится в светлом и теплом зале ожидания. И я тоже. Поставив свой пакет на широкий подоконник, я поглядываю по сторонам. Никого нет, как скажет Настя, если в целой толпе не видит нужного человека. Наконец диктор правильно-приветливым голосом сообщает, что можно занимать места согласно купленным билетам, вернее она, конечно, просто объявляет, что начинается посадка, но какая разница? – и весь народ начинает двигаться на перрон, а я остаюсь стоять около окна. Я стою и жду. Жду Андрея: он ведь не знает, какой у меня вагон, и если я сяду в поезд, то он меня наверняка не найдет. Поэтому я и стою в вокзале. Здесь меня найти легко. Быстро бежит по кругу стрелка на больших вокзальных часах, висящих над выходом прямо у меня перед глазами. Я перевожу взгляд с часов на двери и снова на часы: остается совсем немного времени до отправления поезда, а Андрея нет. А почему вдруг я решила, что он придет? Потому что мне этого хочется? И пусть я сама сказала, чтобы Андрей не приходил на вокзал, сказала твердо и однозначно. Пусть. Но если он хотел прийти, разве мои слова могли бы служить помехой? Я вздыхаю. Все правильно: «если хотел» – вот определяющие слова. Не пришел – значит, не хотел.

Радостно-ожидающее настроение сменяется досадой на собственную глупость. Десять минут до отправления поезда. Я хватаю пакет и решительно иду на перрон. Я не сержусь на мужчину, что он оказался таким недогадливым. Я удивляюсь сама себе. Ну, сколько можно? Вечно я напридумываю себе какое-то развитие событий, продумаю слова, интонации, поступки, все распишу как в театре до мельчайших подробностей, а когда в жизни все получается совсем не так, или вообще ничего не случается из моих мечтаний, я расстраиваюсь. Хорошо хоть на людей не злюсь за то, что они не сделали или не сказали именно то, что я им придумала. Ну конечно, если бы еще и на людей злилась – то это была бы не просто дурочка-мечтательница, а шизофреничка. Слава богу, до этого еще не дошло. Но если и дальше будешь фантазировать, то скоро свихнешься совсем.

Пожилая проводница, проверив мой билет, равнодушно сообщает, что у меня семнадцатое место, и отворачивается к стоящей рядом с ней проводнице соседнего вагона. А я, оглянувшись еще раз – «никого нет», прохожу в полутемный вагон. Пассажиров не очень много, боковые места почти нигде не заняты, да и так видно, что много свободных мест. Середина недели, дополнительный поезд – понятно, что народу немного. Вот и мое место. На соседней полке сидит какой-то парень, уставившись в окно.

– Добрый вечер, – вежливо говорю я.

– Добрый, – невнятно бурчит он в ответ.

Вот интересно, почему в наших вагонах при посадке свет не включают? Каждый раз я этому удивляюсь. Вот тронется поезд – врубят свет на полную мощность, и до одиннадцати он будет гореть, хотя в поезде большинство пассажиров укладываются спать сразу после десяти. И вот весь вагон спит при ярком свете. А при посадке – полумрак, даже не разглядеть попутчиков. Я снимаю куртку, укладываю свой пакет под сиденье и усаживаюсь около окна. Мне хорошо виден перрон, почти под каждым окном кто-то стоит, смешно размахивая руками, подавая непонятные знаки и пытаясь что-то сказать. Провожающие. Им, наверное, не очень уютно – на улице сыро и как-то промозгло, но почти никто не уходит. И Андрей мог бы стоять так же…. Я вздыхаю. Раз уж так хотела, чтобы он пришел, то могла бы ему об этом сказать. Чуть заметный толчок, и в вагоне ярко вспыхивает свет. Машинально я зажмуриваю глаза и откидываюсь назад, под тень опущенной верхней полки. Поехали.

– Будешь?

Я открываю глаза. Парень, мой сосед, смотрит на меня, а на столе стоят две бутылки какого-то импортного пива.

– Нет, спасибо, – еще чего не хватало!

Говорю я вслух, естественно, только первую часть фразы, ту, где «нет, спасибо».

– Может, чего покрепче? У меня есть.

Он, что, издевается надо мной? Я внимательно смотрю на попутчика: ну да, усмехается, и глаз вон как горит, наверняка уже «принял на грудь», так, кажется, это называется.

