Простые слова

Глава 21. Беспокойная темнота

Марьяна. 

Редкие проблески сознания, окутанные страхом и болью, настолько скоротечны, что не успеваю за них зацепиться.

Голоса. Глухие и громкие, долгожданные и мерзкие – всё в кучу. От одних липкая тьма вмиг становится нежной и мягкой, как пуховая перина. Другие миллиардом острых иголок впиваются в кожу.

Меня трясёт. Нет, не от холода и уже не от страха. Просто чудится, что меня постоянно куда-то несут. Въедливый запах туалетной воды наконец сменяется ароматом прелой листвы. Затхлый воздух чужой спальни – порывистым сентябрьским ветром. Щеки́ то и дело касается чьё-то тёплое дыхание, немного робкое и осторожное. А бойкое биение чужого сердца под ухом и уютное тепло успокаивают, безмолвно обещая, что всё будет хорошо.

 Я слышу шёпот, но никак не разберу слов. Такие простые и нужные, они заглушаются шумом двигателя и писком домофона. Упрямо пытаюсь очнуться, но сознание вновь и вновь убегает прочь.

Я просыпаюсь под утро, когда тонкий, прозрачно-золотистый лучик, игриво заглянувший в комнату, без стеснения разгоняет мою тьму. Но вместе со светом возвращается страх. Калейдоскоп поганых воспоминаний кружит голову: рожа Булатова, моё запоздалое осознание собственного идиотизма, бессмысленные мольбы о помощи, грубость жилистых рук и хлёсткие удары оскорблений.

Я так хотела сбежать! Но с каждой минутой становилась слабее.

До дрожи в пальцах боялась потерять себя! Но видимо, потеряла.

С ужасом приходит понимание, что всё ещё лежу в кровати. Тело ломит, а чугунная тяжесть тисками сдавливает голову. Неужели Булатов добился своего, воспользовавшись моей уязвимостью?

Проклинаю этот никчёмный солнечный свет и что есть силы закрываю глаза. Лучше тьма, чем позорная реальность. Дура! Какая же я, чёрт побери, дура!

Запоздалые слёзы умывают лицо, серной кислотой разъедая кожу. Мысли застревают в паутине жалости к само́й себе. А ещё долбанный страх, разрастается до размеров Вселенной, и без остатка подчиняет своей власти. Но вот незадача: притянутая за уши чернота лишь сильней распаляет мою горечь.

Я снова впускаю в свою темноту пугливый лучик света. Мы с ним похожи: оба одиноки, оба не отличаемся смелостью, мечтаем заменить кому-то солнце, но вечно сбиваемся с пути, натыкаясь на мрачные закоулки жизни. Я больше так не хочу!

Тянусь к лицу, чтобы смахнуть с него тихие слёзы, и уговариваю себя встать, но чувствую, как лёгкая оторопь сковывает тело. Изумлённо зависаю взглядом на рукаве толстовки, что бережно согревала меня всё это время. Её чёрная, плотная ткань мгновенно пробуждает новую порцию воспоминаний: мне видится Сава, но не один. С ним рядом Смирнова. Похожая толстовка, тяжёлый взгляд и ласковый шёпот на ушко. Не мне.

Становится наплевать на слёзы: какой смысл их прятать, если рыдает душа. Яро кусаю костяшку указательного пальца и чувствую, как безудержная ревность с новой силой холодит сердце. Вот, наверно, Ветров посмеётся, узнав, сколько глупостей я совершила из-за него. Впрочем, ему всё равно, правда?

Дабы отвлечься, пересчитываю на подвесном потолке светильники. Маленькие, круглые, они один в один как у нас дома. Точнее, как в комнате Ветрова.

 Проклятие! Я снова думаю о нём. Вспоминаю, как сама отдала Саву Смирновой. Это она сейчас целует его и шепчет глупости, игриво обводит узоры на шее и крепко держит за руку. Не стесняется. Не стыдится. Просто ловит каждое мгновение рядом и наслаждается счастьем. Моим счастьем!

Зажмурившись, мотаю головой. Как больно! Как невыносимо горько плачет душа. Столько ошибок! Столько несказанных слов! А теперь слишком поздно. Теперь Ветрову впору обходить меня стороной и тыкать пальцем. Спасибо Булатову – навсегда втоптал моё имя в грязь.

