Ночь, чтобы проснуться

– Ну что, насмотрелась? – насмешливо спрашивает он, усаживаясь напротив меня.

– На что? – банально реагирую я, а ведь хотела попросить его разговаривать со мной на «Вы».

– На меня, – парень широко и снисходительно улыбается.

Что-то настораживает меня в этой улыбке. Какое-то несоответствие, то ли слов, то ли интонации, то ли взгляда. Я не успеваю разобраться, что именно, потому что вдруг понимаю, что все это время, пока я разглядывала его в «зеркале» окна, он рассматривал меня и прекрасно видел, что я наблюдаю за ним. Краска заливает мое лицо и становится трудно дышать. И я не нахожу ничего умнее, чем ответить:

– Я на Вас не смотрела.

Он смеется. И я расстраиваюсь все больше. Ну почему бы и мне ему не ответить какой-нибудь интеллигентно-изощренной грубостью, типа «было бы, на что там смотреть» или «меня пьяницы не интересуют» или еще лучше «алкоголики – не мой профиль». Не очень интеллигентно и совсем не изощренно, ну пусть бы хоть так, чем краснеть и врать как школьница.

– Н-да, – парень постукивает пальцами по столу и усмехается своей непонятной улыбкой, – я надеялся, что хоть в этом мне повезет – попутчица достанется напоследок веселая, а тут… никакого просвета.

И тут я не выдерживаю.

– А почему Вы все время мне грубите? – мой голос дрожит, а в глазах снова появляются предательские слезы. Я стараюсь дышать поглубже – слышала, что так можно заставить слезу уйти обратно в глаза. – Почему?

– А разве я грублю? – довольно искренне удивляется попутчик.

– Конечно. – Я не смотрю на него, – конечно, грубите – «тыкаете» все время, обзываетесь….

– Ну, прости, детка, я не хотел. Просто … – он замолкает на какое-то мгновение, а затем продолжает, – … так вышло.

Ни капли раскаяния, или сожаления, или искренности не слышу я в его словах. Насмешка и что-то еще. Злость, что ли, какая-то. Ну и пусть. Чего же это постельное-то так долго не несут?! Скорей бы уж закончить этот бессмысленный разговор.

– Тебя как зовут-то? – Ну совсем не может молчать этот парень. Я даже не пойму – пьян он или нет. Запаха алкоголя нет, пиво стоит нетронутое, координация движений у него не нарушена, а вот какая-то неестественная веселость и то ли нервозность, то ли взбудораженность чувствуется. Может он наркоман? Ну тогда вообще пиши пропало. Я тогда пойду к проводнику и попрошу перевести меня куда-нибудь на другое место. Вагон, слава богу, не переполнен. Только как мне это узнать? Я вспоминаю неожиданно, как однажды мы с друзьями шли куда-то, и к нам подошел молоденький парнишка. Он спросил что-то у одного из наших ребят, тот начал ему объяснять, показывая рукой в сторону. А потом сказал, что это был наркоман. Я, помнится, еще спросила, откуда, мол, ты знаешь-то? А он посмеялся, не видела, дескать, что ли, какой у него взгляд? И объяснил, что взгляд у наркомана как будто прозрачный, не фиксирующийся на предмете. Что-то вроде этого он мне тогда объяснил.

– Чего молчишь? Как звать-то тебя, детка?

– Лена. – Я говорю осторожно и стараюсь не глядеть на него – боюсь увидеть «прозрачный» взгляд.

– Даже зовешься ты как-то скучно, – парень не может скрыть своего разочарования. А меня вдруг разбирает самая настоящая злость. Ведь попросила же не грубить!

– Можно подумать ты – Пантелеймон! – я стараюсь говорить презрительно, не задумываясь ни об изощренности, ни об интеллигентности своих слов.

Парень какое-то время удивленно-весело смотрит на меня, а потом начинает хохотать.

– Белье, пожалуйста, – проводница бросает на полку два запечатанных пакета.