– Нет, спасибо, я ничего не хочу, – я стараюсь говорить вежливо, но твердо. Я хорошо помню, как прочитала где-то, что с пьяными лучше не спорить, не переубеждать их, не отмалчиваться, чтобы не злить, но и в разговоры долгие не вступать.

– Да я не пьян, ты не бойся, детка.

Кажется, мне достался «веселый» попутчик. И главное, больше в нашем купе, вернее, в нашем отсеке, никого нет, даже на боковых, чтобы можно было хоть переключить его внимание на кого-то другого. Ну, ничего, сейчас проводница соберет билеты, принесет белье, и я лягу спать. Переживем как-нибудь эту ночь. Всего одна ночь.

– Я ничего не боюсь, – я решаю не реагировать на «детку», как и на утверждение, что он не пьян. Решила же, что спорить не стоит. Пробормотала ответ и уставилась в окно.

– В командировку в Москву?

– Да. – Я стараюсь быть как можно лаконичнее и головы при ответе от окна не отворачиваю.

– Там уже и не видно ничего, в окне-то, – прерывает совсем недолгое молчание парень, – темень сплошная.

Я, повернув голову, слабо, чуть заметно улыбаюсь и, не проронив ни слова, снова перевожу взгляд на темное окно. Честно говоря, сначала он не показался мне таким болтливым. В темном стекле вагонного окна я вижу его отражение. Он сидит, довольно бесцеремонно уставившись на меня. Почему-то в этот раз я совсем не обольщаюсь на свой счет, хоть и выгляжу, по-моему, неплохо – джинсы и свитер придают мне уверенности. Но у меня даже мысли не мелькает, что он смотрит на меня потому, что я ему понравилась. Я уверена, что он смотрит на меня только потому, что смотреть здесь больше не на кого. И эта уверенность меня не расстраивает, а скорее наоборот, утешает. Потому что, во-первых, это не мой тип мужчины – одет в какие-то потертые джинсы, в том смысле, что не стильно потертые, а просто потертые, на лбу шрам, причем недавний, розоватый еще, после пьянки какой-нибудь, наверное, полученный, да и поведение – бесцеремонное, неинтеллигентное… нет, такие мне не нравятся, ну, а во-вторых, вполне вероятно, что сейчас, как только соберут билеты, он уйдет искать себе собутыльника или собеседника поразговорчивей и поинтересней, а я смогу спокойно лечь спать. И помечтать о том, что было бы, если бы Андрей все-таки пришел меня проводить. В мечтах же можно сделать небольшой допуск и забыть, что он женат. В общем, полчаса, ну, в крайнем случае, час, подождать и можно будет ложиться.

– Билеты, пожалуйста, – проводница устало присаживается на край полки, – постель брать будете?

– Да, конечно, – я протягиваю свой билет, – сколько за постельное?

– Семьдесят пять рублей, – женщина поворачивается к парню, – а Вы брать будете?

– Да, пожалуйста, – почему-то с усмешкой говорит парень, достает из кармана сторублевку и кладет ее на столик, – порядок есть порядок.

– Можете и не брать, – пожимает плечами проводница, – только Вы же до самой Москвы едете, устанете сидеть всю ночь.

– Да-да, – как-то отстраненно соглашается парень, – до самой Москвы.

Я тоже достаю сто рублей. Женщина привычно отсчитывает нам сдачу.

– Чай будете? – спрашивает она, задержав в руке мелочь.

– Нет, спасибо, я не буду, – поспешно говорю я. Мне не жалко пять или семь рублей на чай, просто хочется пораньше лечь.

– Спасибо, я – пиво, – смеется парень, кивнув на стоящие на столе, но так и не открытые до сих пор, бутылки. Даже странно.

Проводница, молча кивнув и положив на стол мелочь, проходит дальше.

– За постельным самим идти? – спрашивает меня сосед.

– Нет, она принесет, как только соберет билеты, – вежливо отвечаю я. Видно, давно он не ездил в поездах, если такие вопросы задает.

– Пойдем, покурим? – предлагает мне попутчик, достав из висящей за его спиной кожаной куртки, красивую пачку каких-то сигарет.

– Я не курю.

– Что ж ты такая скучная-то, а? Не пьешь, не куришь….