Задыхаясь от слёз, пытаюсь сесть. Наплевать на гудящие мышцы – боль от разбитого сердца в разы мощнее. Поджимаю колени к груди и, неистово обняв их руками, открываю глаза. Сквозь дымку спутанного сознания не сразу понимаю, где нахожусь.

Я дома! В комнате Ветрова. И эта чёрная толстовка на мне – его. Сам же Сава сидит на полу и, навалившись на кровать, спит. Крепко. Безмятежно. Как верный пёс в ногах хозяина.

Ничего не понимаю. Как? Почему? Зачем? Но будить парня, чтобы потешить своё любопытство, не спешу. Боюсь, что проснувшись, он снова станет далёким и чужим. Пусть сонный, но хотя бы на несколько минут только мой.

 Смотрю на него, затаив дыхание, и никак не могу понять, почему раньше не видела Саву таким: особенным, необычайно красивым, мужественным, сильным. Кончики пальцев горят огнём от желания притронуться к его щеке, вновь ощутить тепло терпкой кожи, неспешно прогуляться по запутанному лабиринту тату, провести по жёстким, непослушным волосам и с силой сжать их, притянув Ветрова к себе ближе, чтобы, вконец обезумев, прильнуть губами к его губам. Нежным. Жадным. Ненасытным. Наполнить лёгкие его запахом и навсегда сохранить в памяти его вкус.

Я снова кусаю пальцы. Пытаюсь очнуться от морока своих желаний. Прийти в себя. Но всё зря! Как наркоман, зависимый от дозы, я тянусь дрожащей ладонью к лицу Савы. И едва не мурлычу, стоит робким пальцам коснуться колючей кожи. Я так хочу растянуть этот миг на годы, но так не вовремя подобравшийся к горлу комок слёз опускает на землю: я опоздала, сама подтолкнула Саву другой. И как по закону подлости, именно сейчас понимаю, что влюбилась в Ветрова. Безнадёжно. Отчаянно. Навсегда.

Отнимаю ладонь от его лица и подношу к губам – это всё, что мне осталось.

– Верни руку на место! – не открывая глаз, бормочет Сава.

 Съёживаюсь. Не знаю, что думать, а потому молчу.

– Свиридова! – тянет Ветров. – Начала меня благодарить – не останавливайся!

– Благодарить? Я? Тебя? – бормочу пересохшими губами и забираюсь к изголовью кровати. Мало мне позора! Ещё и Ветров застал на месте преступления.

– Ну если это было по любви, я не против, – окончательно проснувшись, Сава стреляет лукавым взглядом и, разминая шею, садится поудобнее.

– Почему я в твоей комнате? – наигранно пропускаю мимо ушей язвительное замечание Ветрова.

– В спальне у Осина было уютнее? – ухмыляется разбитой губой Сава.

– Нет. Конечно, нет! – вспыхнув, хочу все-все объяснить, но заметив на лице парня следы недавней драки, теряюсь.

– Почему я в твоей толстовке? – выдыхаю первое, что приходит на ум.

– Нужно было оставить тебя голой? – этот гад снова потешается, а потом тормошит и без того лохматые волосы на голове.

– Голой? – сиплю испуганно, не сводя глаз с разбитых в кровь рук Ветрова.

– Ты ничего не помнишь, да?

– Всё как в тумане, – пожимаю плечами и, набравшись смелости, подползаю ближе. – Это Булатов тебя? Да?

Позабыв про Злату, снова тянусь к Саве. Скольжу пальцами по его ссадинам на ладони, а сама не моргая смотрю на мальчишеские губы, точнее, на запёкшуюся кровь в уголке.

– Скорее, я его, – как-то глухо, почти неслышно отвечает Ветров.

– Ну и видок у тебя! – качаю головой, позволяя себе улыбнуться.

– У тебя не лучше! – усмехается Ветров. Правда, улыбка моментально слетает с его губ, а взгляд наполняется жалостью.

– Болит? – он кивает в мою сторону, подозрительно рассматривая моё лицо. – Прости, я сразу не додумался приложить что-нибудь холодное.

– Это не поможет, – не знаю, о чём говорит Ветров, но единственное, что сейчас болит у меня – это чёртово сердце, безответно влюблённое в парня напротив. – Говорят, разбитое сердце со временем заживает само.

– Нана, ты серьёзно? – Сава, как оголтелый,  вскакивает на ноги. – После всего, что этот урод пытался с тобой сделать, ты продолжаешь страдать по нему?

– Пытался?