Ее вежливые слова нисколько не сочетаются с ее интонацией и уж тем более с ее швыряющим жестом. Я вдруг ловлю себя на мысли, что странная какая-то складывается обстановка. Я всей кожей начинаю ощущать какой-то резкий диссонанс. Странное, не явное, не кричащее, не бьющее в глаза, но от этого не менее болезненное ощущение несоответствия слов и взглядов, действий и интонаций, поступков и желаний. Противоречие между видимым и ощущаемым. Наверное, я слишком много сегодня думала о том, чего не случилось. Надо ложиться спать. Завтра будет новый день, завтра мне целый день бегать по Москве, и документы нужно отнести, и посмотреть что-нибудь хочется, и даже просто походить по городу.

– Будьте добры, достаньте мне, пожалуйста, матрац, – обращаюсь я к соседу.

– А почему Пантелеймон? – спрашивает он меня, даже не подумав встать и достать мне матрац.

– Потому что необычно. Вы же наверняка какой-нибудь обычный Коля или Сережа. Достаньте мне матрац.

– Я не Коля и не Сережа.

– Ну, Петя, Миша, Ваня – какая разница? – я так понимаю, что матрац мне придется доставать самой. Поэтому, перечисляя приходящие мне на ум мужские имена, я расстегиваю молнию на сапоге, стягиваю его и встаю, намереваясь встать на полку, чтобы попытаться дотянуться до свернутых в рулоны матрацев на третьей полке. Опережая меня, парень встает, легко снимает один рулон и бросает его на мою полку:

– На, не смеши народ, тебе все равно не достать было бы.

– Спасибо.

Я разворачиваю матрац и начинаю застилать постель. Спиной ощущаю его оценивающий взгляд, почему-то краснею, но головы не поворачиваю. Застелив простыни и надев наволочку, я присаживаюсь на край, задумавшись, идти или не идти за одеялом.

– Меня зовут Эльнар.

Я поднимаю глаза. И молчу. Молчу потому, что он оказался прав: он не Коля и не Петя, имя у него действительно необычное. И взгляд совершенно нормальный – веселый.

– Не Пантелеймон, конечно, – усмехается парень.

– А почему Эльнар? Ты, что, нерусский?

Я спрашиваю и удивляюсь себе. Нет, сам вопрос очень логичен, потому что этот Эльнар имеет совершенно европейское лицо. Мой взгляд выхватывает основные черты: волосы, конечно, темные, но не жгуче-черные, скорее темно-русые, кожа довольно светлая, и глаза светлые, то ли серые, то ли голубые, при электрическом свете трудно разглядеть. Я машинально отмечаю про себя, что парень был бы даже красивым, если бы не шрам, пересекающий левую бровь и деформирующий этим правильные черты его лица. Нет, он не восточный тип, скорее славянский. Так что вопрос логичен. А удивляет меня мое собственное поведение. Разве можно вот так спрашивать человека – русский он или нерусский? Что за национализм? И вообще, тебе-то какое дело? Но вопрос задан.

– Я-то? Русский. – Парень молчит немного, делая непонятную паузу и почему-то уставившись в темное окно, потом встряхивает головой и продолжает, как ни в чем не бывало, – родители так назвали.

– А меня назвали Леной, – почему-то говорю я. – Что ж теперь, не жить? И не знакомиться ни с кем?

Я вижу, как он вздрагивает и неопределенно хмыкает, то ли удивиться хотел, то ли рассмеяться.

– Главное, не как тебя назвали, а как ты сама себя называешь, – неожиданно серьезным голосом говорит Эльнар. Что-то смутно знакомое послышалось мне в его интонации. Я вспомнила почти сразу. Ксения вчера мне сказала почти то же самое – главное, не кому-то понравиться, а самой себе. Конечно, ей легче: у нее имя редкое, звучное. Когда она произносит «Ксения», вспоминается что-то дворянское, подзабыто-трогательное. «Балы, красавицы, лакеи, юнкера…».