Ну вот, дождалась. Теперь уже мне прямо в лицо говорят, что я скучная. Мне становится ужасно обидно. И еще обиднее из-за того, что я не нахожу сразу, что ему ответить. Я просто пожимаю плечами и продолжаю смотреть в темное окно. Глаза мои наполняются слезами. Вот тоже новость. Я уже давно не плачу. Тем более по таким пустякам. Ну, подумаешь – нагрубил какой-то пьяный парень. Чего рыдать-то? В оконном отражении я вижу, как он, постояв секунду, снова усмехается и, ловко и красиво, как в кино, подбросив и поймав сигаретную пачку, уходит. Украдкой я вытираю чуть-чуть выступившую слезу. Скорей бы уж постельное белье принесли, чтобы можно было отвернуться к стенке и, придумав достойный и гордый ответ этому нахалу, уснуть. Мерный стук колес, мелькающие в темноте редкие огоньки, невнятный еле слышный шум соседей за перегородкой, постепенно успокаивают меня. Вот сейчас он вернется, и я ему скажу, что, во-первых, с какой стати он мне «тыкает» все время – мы с ним на брудершафт не пили, а во-вторых, что это не его дело, какая я – скучная или нескучная, нет, лучше я ему скажу с насмешкой, что мне его жаль, раз веселье для него – это курево и выпивка. И что интересный человек вовсе не обязательно курит, пьет и болтает, что ни попадя. И еще, что грубость никогда не украшает настоящего мужчину. Я вздыхаю: вот что нужно было сказать сразу. Посмотреть спокойным, даже высокомерным взглядом настоящей королевы, которую не задевают – просто не могут задеть – слова мелкого уличного торговца, и снисходительно произнести: «Грубость – не есть достоинство настоящего мужчины». И пусть бы краснел и смущался. Надо было. А теперь уж поздно. Что после драки кулаками-то махать? Ничего, в следующий раз обязательно скажу. И плакать не буду ни за что. И чего это вдруг на меня так подействовали его слова? Он ведь даже, если по-честному-то разбираться, и не грубил. Тон у него был веселый, немного удивленный и даже где-то сочувственный. Человек сказал правду. И что с того, что эта правда мне не нравится? Почему я расстроилась аж до слез? Я гляжу в темное стекло и пытаюсь понять, почему на меня так подействовали его слова. В чем причина? Вернее, в ком? Во мне? В нем? А может быть, в Андрее? Может быть мне обидно, что он не пришел меня проводить? Именно это меня обидело, а слова соседа – это всего лишь повод поплакать? Я прислушиваюсь к себе. Мне жаль, что никто не стоял под окном, провожая меня, конечно, но это, в данной ситуации, скорее лишь повод пожалеть, что этот нахал не видел, что меня провожает мужчина. Наверное, поостерегся бы грубить тогда. Я усмехаюсь своим мыслям. Значит, все-таки мне обидны именно его слова. Почему?

В оконном отражении я вижу, что сосед вернулся. Как интересно, я много езжу в поездах, иногда мне попадаются интересные, приятные попутчики, и мы разговариваем, как обычно в вагонах, о том, кто куда едет и какая ожидается погода в пункте назначения, иногда бывают совершенно неразговорчивые люди и я, помолчав и посмотрев в вагонное окно, быстро укладываюсь спать. По-разному бывает. Но никогда раньше я не использовала темное стекло в качестве средства наблюдения за кем-либо. А это, оказывается, довольно удобно. Вот сейчас, например, не поворачивая головы, я знаю, что парень пришел и молча стоит в проходе, облокотившись на верхние полки, и что он смотрит на меня. Оконное стекло, словно большое зеркало, отражает все до мельчайших подробностей. Парень стоит, чуть покачиваясь в такт поезда, не улыбается и не хмурится, просто смотрит, как будто задумавшись о чем-то. Наверное, решает, пойти сразу искать себе сотоварищей или дождаться, пока принесут постельное белье, за которое уплачено семьдесят пять рублей. Он стоит уже довольно давно, и молчание, которого мне так хотелось вначале и от которого я, в общем-то, никогда не испытываю дискомфорта, вдруг начинает тяготить меня. Его молчаливое «нависание» за моей спиной создает ощущение опасности, хоть я и могу контролировать любое его движение. Впрочем, он и не двигается, но мне все равно становится неуютно. Как все-таки хорошо, что я еду не в купейном вагоне! В подтверждение моим мыслям кто-то проходит по длинному проходу, попросив посторониться моего соседа и дав мне возможность повернуть голову, якобы среагировав на звук. Я оборачиваюсь и встречаюсь взглядом с парнем.