Секлетея

Москва, 1967–1973 годы

К вечеру следующего дня теплоход прибыл в Тобольск. Они сели в такси и поехали на вокзал. Поезд оказался еще прекраснее теплохода. Незнакомая тетя предложила им конфеты и чай, а Барсику принесла кусочек колбасы, который тот сразу же проглотил. Они ехали ночь, потом весь день, и только к вечеру следующего дня поезд подошел к Москве. На вокзале Секлетее стало страшно, потому что столько людей она еще никогда не видела.

У вагона их встретила красивая и элегантная пожилая женщина. От нее приятно пахло, она лучезарно улыбалась Секлетее, а на отца смотрела с любовью. Носильщик помог с вещами, таксист повез их по Бульварному кольцу, потом свернул в переулок и остановился у красного кирпичного забора, за которым возвышалась старинная церковь. Секлетея потом узнала, что это Англиканская церковь святого Андрея.

Анна Александровна, или, как ее стала называть Секлетея, тетя Аня, жила в квартире, где Владимир когда-то родился, и приходилась младшей сестрой его матери. Ее муж — генерал-полковник Советской армии — пропал без вести на фронте, а детей у них не было. После войны к ней подселили одинокую старушку, а про комнату прислуги при кухне случайно забыли, и Анна Александровна жила по-королевски в двух больших смежных комнатах с эркером. Она работала костюмершей в театре, а в крошечной кухонной комнатке соорудила домашнюю швейную мастерскую.

Водитель донес их вещи до лифта, и отец чуть подтолкнул Секлетею. «Это лифт — мы на нем поднимемся наверх в квартиру», — сказал отец. Секлетея впервые увидела свое отражение в огромном зеркале, которое было встроено в заднюю стенку лифта, и от неожиданности присела на мягкую банкетку, обитую бордовым бархатом. Лифт поднялся на пятый этаж, и они оказались на лестничной площадке, где было две квартиры с массивными дверями. На лестнице у французского окна стояли живые деревья в кадках, и Секлетея подумала, что это маленькие кедры. На одном цвели ярко-красные колокольчики, а листья другого были похожи на зеленые вееры.

Тетя Аня открыла дверь правой квартиры, и они оказались в огромной прихожей, которая была больше ее комнаты с печкой. Тетя Аня аккуратно сложила верхнюю одежду в резной шифоньер, потом взяла девочку за руку и торжественно провела через деревянные белые двери в огромную комнату с эркером. В небольшой нише умещался диван, а за вышитой розами ширмой виднелся манекен с надетым средневековым женским платьем. Тетя Аня принесла алюминиевую миску с кашей для Барсика, содержимое которой он съел молниеносно и даже вылизал до блеска.

Секлетея была переполнена впечатлениями, и тетя Аня, увидев ее состояние, сказала отцу: «Владимир, наша принцесса утомлена, разреши мне ее уложить — пусть немного отдохнет». И эти слова, а главное, приветливый тон, которым они были сказаны, расположили Секлетею к тете Ане.

Она взяла ее на руки и отнесла в смежную комнату, где за пианино располагалась кровать с металлическими набалдашниками и белым кружевным покрывалом. Она аккуратно сложила покрывало, и Секлетея увидела вышитый маленькими синими цветами белый пододеяльник и такую же наволочку.

— Раздевайся и поспи, моя принцесса. Что тебе принести?

— Я хочу моего Барсика.

Тетя Аня принесла кота, который растянулся на пододеяльнике и замурлыкал.

— Можно я буду звать тебя Литой?

— Да, — ответила Секлетея и сразу же уснула.

Когда она проснулась, за окном уже было темно. Тетя Аня пришла к ней и спросила: «Как ты спала, принцесса Лита? Это теперь твоя маленькая комната, и ты будешь спать на этой кровати. Одевайся, моя дорогая, вот твое новое домашнее платье», — и она протянула ей серое платье с вышитым букетом гвоздики на белом воротничке. Тетя Аня пригласила ее поужинать и подала воздушную манную кашу с малиновым вареньем на фарфоровой тарелке с цветами. Такой вкусной каши Лита еще не ела. А потом тетя Аня включила телевизор, где другая тетя рассказывала сказку.