– Сожалеешь, что я вмешался? Нужно было позволить ублюдку изнасиловать тебя?

– Нет!

– Тогда какого лешего ты печёшься за этого придурка. Так сильно любишь его?

– Булатова? Ты смеёшься? Конечно, нет! Наши отношения – фарс, построенный на угрозах и шантаже. И вообще, когда я говорила про сердце, то имела в виду тебя и Злату. Мне было больно видеть вас вместе, – потупив взор, пытаюсь оправдаться. – Ты не подумай, я очень рада за вас. Да и ты молодец, что сумел разглядеть в Смирновой свою половинку. Всё правильно. Она красивая, добрая, верная, интересная…

– У неё есть один громадный недостаток, – перебивает Ветров и в два шага преодолевает расстояние до кровати. – Она не ты!

От близости парня бросает в жар. Под его тяжёлым взглядом плавятся нервы.

– И что это значит, Ветров? – теряюсь в догадках. До зубного скрежета хочу верить, что Сава выбрал меня. Но сомнения не отступают.

– Кто тебе внушил эту ерунду, Нана? Нет никакой Смирновой и никогда не было, – обжигает дыханием Ветров, и я ему верю. – Только ты. Всегда ты.

Рваное биение сердца оглушает. Признание эхом отдаётся в ушах и кажется нереальным. Забывая дышать, взволнованно шепчу «Прости» и непослушными пальцами снова тянусь к любимым чертам. И пока Сава прожигает взглядом во мне дыру, робко спускаюсь от заострённых скул к линии подбородка.

– За всё прости!

– И ты меня, Нана!

Сава перехватывает мою ладонь своей и сильно сжимает. Лбом упирается в мой. Мягко. Почти невесомо. Что-то шепчет, пытается объяснить, но думать о словах получается в последнюю очередь.

«Поцелуй меня, Ветер!» – вертится на языке, предательскими мурашками разбегаясь по телу, но смелости озвучить просьбу вслух не хватает. А Сава никуда спешит. Мучит меня. Играет. Позволяет своим рукам скользить по моим волосам, касаться плеч, горячему дыханию – щекотать кожу. Растворяюсь в неземных ощущениях и ненасытной кошкой прижимаюсь ближе, пока дверь в комнату Ветрова с ноги не открывает отец.

– Сава! Подъём! – басит он, не сразу замечая меня в объятиях парня.

В домашней одежде, небритый, взъерошенный, натянув на заспанное лицо недовольную физиономию, папа не скрывает своего раздражения. Видно, что-то случилось, раз он не поленился подняться на второй этаж в столь ранний час. Мне бы отпрыгнуть от Ветрова, спрятаться с глаз долой, но я больше не хочу стыдиться своих чувств, а потому сильнее цепляюсь за Саву и жду, когда нас разоблачат.

– К нам полиция по твою душу пожаловала! Ничего не хочешь объяснить, парень? – выбивает почву из-под ног отец и наконец обнаруживает в объятиях Ветрова меня. – Дочка?

В глазах отца испуг, и что-то мне подсказывает, тема незваных гостей сейчас волнует его куда меньше, чем наши с Савой переплетённые ладони.

Ветров обречённо выдыхает и, прикрыв глаза, улыбается своим каким-то мыслям. Смотрю на него, не переставая касаться напряжённых рук. Плевать, что подумает папа. Сейчас меня беспокоит только мой Ветер.

– Всё нормально, – тихо успокаивает меня парень и, чмокнув в лоб, решительно отстраняется. – Виноват – отвечу! – уже громче и явно не мне, чеканит он.

– В чём ты виноват? – мотаю головой, не желая отпускать от себя Саву дальше, чем на метр.

– Что здесь происходит? – по слогам, чтобы до нас с Ветровым дошло, произносит  отец, продолжая ошарашенно смотреть в одну точку – на меня.

– Я всё объясню! – берёт на себя удар Сава, смело приближаясь к его шокированной персоне, застывшей на пороге. Но отец абсолютно никак не реагирует на парня, продолжая безотрывно рассматривать меня.

– Что с твоим лицом, дочь?

Кажется, или слова даются ему с трудом?

– С моим? – слепота отца смешит. Неужели он не видит, что лицо Ветрова куда более в плачевном состоянии. – Подумаешь, тушь потекла. Вон, у Савы вся губа…

– Марьяна! – свирепым ураганом сносит с ног. – Кто это сделал?