– Сменить имя? – я качаю головой. – Но мне нравится мое.

– У тебя красивое имя, – голос у парня становится каким-то другим, я не могу объяснить, что именно поменялось, но в нем вместо насмешки и снисходительности появляется какая-то заинтересованность, даже можно сказать какой-то азарт, что ли. Так бывает, когда человек решает интересную задачу или головоломку.

– Красиво имя, – размеренно повторяет он, – Лена. Это же Елена. Да?

Я молча киваю головой.

– Абсолютно у всех еще со школьной скамьи, с пятого или там какого класса, ну, когда историю древнего мира проходят, имя Елена ассоциируется с Еленой Прекрасной. – Эльнар снова усмехается, и пожимает плечами, – ты вполне симпатичная, и если перед ответом на банальный вопрос «как Вас зовут?» выдержать легкую паузу, а потом, чуть улыбнувшись уверенной улыбкой, произнести с достоинством «Елена», – Эльнар довольно смеется, как будто решил свою интересную головоломку, – то, поверь, детка, любой мужчина вслух или про себя, но обязательно дополнит «Прекрасная». И посмотрит на тебя совсем другими глазами.

Неожиданно я тоже смеюсь. У меня двойственное чувство, с одной стороны, он вроде как учит меня жизни, выставляя меня не слишком умной, дескать, даже имя свое правильно назвать, и то не может. А с другой стороны, его слова кажутся такими простыми и такими правильными, что спорить с ним трудно. И обижаться совершенно не на что. Хорошо бы еще научиться смотреть уверенным взглядом и выдерживать «легкую паузу».

– Я постараюсь научиться, – звучит, пожалуй, не очень остроумно, ну а что я еще могу ему сказать?

Почему-то в ответ разговорчивый Эльнар промолчал. Ну и ладно. Пойду я все-таки схожу за одеялом. Сейчас в вагоне вроде тепло, даже жарковато, можно сказать, но опыт показывает, что уже посреди ночи будет прохладно, а к утру так и вообще замерзнуть можно будет. Так что лучше запастись одеялом. Я встаю.

– Ты куда?

Странный вопрос, произнесенный настороженно-грубоватым тоном, меня удивляет. Что это за контроль такой? Я что, отпрашиваться должна? Как в первом классе? «Можно мне выйти в туалет?»

– За одеялом. – Вот почему я не могу никогда поставить никого на место? Почему я послушно отвечаю на такие дурацкие вопросы? Почему я не могу, дернув плечом, спросить, дескать, а тебе какое дело?

– Ладно, иди.

Я иду по длинному вагонному проходу и… улыбаюсь. Мне смешно, что я такая трусиха. Я ведь всегда знаю, что нужно ответить, и, в общем-то, довольно быстро придумываю ответную фразу, пусть она не всегда остроумна или изящна, но мнение мое отражает верно, но я никогда этих ответных фраз не произношу. Всего-то и делов – задержаться на доли секунды с ответом, чтобы ответ этот всплыл в голове, сформулировался, и выплескивай его. А пауза в доли секунды придаст этому ответу значимость. Все вроде ясно. Делай! Ан нет, я отвечаю сразу, отвечаю послушно, неумно и робко, или не отвечаю вовсе, принимая как должное «руководящие указания» или проглатывая обидные намеки. Почему я такая? Безответная, как корова. Не заметили – ну и ладно, гладят – стою, хлестнули – пошла. Образ коровы мне, конечно, не нравится. Но я все равно старательно улыбаюсь, хоть и настроение у меня просто ниже плинтуса. Так тебе и надо, раз не умеешь отбиваться. Получив у проводницы разрешение взять одеяло, я стаскиваю его с полки и на секунду задумываюсь, может и соседу прихватить? Ну, уж нет, это мужчина должен приносить одеяла, доставать матрац, ухаживать, одним словом, а не женщина, нужно будет – сам сходит и принесет, тем более такой грубиян. Обойдется. И я двигаюсь в обратный путь. Странный этот Эльнар. Вроде, как только что разговаривал со мной по человечески, заинтересованно, даже, можно сказать, по-приятельски, и тут же снова грубит. Странный.

