Дневник из преисподней

Глава первая

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ: «Дневник из преисподней».

Работа, работа, работа…

Я так устала от нее, что последний рабочий день текущей недели, казалось, не наступит уже никогда. И все же приближение пятницы всегда рождало во мне радостное чувство, приводившее в конечном итоге к нежеланию работать вообще. Обычно оно преследовало меня целый день, но достигало своего апогея часам к пятнадцати, и даже мой шеф не пытался загрузить меня лишней работой, прекрасно понимая мое состояние.

Пятница наступила, стрелка часов приблизилась к часу «икс» и моя голова бессильно рухнула в сложенные на столе руки, а глаза закрылись сами собой. Телефон надрывался, но безразличие ко всему уже овладело мной и у белого аппарата не было ни малейших шансов привлечь к себе мое внимание и быть выслушанным.

Единственным, у кого эти шансы были, являлся мой смартфон, уже пятнадцать минут крутивший одну и ту же песню, любимую мною, но практически никому неизвестную. Мои ноги постукивали в такт музыке, а губы одобрительно подпевали: «Мы победим врага! О-у-о, мы победим врага!».

Усталость, усталость, усталость….

Когда часы пробили, наконец, семнадцать, я сорвалась с места, накинула шубу и слетела с лестницы, застегиваясь на ходу, оставив открытым кабинет с тайной надеждой, что к утру из него исчезнут и компьютер и сейф, и в понедельник можно будет не работать вообще. Но надежда эта оставалась призрачной – слишком многие трудились для того, чтобы не оставить меня без работы. И минимум трое претендовали на важную миссию закрытия всех дверей. Так что после выходных все равно предстояло работать. И все же, выскакивая из здания, я даже не могла предположить, что моя тайная мысль, наконец, осуществится. Хотите совет? Никогда не загадывайте желания – их может подслушать дьявол и исполнить, но совсем не так, как вам бы этого хотелось…

Быстрым шагом я обогнула здание и вышла на излюбленную тропу, ведущую через заброшенный зимний парк, утопавший в снегу. Будучи большим консерватором по натуре, я никогда не меняла маршрут возвращения домой, а могла бы задуматься над тем, что вечерний парк – наиболее удобное место для засады и нападения. Особенно с учетом того, что последние пятнадцать лет моей жизни не имели ничего общего с жизнью на планете Земля.

Мне всего лишь двадцать девять земных лет, но в двадцать пять я покинула Землю на целых пятнадцать лет. Когда я вернулась, мне по-прежнему было двадцать пять, но все изменилось и даже очень, и мне не следовало забывать об этом, возвращаясь четыре года подряд одним и тем же маршрутом.

Проскочив огромные стволы деревьев, за которыми так легко можно спрятаться, я повернула направо и почти налетела на человека, чье лицо было слишком хорошо мне знакомо, и кого я меньше всего ожидала увидеть в моем мире. Паника – вот единственное слово, которым можно охарактеризовать мое состояние в тот момент. Слепая паника мгновенно охватила меня, заглушая голос разума, а инстинкт самосохранения заставил развернуться и рвануть по тропинке назад в бессмысленной попытке удрать от нависшей опасности.

Адреналин обострил мои чувства и позволил увидеть, как двигаются в темноте стволы деревьев, отпуская от себя охотников, жаждущих моей крови. И древнее знание о смертельной опасности подобных перемещений добавило скорости и безумия.

На повороте я не успела притормозить и врезалась в грудь человека, вышедшего из-за деревьев. И он перехватил меня прежде, чем я вообще перестала что-либо соображать. Его руки с силой прижали меня к себе, а затем переместили захват к предплечьям, освобождая из плена мое тело, но не мою душу, трепетавшую сейчас на кончиках моих пальцев.

Какие-то минуты после столкновения мы стояли и смотрели друг другу в глаза, словно двое влюбленных, забывших обо всем на свете, не способных наглядеться и надышаться друг другом, если бы не одно «но». Его руки сжимали меня не в объятиях страсти и любви. Даже плотный мех не спасал от тисков его пальцев, все сильнее сдавливающих мышцы и вены. Распространяясь по телу, боль отрезвила меня, заставила почувствовать себя живой, прогнала панику и безумие. Утопая в черных глазах удивительно красивого человека, я понимала, что заглядываю в бездну, у которой только одно имя – конец.