Утром они с отцом пошли гулять в Александровский сад. Огромные клумбы с уже увядающими летними цветами коврами расстилались в парке. Отец показал ей могилу Неизвестного Солдата и Вечный огонь, итальянский грот и памятник-обелиск. Девочки в красивых платьях с мамами гуляли по аллеям. И Лита спросила:

— А моя мама сюда приедет?

— Нет, — очень мягко сказал отец. — В Москве у тебя все будет по-другому. Завтра ты пойдешь на свой первый экзамен, в школе должны проверить твои знания. Если ты не выдержишь экзамен, то тебя в эту школу не примут. Пожалуйста, постарайся.

В тридцать первой специальной школе с преподаванием ряда предметов на английском языке, расположенной на улице Станиславского, уже заканчивался набор в два первых класса. Анна Александровна преподавала рукоделие в школьном кружке и дружила с учительницей начальных классов, которая входила в приемную комиссию.

Председатель комиссии – бойкая женщина средних лет – спросила у Литы: «Ты знаешь стихи наизусть? Можешь нам рассказать?» И Лита с выражением стала читать «Сказку о царе Салтане» так бойко и уверенно, что даже тетя Аня этого не ожидала. Комиссия заслушалась, и так как девочку никто не прервал, она стала декламировать о том, как «царицу и приплод тайно бросили в бездну вод». Когда любопытствующая мамаша открыла дверь, учительница поблагодарила Литу и сказала: «Хотя девочке семь лет будет только в октябре, мы ее берем. С такими данными ей в детском саду делать нечего. Но она очень маленькая, и вы, мамочка, пожалуйста, следите за ее здоровьем. У нас особенная школа, и детей с плохими отметками мы отчисляем».

Литу поразило то, что учительница назвала тетю Аню «мамочкой». Но она подумала, что если это ее тетя, то значит, она — мамина сестра.

Через неделю 1 сентября 1967 года она пошла в школу. Тетя Аня надела на нее коричневое платье и белый фартук и заплела две косички белыми бантами. На вопрос учительницы: «Как тебя зовут» она бойко сказала: «Секлетея, но дома меня зовут Лита».

Тетя Аня встречала ее каждый день после уроков, а по дороге домой они покупали продукты в маленьком магазине — подвале на улице Станиславского. Уроки длились с понедельника по субботу, а по вечерам тетя Аня учила ее рукоделию. По воскресеньям она вела в школе кружок, а Лита с отцом ходили в театр на детские спектакли: во МХАТ — на «Снегурочку» и «Синюю птицу», а в Кукольный театр, который был тогда на площади Маяковского[14], — на «Кота в сапогах» и «Царевну-лягушку». Если не было спектаклей, отец водил ее в музеи и на выставки. Они не раз ходили в Музей изобразительных искусств имени Пушкина, и в музей Востока на Суворовском (Никитском) бульваре, в Исторический музей на Красной площади и в музей-панораму «Бородинская битва». В хорошую погоду отец гулял с ней по переулкам старой Москвы, рассказывал о традициях и достопримечательностях города. Они бродили по Петровке и Неглинке, по улице Алексея Толстого (Спиридиновке) и старому Арбату, который тогда не был пешеходным. А иногда они все вместе ходили в кинотеатр «Россия» на площади Пушкина.

По воскресеньям тетя Аня учила ее готовить, а потом они накрывали на стол. На большой овальный дубовый стол стелили белую скатерть, ставили фарфоровую посуду и хрустальные бокалы, а для серебряных столовых приборов — специальные подставки с головами белки, собаки, козла и кабана. В паре медных подсвечников зажигали четыре свечи.

Перед обедом тетя Аня сначала кормила Барсика, чтобы он не мяукал и не просил еду со стола. Но хитрый и избалованный Барсик все равно выгибал спину, ангельскими глазами смотрел на своих хозяев и жалобно мяукал. Их гости всегда считали, что кот голодный и его недокармливают. После обеда мама Аня играла на пианино, а отец сидел в кресле и погружался в себя: в эти минуты он вспоминал Ленинград, а иногда и Саратов.