Вернувшись на свое место, я для начала попросту укладываю одеяло под подушку, чтобы ночью можно было легко его достать и укрыться, если замерзну. Потом, положив опять-таки под подушку свою сумочку, начинаю расстегивать сапоги.

– Ты, что, спать собралась, что ли? – Эльнар сидит, опершись спиной на стенку, и крутит в руках сигаретную пачку.

– Да, надо ложиться, одиннадцатый час уже. – Я стараюсь говорить спокойно и вежливо. Пусть я корова, но корова вежливая, вполне интеллигентная такая корова, правильная.

– «Уже»? Всего! Всего только начало одиннадцатого, – Эльнар смотрит на меня почти с презрением, – пойдем, покурим лучше.

– Я не курю.

Я снимаю сапоги и забираюсь на полку с ногами. Хорошо, что джинсы у меня стрейнч, тянутся хорошо, так что, в крайнем случае, можно их и не снимать. Вообще-то я всегда брюки снимаю в поезде, оставаясь в колготках, так удобнее спать, и махры от белья не так пристают, но при Эльнаре мне как-то неудобно. Уж больно пристально следит он за каждым моим движением, так что мне не хочется возиться с джинсами даже под простыней, как я обычно делаю. Впрочем, уляжется же и он когда-нибудь, тогда можно будет и джинсы стянуть.

– Да я помню, что ты не куришь, – Эльнар поднимается, – ладно, я быстро, только ты не спи.

– Почему? – я сижу на полке, подтянув колени почти к подбородку и обняв их руками, это моя любимая поза.

– Поговорим. – Интонация у него, прямо скажем, издевательская. Уж не знаю, что он имел в виду под своим «поговорим», но я не собираюсь ему подыгрывать. И отвечать не буду. Просто, когда он уйдет, лягу и отвернусь к стенке, и сделаю вид, что сплю.

– Я быстро, – Эльнар чуть наклоняется ко мне и покачивает головой, – не спи.

– Угу, – довольно неопределенно бурчу я в ответ.

Эльнар уходит. Как же, не буду спать ни за что. Ждать тебя буду, пока ты придешь и снова начнешь грубить. Все это я вслух, конечно, не произношу, но мысленно звучит просто здорово: в меру издевательски, в меру уверенно, в меру воспитательно. Я с наслаждением вытягиваюсь на своей полке, укрывшись простыней. Можно, конечно, и сейчас джинсы снять, пока попутчика нет, но почему-то не хочется двигаться. Стучат колеса, чуть покачивается вагон, за окном темно. На боковых полках никого нет, это хорошо, тихо. В соседнем купе тоже, похоже, улеглись, потому что и там тихо. И вообще, по проходу никто уже не ходит. И пусть еще горит свет, но вагон уже засыпает. Мои глаза тоже закрываются, мысли начинают немного путаться. Андрей не пришел на вокзал, но это ничего, может, он и хотел прийти, но я же сказала «не приходи». А имя у меня и в самом деле красивое. Елена. Эльнар произнес его как-то очень необычно. И нежно и торжественно одновременно. Странный парень. Интересно, сколько ему лет? Я поворачиваюсь к стене. Лет тридцать, наверное, почти ровесник. Впрочем, мне уже за тридцать. Только бы никто не сел на боковые или наши верхние места где-нибудь посреди ночи. Хорошо бы поспать ночь спокойно….

– Эй, детка, я же сказал – не спать! – Эльнар произносит эти слова не очень громко, даже немного приглушенно, видимо, все-таки какие-то представления о приличиях у него остались: не орет на весь вагон. Вот и чудненько. Я не шевелюсь. Я сплю.