– Нана ничего не помнит, – вмешивается Ветров, отчаянно выискивая момент всё рассказать. Вот только папе ни до кого нет дела.

Наверно, я впервые вижу отца таким потерянным и беспомощным. Срываюсь с места и спешу к нему. Хочу обнять, попросить защиты для Савы и, наверно, извиниться, но замираю в полушаге от него, задыхаясь под тяжестью испуганного взгляда. Не моргая, папа смотрит на меня, будто видит впервые в жизни. Не слушает Ветрова, позабыл про полицию – просто смотрит. А потом протягивает ладонь к моей щеке. Отчего-то его прикосновения отзываются едкими пощипываниями, словно по коже прошлись грубой мочалкой.

– Ай, – невольно вырывается тонкий стон.

– Сава, – не прекращая разглядывать меня, надтреснутым и тихим голосом отец  обращается к Ветрову. – Что именно не помнит моя дочь?

– Не переживайте. То, что вы видите, – самое страшное.

– Не переживать? – вновь взрывается отец, резко убрав ладонь с моего лица. – Марьяну избили, а ты предлагаешь не переживать?

Ветров хмыкает, но вовремя прикусывает язык.

Я же понимаю, что должна заступиться за Саву, но сама пребываю в растерянности.

– Избили? Меня? Кто? Булатов? – хватаюсь за лицо и, правда, прикосновения отзываются жгучей болью. Разворачиваюсь на пятках и бегу к зеркальной двери шкафа-купе, чтобы оценить размер бедствия.

– Игорь Александрович, можем мы  с вами поговорить наедине? – настойчиво требует Ветров, пока я схожу с ума от алеющих ссадин на своей щеке. – Хватит с Марьяны потрясений. Я всё объясню. Если сочтёте нужным сдать меня полиции – дело ваше.

– Я тоже имею право знать! – дрожащим голосом вставляю свои пять копеек, продолжая ужасаться отражению в зеркале. И почему Сава сразу мне не сказал, что всё настолько плохо?

– Пошли! – громыхает отец, хватая Ветрова под локоть. – А ты, Марьяна, сидишь здесь. Поняла?

– Но, папа! – семеню за ними, хотя и знаю, что слово отца  – закон.

– Никаких «но»! – хлопает дверью перед моим носом старик, оставляя и дальше изнывать в неизвестности. Неужели отцу невдомёк, что

сидеть без дела и изводить себя догадками – выше моих сил.

Нет, первые минут пять пролетают незаметно, пока любуюсь отвратительными отметинами на своей щеке. Вкупе с зарёванным лицом и спутанными волосами  они создают  яркий  образ жертвы насилия. Единственное, что хоть как-то не даёт упасть духом – чёрная толстовка, доходящая длиной почти до колен. Пропитанная Ветровым, она согревает и дарит надежду, что всё образуется.

Ветров… От мыслей о нём голова идёт кру́гом. Раз сто подбегаю к двери с  безумным намерением нарушить волю отца, чтобы быть рядом с Савой. Но ровно столько же отхожу назад: боюсь, что своим появлением только усугублю положение парня.

Позабыв про маникюр, раздражённо грызу ногти и неприкаянно хожу из угла в угол. А потом всё же сдаюсь.

На цыпочках, вымеряя каждый шаг, крадусь к лестнице и жадно прислушиваюсь к едва различимым голосам из гостиной.

– Свидетели утверждают, что удары вы наносили с особой жестокостью, – чужой скрипучий голос пропитан безразличием и скукой. – И даже, когда вас просили остановиться, вы продолжали бить потерпевшего, пока тот не перестал подавать признаков жизни.

– Неправда, – волнение Савы передаётся и мне. – Булатов был в сознании, когда я ушёл.

– Савелий! – а вот и папа. Как всегда, жёсткий и строгий. – Мой сын отвечать на ваши вопросы будет только в присутствии адвоката.

Впервые его суровый нрав  приходится мне по душе, а брошенное, как в порядке вещей, слово «сын» и вовсе вызывает улыбку.

– Не хотите с нами по-хорошему, – гнусавит очередной страж порядка. – Значит, гражданин Ветров, проедет с нами. Адвоката в отделение присылайте.

– Какое ещё отделение? Что вы меня за дурака держите! – повышает голос папа. – Савелий несовершеннолетний!