Дни рождения отца и тети Ани праздновали в ресторане: отец любил «Центральный» на улице Горького (Тверской) и «Арагви» на углу улицы Горького и Столешникова переулка.

Праздники они встречали дома и приглашали гостей — подруг Анны Александровны. Самымы любимыми были Новый Год, Рождество, День Победы и День Октябрьской революции. Отец рассказывал, что в начале ноября 1613 года русские войска разгромили поляков и началось правление династии русских царей Романовых. В школе об этом почти не упоминали, а отец приводил Литу к памятнику Минину и Пожарскому у Храма Василия Блаженного на Красной площади, а потом они шли в Храм Воскресения на улице Неждановой (Брюсов переулок). Отец и мама Аня верили в Бога: в гостиной висели иконы и лампадка. Отец никогда не заставлял ее молиться, она просто держала свечу и ставила ее к иконе в храме. Каждый день ей в школе рассказывали про материализм, атеизм и большевизм, она внимательно слушала, сдержанно отвечала выученные дома уроки и никогда не говорила про отца и маму Аню, которые молились в храме.

В праздники мама Аня любила готовить грузинские блюда: аджапсандал, сациви, чахохбили и хачапури. Накануне они вместе ходили в магазин за синей замороженной курицей с ногами и головой, за голландским сыром и сливочным маслом, а грецкие орехи, специи и зелень покупали на центральном рынке. Мама Аня заботливо чистила курицу от перьев и потрохов, аккуратно удаляла желчный пузырь из печени и требуху из желудочка, специальными ножницами отрезала ногти с куриных лап.

Из одной курицы мама Аня готовила куриную лапшу и сациви, а если было две курицы, то еще и чахохбили. Обычно утром варили куриный бульон из ног, шеи, головы и потрохов. На большой доске рыскатывали и нарезали домашнюю яичную лапшу, которую варили отдельно и только потом добавляли в бульон. Все мясо с шеи шло в сациви, а потроха оставались в супе. Для сациви еще отваривали куриную грудку и ножки, потом разбирали вареную курицу на волокна, а на крепком бульоне делали заливку из молотых грецких орехов, трав и хмели-сунели.

В чахохбили мама Аня добавляла замороженные осенью помидоры и перцы, в маленьком глиняном горшке она готовила лобио из красной фасоли, а в духовке выпекала хачапури с российским сыром и творогом. Все блюда украшались свежей зеленью, купленной на рынке.

Отец шел в магазин «Российские вина» за бутылкой грузинского вина, в семье предпочитали «Киндзмараули» или «Мукузани», «Алазанскую долину» или «Вазисубани». Весной и летом он пил только белые вина, а осенью и зимой — красные.

Самым важным праздничным ритуалом была сервировка стола. Мама Аня доставала связанную крючком белую скатерть, льняные вышитые мережкой салфетки, кузнецовское блюдо[15] для зелени и хачапури, супницу для чахохбили, ломоносовские тарелки[16] из старинного сервиза и хрустальные бокалы с серебряными ножками. В такие дни открывали двери в смежную комнату и зажигали свечи еще и в бронзовых старинных подсвечниках на пианино. В хрустальную вазу ставили живые цветы: гвоздики или хризантемы, отец почему-то не любил розы

Секлетея училась с удовольствием, ей нравились все предметы: и русский, и арифметика, и родная речь, и пение. Во втором классе стали преподавать английский язык, и эти уроки были каждый день. Класс разбивали на три группы по десять человек, с каждой из которых занимался отдельный педагог. В школе был лингафонный кабинет[17] с катушечными магнитофонами, и уроки английского один или два раза в неделю проходили там. «Англичанка» ставила в магнитофон кассету, и дети слушали правильно произнесенный английский текст, а потом по одному его повторяли. Все «англичанки» в прошлом жили за границей с мужьями или работали с иностранцами. Они соревновались друг с другом в нарядах, прическах и духах.