– Даже не думай притворяться – заснуть за полторы минуты невозможно, – да, поторопилась я с выводами насчет приличий, сглазила. Мой попутчик не просто произносит эти слова, он еще сильно и бесцеремонно трясет меня за плечо, – повернись, детка, спать я тебе не дам все равно.

– Эльнар, – я впервые называю его по имени и, странное дело, мне это почему-то даже приятно, – я хочу спать. У меня завтра будет трудный, напряженный день, мне нужно очень много успеть, завтра будет….

– Не будет.

Я замолкаю, удивленно глядя на него.

– Не будет завтра у тебя дня.

– В каком смысле?

– Ты только представь, что сегодня последняя ночь в твоей жизни, – Эльнар присаживается на полку рядом со мной, и я, инстинктивно подтягивая колени, непроизвольно сажусь, – последняя ночь – неужели ты ее проспишь?

– Чего это вдруг она последняя? – пожимаю я плечами, – с какой стати?

– Да мало ли чего, – парень смотрит на меня, странно усмехаясь, – авария, катастрофа, метеорит упадет….

– Землетрясение, цунами, инопланетяне, – продолжаю я, – не смешно, извините. Так вообще можно считать каждый день последним.

– Так и нужно считать. Нужно. – Странный парень, серьезен настолько, что появляется ощущение, что он и в самом деле так думает.

– Ага, – я подчеркнуто неинтеллигентна, – и не спать вообще.

Я даже говорю не «вообще», а «вааще». Что это на меня нашло? Я разговариваю так, как будто веду разговор сама с собой. Как-то очень легко, свободно и не жалею ни об одном своем слове.

– Лучше бы, конечно, не спать, – соглашается сосед, – но это нереально.

– Вот именно, – я снова пытаюсь лечь, – поэтому, давайте укладываться.

– Совсем не спать нереально, но одну ночь, особенно, если ты точно знаешь, что она последняя….

В этот момент гаснет свет. Что-то мистическое было в этом, как он неожиданно погас, причем именно на этих словах – «она последняя», но я не желаю поддаваться мимолетному смущению – подумаешь, значит просто уже одиннадцать часов – и продолжаю, как ни в чем не бывало:

– Так это если точно знаешь, – легкий холодок все-таки пробегает по спине и плечам, и я чуть растираю плечи руками, – но это, слава богу, нам знать не дано.

Неожиданно Эльнар берет меня пальцами за подбородок и заглядывает мне в глаза. Я впервые смотрю ему прямо в глаза и от того, что я в них вижу, я теряюсь. Тоска. В полумраке вагона, в слабом отблеске какого-то отраженного света, я отчетливо вижу выражение его глаз. Тоска. Глубоко запрятанная, наверное, даже неосознаваемая. Я так ошеломлена, что даже не пытаюсь вырваться из его пальцев, сжимающих мой подбородок. А он неожиданно говорит, все так же странно усмехаясь:

– Играть, так играть. Вдвоем даже интереснее.

Он отпускает меня и откидывается к стене, но с моей полки не уходит, по-прежнему заставляя меня сидеть с поджатыми ногами. Впрочем, мне достаточно удобно пока. Еще бы понять, о чем это он говорит.

– Я хотел просто напиться и просто потрахаться с кем-нибудь, все равно с кем. Мне на все наплевать. – Его грубость коробит меня, но я молчу, потому что у меня ощущение, что он говорит сейчас не со мной, кроме того, я краснею от его неприличных намеков и если сейчас скажу что-нибудь, то он заметит, что я покраснела, и скажет еще что-нибудь обидное, а так, может, и не заметит. Хорошо, что все-таки темно.

– Но просто почему-то не получается, но, может, и правда так будет поинтересней, – голос у него злой, совсем не совпадающий со словами про интерес и с выражением жуткой тоски в глазах. Парень поворачивается ко мне. Его глаза лихорадочно блестят, а губы улыбаются неприятной, кривой улыбкой.