– И что? Вот постановление, ознакомьтесь, – усмехается первый полицейский и шуршит бумагами. – Сколько у тебя приводов в полицию было, а, парень? По тебе давно колония плачет. А за то, что сына губернатора на больничную койку уложил, никаких поблажек не жди. Считай, собственноручно подписал себе приговор.

– Ах, вот оно, откуда руки растут! – голос отца эхом отдаётся от стен. – Ну так, на пару с сыночком губернатора и сядет.  Или думаете, я спущу этому уроду с рук попытку изнасилования моей дочери?

– Какого ещё изнасилования? – говорит в нос один из полицейских.

– Где доказательства? – пренебрежительно усмехается другой.

– Будут вам доказательства! –  вздрагиваю от отцовского баса. – За это не переживайте! Лучше Алексея Михайловича предупредите, что если на тормозах побои своего щенка не спустит, то жизнь парню сильно подпортит, как и свою репутацию – не отмоется!

– Если у вас есть что предъявить пострадавшему, пожалуйста, пишите заявление – разберёмся. А пока это просто слова, гражданин Ветров отправится с нами.

– Савелий, сядь обратно! – командует папа, а я мысленно умоляю Ветрова не перечить. Хватит, показал уже свой характер! – Я повторяю: мой сын не покинет стен этого дома. И ваши писульки мне по барабану.

– Это не проблема, Игорь Александрович, – нахальный смешок слетает с губ полицейского. – Мы и вас заберём. За воспрепятствование следствию. Статья 294…

– Ты мне, что ли, угрожать вздумал? – вскипает папа. – Ну давай, попробуй – забери!

Не знаю, что там происходит, но помимо ругани слышу какой-то грохот.

– Не надо, Игорь Александрович, пожалуйста, – вступается за отца Сава. – Мне не впервой. Всё нормально. А вы здесь Нане нужнее.

– Парень дело говорит, – скрипит гнусавый голос. – Поехали, Ветров.

– Нет! Постойте! – верещу не своим голосом и ватными ногами перебираю ступени. – Я была там. Я свидетель!

– Марьяна! – сквозь зубы рычит отец. – Я тебе что велел?

– Папа, – вместо слов выходит неразборчивый писк. – Сава ни в чём не виноват.

Меня колотит, когда возле прихожей замечаю Ветрова, понуро опустившего голову. В окружении двух здоровенных лбов в форме Сава кажется безмерно одиноким и беззащитным. Как и отец. Тот тоже выглядит потерянным и беспомощным. Зато уверенные в своей правоте невменяемые рожи полицейских полны решимости арестовать ни в чём не повинного парня. И даже мой внешний вид не трогает их душ. Впрочем, я не уверена, что они у них есть.

– Я знаю, милая! – запустив пятерню в поредевшие и местами поседевшие волосы, отец подходит ближе и прижимает меня к себе.

– Сава просто за меня заступился, – чёрт, как же сложно кричать в пустоту. – Если бы не он…

Нервное напряжение даёт о себе знать ручьями горьких слёз, бесцеремонно стекающим по щекам. Я так хочу помочь, но по равнодушным глазам церберов вижу, что бесполезно.

– Тише, дочь, тише! – отец размашисто водит широкой ладонью по моей спине. И если поначалу мне кажется, что он пытается меня успокоить, то уже в скором времени понимаю: нет! Таким образом  папа просто  удерживает меня на месте. Чувствует, как я рвусь к Ветрову, и не даёт сделать ни шагу.

– Свою версию, гражданочка, будете озвучивать, когда вас об этом попросят, – самодовольно хмыкает один из незнакомцев, попутно хлопая Саву по плечу. – Ветров, живее одевайся, а то босиком побежишь!

– Папа, сделай что-нибудь! – только сейчас понимаю, что спустилась зря: вместо того, чтобы биться за Саву, теперь отец защищает меня.

– Не волнуйся, Нана! – на мгновение повернувшись ко мне, просит Ветров. – В отделении во всём разберутся, вот увидишь.

 В любимых глазах не замечаю страха, лишь лёгкое беспокойство. Мне бы его уверенность! Чувствую себя виноватой и совершенно бесполезной: что бы я сейчас ни сказала – всё мимо. Меня не послушают. Не услышат. Саву всё равно заберут.

– Я люблю тебя, – шепчу, глотая слёзы, и продолжаю тонуть в бездне его отчаянных глаз. В эту секунду, разделяющую нашу жизнь на «до» и «после», это единственное, что имеет для меня значение.

– И я тебя, Нана,  – улыбается краешком разбитой губы Сава. – Очень.