К Новому году дети готовили короткие выступления на английском языке: стихи, песни и маленькие пьесы. А в третьем классе с ними стали заниматься профессиональные актеры, которые поставили «Приключения Чиполлино» на английском. У Литы была небольшая роль Картошечки, роль Редиски — подружки Чиполлино — отдали отличнице и красавице Наде Анцевой, мама которой работала на каком-то секретном заводе. Роль Чиполино досталась Васе Сахновскому: он был настоящей звездой, потому что сыграл роль Сережи в фильме «Анна Каренина». Их учительница Лидия Николаевна иногда обращалась к мальчику и спрашивала: «Как ты играл? Как ты бежал к маме: пол, наверное, был холодный?» Тот отвечал немногословно, что с ним на съемках была настоящая мама, а про пол он не помнит. Лидия Николаевна с обожанием смотрела на него, а Лита думала о нем как о маленьком принце, ждала редкие реплики Картошечки и мечтала, чтобы Вася обратил на нее внимание. В пятом классе Васю перевели в другую школу, и это стало ее первым настоящим горем.

Мама Аня работала костюмером в московском Художественном театре, а ее "коньком" были женские платья старинных фасонов с оборками и кружевами. В театре платили мало – всего 85 рублей, и она брала домой подработку. Ее клиентками были актрисы и жены больших начальников, для них она мастерила вечерние наряды с вышивкой ришелье и чешским стеклярусом. Однажды жена дипломата получила первую премию за ее платье на балу в Париже, и к тете Ане повалили состоятельные москвички. Она решила перейти на половину ставки и брать больше частных заказов.

Будучи весьма практичной женщиной, Анна Александровна в качестве платы за работу просила отрезы ткани, мотки пряжи и продуктовые заказы. Так что благодаря ее ремеслу и практичности семья всегда была одета и накормлена. Когда Лите исполнилось 10 лет, она стала помогать маме Ане: вышивала гладью и ришелье, научилась вязать крючком и спицами. Под руководством мамы из принесенного женой дипломата голубого атласа и остатков белых кружев она сшила себе первое платье к новогоднему вечеру и стала одной из самых красивых девочек на школьном празднике.

Вместе они сшили костюм в подарок классной руководительнице Литы. Галина Петровна преподавала в школе биологию на две ставки, брала часы на классное руководство и, несмотря на зарплату в сто двадцать рублей, жила в бедности и была плохо одета. Такого красивого костюма она никогда раньше не видела и с огромным удовольствием надевала его по праздникам, в театр и в гости. К Лите она относилась с особенной заботой не только в благодарность за подарок, но и потому что та была талантливой и воспитанной девочкой. И еще ей очень нравился ее отец.

Владимир Красицкий работал детским врачом в районной поликлинике. Красивый, статный, седовласый мужчина выглядел как постаревший белогвардейский офицер из фильма «Бег» Алова и Наумова по Михаилу Булгакову или как директор издательства из фильма «Опасный поворот» Владимира Басова.

Он был всегда очень вежлив и корректен, на приветствия отвечал печальной улыбкой, но его глаза существовали как бы отдельно, а взгляд был холодным и потухшим. Он теплел только дома, когда разговаривал с Литой или когда Анна Александровна играла вальсы Шопена. В поликлинике шептались, что он был в тюрьме и ссылке и то ли реабилитирован, то ли помилован, то ли отсидел весь срок.

В канун праздников Владимир приходил в школу вместе с Анной Александровной, от души поздравлял Галину Петровну и дарил ей цветы или конфеты. Галина Петровна его втайне любила и жалела, а также недоумевала, как такая старая и совсем не красивая Анна Александровна могла быть матерью Литы.