– Знаешь, детка, сейчас я тебе кое-что покажу.

Я молчу, словно загипнотизированная его взглядом. Почему-то мне становится страшно. А он продолжает:

– Только ты должна дать мне слово, что не закричишь.

Чего я боюсь? Мы не в купе, дверей нет, кругом люди. Оружия у него в руках нет. Чего я боюсь?

– Смотря, что ты покажешь. Вдруг у тебя в сумке труп? – я пытаюсь пошутить, чтобы унять начинающие дрожать колени, – я не хочу смотреть на труп. И буду сопротивляться.

Он усмехается и быстро выглядывает в проход. Потом встает, приподнимает крышку своей полки и поворачивается ко мне:

– Вставай.

Мне не видно, что там, в отделении для сумок под его полкой, но его взгляд мне не нравится, и я пытаюсь отшутиться:

– Может, лучше не надо? Можно я просто буду спать? А то плохой сон потом приснится….

– Вставай, – Эльнар резко хватает меня за плечо и рывком заставляет подняться. Я возмущенно гляжу на него и начинаю тяжело дышать – верный признак, что сейчас я могу начать кричать или плакать – как он смеет так обращаться со мной?! Но ни того, ни другого я не успеваю. Потому что Эльнар крепко зажимает мне рот рукой и почти силой наклоняет меня к открытой полке. Свободной рукой он расстегивает молнию на стоящей там сумке и… хорошо, что он зажал мне рот, а то я бы точно заорала. Не вскрикнула, не всхлипнула, а именно заорала. Потому что в сумке была бомба. Я понимаю это с первого взгляда, потому что все время смотрю новости. И боевики люблю. Хорошие боевики, качественные, правдоподобные.

– Если будешь кричать, я взорву ее прямо сейчас, – тихо говорит мне на ухо Эльнар, – и все.

Меня начинает трясти. Я смотрю на своего попутчика, и дрожь сотрясает мое тело, как будто я бьюсь в конвульсиях. Она бьет меня все сильнее и сильнее, голова трясется из стороны в сторону, ноги подгибаются, и мне совершенно нечем дышать. Я задыхаюсь и пытаюсь вырваться из рук парня. Еще мгновение, и я просто задохнусь. Легкая пощечина неожиданно открывает путь воздуху в мои легкие, словно выбив какую-то невидимую пробку из моего горла, а крепкие руки, быстро прижавшие мою голову к мужской груди, не показались ни грубыми, ни страшными. Это странное чувство – стоять, уткнувшись в мужской свитер, и думать о том, что так дышать намного легче. Легче не видеть ничего вокруг, ни страшную сумку, начиненную смертью, ни лицо человека, принесшего эту смерть в вагон. Террорист. Я вздрагиваю и сильно отталкиваюсь руками от мужской груди. Эльнар, видимо от неожиданности, выпускает меня, но тут же хватает снова, теперь уже за плечи. Он смотрит мне прямо в глаза и ничего не говорит, но я понимаю его взгляд – одно слово и мы взлетим на воздух. «И все». И я молчу. Молчу и смотрю, снова словно загипнотизированная его серыми глазами. Да, серыми. Мне видно это хорошо, потому что его лицо рядом. Он выше меня, но, склонившись надо мной как будто специально, чтобы наши глаза были на одном уровне и совсем-совсем рядом, он напряженно смотрит в мои глаза. Потом осторожно целует меня в лоб и, не отпуская моих плеч, усаживает на полку. Я слушаюсь его, словно кукла или больная, обессилевшая, измученная… корова. Да, корова, которую ведут на бойню. Откуда-то из глубины почти помутившегося рассудка яростно всплывает, карабкаясь изо всех сил, отчаянная надежда – а может, это не для этого поезда? Может, это не для нашего вагона? Может, это не для нас? Может, это не для меня?