– Ветров! Живее! – как бездомного щенка, блюститель порядка хватает парня за шиворот и выталкивает из квартиры.

– Папа! – истошный визг срывается в неразборчивый хрип, а истерика накрывает меня с головой. – Сделай что-нибудь, папа!

Смутно помню, как на  мои крики выбежала мама, как губ касалась вода с привкусом перечной мяты и пустырника. Сквозь пелену беспрестанных слёз никак не могла разглядеть отцовского лица, да и не хотела. Он отступил, сдался, предал! Я что-то кричала , наплевав на приличия, обвиняла во всём себя, Булатова, отца, а потом тихо скулила и умоляла помочь Саве, не бросать его одного. Оглушаемая бешеным биением собственного сердца, я почти не слышала слов, а потом провалилась в какую-то вязкую темноту, уснув на руках мамы, как когда-то давно.

Не знаю, как долго я спала, но прихожу в себя всё там же, в гостиной. В воздухе витает аромат свежесваренного кофе и удушающий запах табака. Неловко сажусь, кутаясь в плед, и осматриваюсь: в комнате идеальный порядок, на кухне в деловом костюме и  при полном параде сидит отец и, уперевшись взглядом в экран смартфона, спокойно завтракает. А мама, как обычно, суетится, нарезая ветчину и помешивая  шкворчащий на сковороде бекон. Всё как всегда. Только Ветрова до дрожи не хватает.

– Где Сава? – осипшим голосом разрываю привычную тишину семейного утра.

– Проснулась? – исподлобья смотрит на меня отец. Взгляд замученный, уставший, но незлой. – Вот и хорошо. Сейчас поедем.

– К Ветрову? – босыми ногами неуклюже шлёпаю в столовую. Голова гудит, тело ломит, но всё это мелочи по сравнению с едкой солью воспоминаний.

– Нет, – качает головой папа и отпивает из чашки кофе. – В больницу.

– Зачем? – сажусь напротив и тянусь за кусочком сыра.

– Положи на место! – грозно рыкает папа, а потом чуть мягче добавляет: – Сначала сдашь анализы.

– Какие анализы?

– Савелий сказал, что щенок губернаторский подмешал тебе в напиток какую-то дрянь, – отец сжимает чашку так, костяшки пальцев на его руке белеют на глазах. – По уму сразу нужно было к медикам, но Ирина уговорила меня, дать тебе выспаться.

Перевожу взгляд на маму. Она всё так же режет ветчину: господи, куда нам столько?

– А что с Ветровым?

– Адвокат работает, – отец снова концентрирует внимание на смартфоне. – Савелий перестарался. Избежать наказания не получится.

– Как же так? – в уголках глаз моментально собираются слёзы, а нарезанной ветчины становится всё больше и больше. – Он же меня спасал, папа!

– У Булатова сотрясение, переломаны рёбра и нос, множественные ушибы и ссадины – парень похож на отбивную, – вздыхает папа. – А Ветрову грозит срок, Марьяна. Реальный срок.

– И что? Ничего нельзя сделать? – нервно  натягиваю рукава Савиной толстовки до упора, не желая верить словам отца.

– Не знаю, дочка! – отодвинув от себя чашку, папа ставит локти на стол и подбородком упирается в сложенные в замок ладони. – Адвокат попытается  доказать, что у Савелия были мотивы,  что иначе в той ситуации он поступить не мог, но всё это займёт много времени, а результат нам никто гарантировать не может.

Мама наконец перестаёт кромсать ветчину и, составив сковороду с пригоревшим беконом в раковину, поспешно уходит.

– Неужели всё настолько безнадёжно, папа?

– У нас только один выход, Марьяна, – заставить Булатова забрать заявление.

– Антон не заберёт, – обречённо качаю головой. – Ты его плохо знаешь! Этот урод сделает всё, чтобы отомстить Саве.

– А при чём здесь Антон, Марьяна? – расплывается в усталой улыбке папа. – Я говорил о его отце.

– И как мы заставим губернатора  это сделать?

– Не мы – ты.

– Я ничего не понимаю, папа.

– Прямо сейчас мы поедем в больницу и попытаемся найти в твоей крови что-нибудь запрещённое, а  за одним засвидетельствуем побои. Ну а потом, если всё ещё не раздумаешь спасать Ветрова,  тебе придётся написать встречное заявление в полицию и пообщаться с прессой.