К ним в дом часто приходили подруги мамы Ани, потерявшие мужей на войне, а к отцу никто не приходил: у него не было друзей в Москве. Мама Аня говорила, что все его друзья погибли на войне или умерли в Ленинградскую блокаду. Еще она однажды рассказала, что раньше, еще до тюрьмы и ссылки, у отца были жена и сын и что жена умерла, а сын пропал. Мама Аня показала Лите старинный альбом с семейными фотографиями. Очень красивая молодая женщина в элегантном платье с ниткой жемчуга, который оттенял алебастровую кожу, и кудрявый большеглазый мальчик в брючках и курточке стояли возле отца, тот на фотографии был таким счастливым и молодым в шикарном темно-сером костюме с бабочкой, что Лита не сразу узнала его. Все улыбались, мальчик держал маму за край платья, а отец обнимал ее элегантно и нежно. Она спросила: «Это моя мама, которая осталась в тайге?» Анна Александровна сказала, что это первая жена отца и мама их сына Виталия и что она умерла давно — еще до рождения Литы: «Он назвал тебя в ее честь, поэтому у тебя такое редкое имя. Секлетея — это древнее русское имя, оно передавалось из поколения в поколение в семье первой жены твоего отца. Оно принесет тебе счастье». Лита плакала, ей было очень жалко отца, брата Виталия и его жену Секлету, но более она о них не спрашивала, потому что очень любила отца и чувствовала его боль как свою.

Прошло несколько лет, и однажды отец сказал: «Лита, тетя Аня стала твоей второй мамой, потому что в таком большом городе, как Москва, девочке нельзя без мамы. Мы оформили специальные документы, и теперь ты ее дочь».

Москва, Ленинград, 1974 год

«Скоро мы все вместе поедем в Ленинград, — однажды за воскресным обедом сказал Владимир. — Маме Ане удалось получить бронь в гостинице на твои каникулы, Лита. Так что собирайтесь, поедем на неделю». Отец очень редко говорил о Ленинграде, и Лита подумала: «Он покажет мне город своей юности и квартиру, где они жили с Виталием и первой женой». Мама Аня по этому случаю купила большой кожаный чемодан. Ее клиентка — жена начальника главка из министерства — достала ей обкомовскую бронь на неделю на два номера в гостинице «Ленинград» на Пироговской набережной. Другая ее клиентка помогла с билетами в вагон СВ поезда «Красная стрела». Поездка пришлась на дни празднования годовщины Великой Октябрьской социалистической революции, а все граждане СССР с детства знали, что Ленинград — это колыбель революции.

Мама Аня собрала теплые вещи, свитера, носки и достала с антресолей зимнюю обувь. Она хорошо помнила, что в Ленинграде уже в октябре выпадает снег, который не тает до апреля.

«Красная стрела» традиционно отправлялась в двадцать три часа пятьдесят пять минут, и мама Аня заказала такси по телефону на двадцать два тридцать. «Такси опоздает, где-нибудь задержимся, еще идти до вагона, так что в двадцать два тридцать в самый раз», — подумала она. Они приехали на Ленинградский вокзал за пятьдесят минут до отправления и долго шли сначала до входа, а потом по старинным коридорам великолепного здания — творения архитектора Тона — к платформе, специально предназначенной для «Красной стрелы». Ровно за сорок минут до отправления показался электровоз, и к платформе подкатил фирменный поезд с вагонами красного цвета. Проводники открыли двери и встали у входа как часовые на посту.

Владимир пригласил их в СВ-вагон номер семь, который предназначался для номенклатурных работников и членов их семей. Элегантная проводница, облаченная в фирменное пальто и шапку-таблетку из серого каракуля, проверила документы и билеты и с особенным почтением в голосе произнесла: «Добро пожаловать! Если вам что-то понадобится, пожалуйста, обращайтесь».

Клиентка мамы Ани, которая доставала им билеты, сказала, что они поедут в специальном фирменном купе с душем и раковиной. И действительно, полки в их купе были одна над другой, а в углу рядом с окном располагалось кресло, так что можно было сидеть вдвоем за столиком у окна, наблюдать за быстро меняющимся пейзажем, пить чай или что-нибудь покрепче. Проводница с гордостью демонстрировала достижения советского железнодорожного люкса, и пассажиры с восхищением узнавали, что в купе было не простое кресло: оно отодвигалось, и открывалась небольшая раковина для умывания. Но самым диковинным был настоящий душ с горячей водой, который умещался между двумя соседними купе и походил на встроенный шкаф. Проводница раздавала специальные ключи для душевой двери, которая открывалась, если замок душевой двери второго купе был закрыт. Соседи смежных купе с общим душем становились почти родственниками — им предстояло познакомиться, пообщаться и установить расписание пользования душем в вечернее и утреннее время.