Осознание этого сделало меня слабой и безвольной. Надежда оставила меня, бесшумно растворившись в морозном воздухе вместе с белым облачком теплого дыхания. У меня не было шансов выжить. Никаких шансов не было. Прошлое настигло меня там, где я была наиболее уязвимой, и черные глаза сказали мне о том, что пощады не будет. На этот раз никакой пощады. Мы всегда слишком хорошо понимали друг друга…

Оставаясь джентльменом, а он всегда им был, милорд аккуратно снял сумку с моего плеча и произнес мое имя без нежности, но с нотками полного удовлетворения. Сказалось воспитание и я склонила голову в знак приветствия, овладев своими эмоциями, и ухватив за хвост готовые ускользнуть от меня спокойствие и невозмутимость. Он коснулся губами моей руки, несмотря на кожаную перчатку, удобно устроившуюся на ней, и даже не чувствуя его губ, мое тело среагировала так же, как и всегда – желанием прикоснуться в ответ.

Иногда мне кажется, что именно неопределенность наших отношений заставила милорда найти меня в моем мире и исполнить угрозу, которая могла бы оставаться просто угрозой. Но милорд не был бы настоящим правителем, если бы не держал своего слова. Я должна была помнить об этом, но последние четыре года жизни в собственном мире, где меня не замечали даже паучки, живущие в комнатных углах, не говоря уж об окружающих людях, навеяли иллюзию полной безопасности. Черт возьми, а ведь он даже не снился мне все эти годы!

Я взяла себя в руки и выкинула ненужные сожаления из головы. Рядом с ним они не имели никакого значения. К тому же я никогда не спорила с судьбой и никому не советую этого делать. Все равно проиграете. И глупые вопросы я тоже не задавала. Судьба никогда на них не отвечает – такая вот она независимая и высокомерная леди…

Милорд улыбнулся мне. Просто улыбнулся. В его глазах не было боли или печали, не было ненависти и обычной иронии. Он улыбнулся мне, как другу, с которым расстался очень давно. И я подумала, что по временным меркам его мира, возможно, мы расстались лет сто назад, и четыре года прошли для меня, но не для него.

– Нам пора, Лиина, – проговорил он. – Надеюсь, ты будешь благоразумной, и я смогу отпустить своих людей. Лишние жертвы среди невольных свидетелей мне не нужны.

– Безусловно, милорд, – я кивнула и мысли мои поморщились, если можно так выразиться.

Я слишком хорошо знала, чем может закончиться любая моя попытка удрать из-под опеки милорда в этом мире. Утопая во взгляде его бездонных глаз, я даже мысли не допускала о том, чтобы втянуть в наши «разборки» случайных прохожих.

Не выпуская моей руки, милорд направился по тропинке к Анжею, а его люди словно испарились в вечернем сумраке леса, повинуясь невидимому мне сигналу. Анжей последовал за нами, захлопнув капкан позади меня, и я подумала, что больше никогда не смогу вдыхать морозный воздух своего мира, но снег вокруг меня показался мне слишком черным, чтобы сожалеть о его красоте и утраченном холоде. Я никогда не любила зиму…

Разрозненные мысли мелькали в моей голове и хаотично сталкивались друг с другом, вызывая злость на саму себя, и страх от нехороших предчувствий. Желудок комком сжался в животе и плевался ледяными иглами, пронзавшими тело изнутри. И не голод был тому причиной. Никогда не думала, что меня может подташнивать от страха, а не от голода или головной боли.

Меховой капюшон слетел с головы и холодный октябрьский ветер ранней зимы отрезвил меня, и взъерошив волосы, высушил пот на затылке и висках. Жар, охвативший все мое тело, ослабел и вскоре совсем угас. К тому времени, как мы добрались до машины, рассудок вернулся и взял вверх над моими чувствами. Мы сели в машину в полном молчании и я откинула голову на спинку сиденья, чувствуя легкое недомогание тела, порожденное слишком сильными эмоциями, сменившими друг друга за короткий промежуток времени. Закрывшаяся с легким щелчком дверь отрезала меня от внешнего мира, в одно мгновение прекратив мою спокойную и благополучную жизнь. Я ощутила себя загнанным зверем, попавшим в охотничью ловушку, из которой не было выхода. И в первый раз за всю свою жизнь я ничего не почувствовала от встречи со столь мощным и прекрасным авто, словно он проглотил меня, а не впустил в гостеприимный салон.

Машина тронулась, оставляя за окнами ночной город, наполненный огнями и жизнью, но я уже находилась за пределами окружающего мира, отделив от него себя и свою судьбу. Еще вчера родной и близкий город сейчас показался чужим и далеким, а молчаливое присутствие милорда и Анжея сдавило грудь невидимым прессом. Чувствуя скрытое напряжение, моя душа парила в потоке зарождающихся вихрей, наполненных страхом, ожиданием боли и предчувствием конца, и стрелки серебристых часов на моем запястье вдруг замерли неподвижно перед моими глазами. Они по-прежнему отсчитывали минуты уходящего времени, но я не замечала их бега, а потом просто закрыла глаза. Мне было страшно, но я не призналась бы в этом даже самой себе.

Анжей доставил нас в аэропорт, и холодный воздух снова запутался в моих волосах, окончательно лишив меня призрачного чувства, что все это происходит не со мною. Новые документы, новое имя и спокойная уверенность милорда уничтожили последние остатки хладнокровия и надежды. Милорд пробыл в моем мире слишком долго и стал еще опаснее, и я вдруг подумала о своей семье, а затем похолодела от одной только мысли о том, что он видел ее и, возможно, наблюдал, принимая решения, о которых я могу лишь догадываться. Не знаю, что он прочел на моем лице, но он спросил меня, о чем я думаю, и я ответила. Надо отдать ему должное, он не стал подвергать меня пытке незнания или делать вид, что его это задевает:

– Если тебя беспокоит твоя семья, то напрасно, Лиина. Она не нужна мне, но я не могу позволить тебе проститься с нею или с кем-то еще. – Его слова, произнесенные негромко, заставили меня встряхнуться. Я знала милорда и знала очень хорошо, чтобы сразу поверить ему. И я благодарно кивнула в ответ.

Беспрепятственно пройдя регистрацию, и усевшись, наконец, в кресло самолета, я окончательно убедилась в том, что милорд находится на Земле не один день. Он вел себя так, словно родился в моем мире и прожил в нем всю свою жизнь. Шансы на бегство уменьшились до нуля, мои родные будут сходить с ума от неведения, а я даже не могу попрощаться с ними. Почему именно это беспокоило меня больше всего?

Брошенная на соседнее кресло шуба сиротливо лежала, съежившись в бесформенный комок, и я показалась самой себе такой же бесформенной и безвольной грудой костей и мышц, утопающей в кресле. Милорд направился в кабину пилота, а Анжей не сводил с меня своих глаз. Наверное, по-прежнему искренне считает себя моим Хранителем. Я вздохнула и закрыла глаза, откинувшись на спинку кресла. Интересно, о чем он думает после того, как… Мои мысли прервал его голос:

– Он здесь почти четыре земных года. Почувствовал, что вы живы, и все это время искал встречи с вами. Я тоже хотел увидеть вас, даже зная, как вы ненавидите меня.

Я посмотрела на него и прислушалась к собственным чувствам, не отрывая взгляда от его лица. Ничего не почувствовала – ни боли, ни сожаления, ни былой привязанности.

– Во мне нет ненависти, сэр Нэй Ан Жи. Только усталость и желание не видеть и не слышать вас и милорда. Самое неосуществимое из всех моих желаний!

Снова закрыв глаза, я на мгновение пожалела о своей несдержанности. К тому же я никогда не называла Анжея так официально, разве что в день нашей самой первой встречи. Мы слишком часто обращались друг к другу на «ты» и наши отношения были более, чем доверительные. Анжей был предан мне, как мой Хранитель, отвечающий за мою жизнь и безопасность. Но данную ответственность он также нес перед милордом и это исключало безусловное доверие между нами. Сейчас его честь не принадлежала ни мне, ни ему, что окончательно поставило точку в наших отношениях, но, выразив нежелание видеть его, я была нечестна перед собой. Я была напугана, но одновременно рада, что не осталась наедине с милордом – лицом к лицу со своим ужасом и тем, кто его породил. Несмотря ни на что, в этом самолете Анжей был единственным человеком, кто сочувствовал мне и не желал моей смерти.

С другой стороны, мой мир развивался по иным законам, и в нем не осталось места принцам, королям и драконам. Анжею не стоило ожидать от меня вежливости «сказочной принцессы», потому что именно он прервал мою «сказку», длившуюся целых пятнадцать лет. Он пытался убить меня и причинил мне боль, которую я никогда не забуду. Даже зная о том, что он всего лишь исполнил приказ милорда, я не могла забыть той боли, которую испытала, и безумного страха, порожденного ожиданием смерти. Мое возвращение из мира, которого нет на земных картах, состоялось благодаря этой боли и моему желанию выжить.

Истекая кровью от неглубокой, но весьма неприятной раны, брошенная Анжеем умирать под ночными звездами чужих созвездий, я испытала глубочайший страх перед смертью. Именно он заставил меня вернуться домой.