Нижняя полка представляла собой роскошный бархатный диван темно-красного цвета. Верхняя полка была в полтора раза шире привычной, ее матрац — очень мягким, так что командированные в Москву номенклатурные ленинградцы засыпали крепким сном сразу после отправления «Красной стрелы». А избалованные москвичи любили посидеть в роскошном вагоне-ресторане, выпить вина или коньяка и съесть ростбиф или котлету по-киевски с воздушным картофельным пюре и половинкой крепкого соленого огурца. На подъезде к Калинину (Твери), вагон-ресторан пустел, а жизнь в поезде замирала до утра.

Поезд медленно тронулся, по вокзальному радио по установившейся традиции начали передавать популярную советскую песню «Подмосковные вечера». Мама Аня с Литой устроились в роскошном купе и сразу же заснули, а Владимир, который ехал вместе с весьма важным командированным, лежал на верхней полке и заснуть не мог. Завтра он будет в Ленинграде, Петрограде — городе детства, юности и огромного мало кому выпавшего счастья. Еще в ссылке, чтобы не сойти с ума, он заставил себя забыть арест и трагические события, которые за ним последовали. Но сейчас он разрешил себе вспомнить все до мельчайших подробностей, и тупая боль, всегда мучившая его, вдруг стала такой невыносимой, что он застонал. Испугавшись разбудить важного командированного, он постарался взять себя в руки, но поезд приближался к Калинину, и Владимир почувствовал дыхание преисподней.

Ленинград, 1950 год

В 1950 году Владимир закончил исследования по прививке от коклюша и дописывал итоговую научную работу. Профессор Виноградов высоко оценивал научные результаты работы Владимира и видел в нем своего преемника. «Исследования по прививке тянут не только на докторскую, но и на Нобелевскую премию», — говаривал профессор и с нетерпением ждал завершения экспериментов.

Помощником Владимира стал некто Александр Петрович Косой, выпускник кафедры профессора 1949 года. Александр Петрович, несмотря на то что учился в аспирантуре, был в лаборатории «на подхвате»: он «пробивал» необходимое для исследований оборудование, готовил краткое описание запрошенных Владимиром научных работ, следил за доступом посторонних и выполнял такое множество мелких полезных дел, что слыл незаменимым в своей области. Он был напористым карьеристом, и в ученом совете университета считали, что у него уже на выходе кандидатская. На самом деле у него не было даже публикаций, не то что готовой диссертации, а между тем второй год его аспирантского срока заканчивался. Для научной статьи необходимы результаты исследований, а Александр Петрович посвящал всего себя общественной и партийной работе. Время от времени он робко подкатывал к Владимиру, чтобы тот взял его соавтором в самую незначительную статью или даже депонируемую рукопись.[18] А Владимир искренне не понимал его намеков, но помощь принимал как должное, ведь кто-то должен был делать в лаборатории и работу такого рода.

Однажды Александр Петрович пригласил Владимира на рыбалку. Они тогда закончили серию испытаний и завершили оформление научно-исследовательской документации. А Владимир сначала отмахнулся, а потом подумал: «А почему бы и нет. Съезжу, отдохну с ним пару дней».

Рано утром они встретились на Финляндском вокзале и через два часа прибыли на станцию Каннельярви. Распорядитель дома отдыха встретил их и пригласил в специальный железнодорожный вагон, переоборудованный из автодрезины. Там было два отсека, один из которых представлял собой салон, а второй предназначался для машиниста и обслуги. Салон был обставлен роскошно: стены обтянуты темно-оливковым шелком с огуречным рисунком, потолок обит лакированными досками карельской березы, а большой диван и три кресла — темно-зеленым бархатом. Буфетный шкаф из дуба с откидной доской для сервировки отделял салон от кабины машиниста, а кованые электрические светильники и изящные шторы создавали уют и подчеркивали статус.

Дрезина свернула на одноколейную боковую ветку и медленно въехала в такой густой лес, что побеги деревьев бились об окна вагона. Через некоторое время показалось озеро, на берегу которого красовались три рубленных коттеджа и небольшая банька. Две девушки, приставленные к базе отдыха, пригласили гостей к столу.