Я никогда не смогу забыть, как лежала на траве и вдыхала ее морозный запах, и он напоминал мне о временах моего детства, проведенных в деревне, когда всей семьей мы отправлялись на сенокос, и закончив его, дружно валились на свежескошенную траву. Лежа на ней, я наблюдала за белыми облаками на голубом небе и аромат луговых трав сводил меня с ума. Самые счастливые воспоминания моего детства поддерживали во мне жизнь и я нашла в себе силы, чтобы перевязать рану, а затем разозлиться.

Страх породил ярость и гнев, и мое тело сломало преграды между двумя мирами и вернулось к началу своего путешествия – в тот самый день и час, когда родной мир перевернулся для меня. Но я вернулась домой одна, навсегда оставив друзей и врагов в том мире, который покинула. По крайней мере, я думала, что навсегда…

У меня были друзья там, но их не было здесь, и помощь ко мне придти не могла. Куда бы ни направлялся самолет – его пункт назначения был конечным не для него, а для меня. И я понимала, что ступила на свой последний путь. Вот только не знала, как долго идти по нему и какая боль ожидает меня в конце. Единственный вопрос бился в моей голове и рвал мои мысли на части: как милорд нашел дорогу в мой мир? Я почти застонала от этой мысли и стиснула зубы, чтобы не простонать вслух и не задать свой вопрос Анжею.

Милорд вернулся из кабины пилота и удобно устроился в кресле напротив. Его пальто полетело и приземлилось рядом с моей шубой. Тоже мне, Соколиный глаз. Иронию покрепче я изгнала прочь даже из собственных мыслей. Иногда милорд очень хорошо умел их читать. К тому же я знала, что испугана и потому злюсь на весь окружающий мир. Неудачная попытка овладеть собой и абстрагироваться от страха – вот, что являлось истинной причиной моей несдержанности и даже грубости по отношению к Анжею. И я вдруг поймала себя на том, что мысленно извиняюсь перед ним, словно пережитое прошлое вдруг перестало иметь свое значение.

Заурчали моторы, самолет двинулся с места и начал свой разбег. Толчок – и мои уши на мгновение заложило. Мы взлетели, огни за бортом окончательно погасли, капитан закончил приветственную речь, и я наконец-то смогла вновь посмотреть в глаза милорда. Они ответили мне знакомой улыбкой и я успокоилась, как будто все мои чувства внезапно уснули или умерли. Я поняла, что дальнейшая судьба отныне мне неподвластна и только милорд является первым после Бога на этом воздушном судне…

Анжей ушел в хвост самолета, но очень быстро вернулся с подносом и бокалами. Милорд налил мне немного джина, смешал его с тоником, добавил льда – именно так, как мне нравилось. Сам предпочел коньяк, чем весьма удивил меня. В прежние времена он не пил ничего, кроме вина. Анжей налил себе воду. Они оба выпили – каждый из своего бокала, и я в сотый раз позавидовала выдержке и самообладанию милорда и поспешила сделать глоток, пока его спокойствие не переросло в нечто иное. Именно в таком состоянии он легко принимал решения, от которых мне хотелось удрать или забиться в самую дальнюю нору сумрачного леса Ночных земель – страны, где правил его отец.

Алкоголь придал мне сил, вызвал облегчение и некоторую раскованность, но усталость, в конечном итоге, победила меня. Пережитое эмоциональное напряжение даром не прошло и я могла лишь смотреть, как милорд молча потягивал свой коньяк. Не хотелось шевелиться, не хотелось говорить, и я была благодарна ему за это молчание, изредка поглядывая в иллюминатор, скрывающий ночь и бездонную темноту.

Сон подкрался ко мне незаметно, как только опустел бокал – моя вторая порция «успокоительного» на сегодня. С каждым глотком усталость усиливалась, но мне было все равно. Подсыпать яд в вино не входило в привычки милорда, и я была спокойна, глотая холодную и прозрачную жидкость. Добавлять же снотворное вообще не имело смысла – я и так валилась с ног от усталости и напряжения. И все же в алкоголь что-то добавили, иначе, чем объяснить, что все самое интересное относительно места и времени нашего прибытия я пропустила…

Проснувшись в огромной и холодной комнате, серые стены которой уходили в высокий потолок, вглядывающийся в меня огромными и печальными глазами размытых человеческих лиц – бледных останков когда-то прекрасной и яркой мозаики, я несколько мгновений ощущала мерный гул самолета, под который уснула. Но быстро пришла в себя. Остатки сна покинули мое тело, которое вдруг задрожало от страха, крадущегося по серым стенам и образующего кольцо вокруг меня. Мой затылок похолодел от его незримого присутствия, и я покинула постель прежде, чем он успел набросить на меня свои липкие сети и окончательно поглотить разум, отчетливо понимающий, какая тьма надвигается на него. Где-то в глубине души я понимала, что мне остается лишь плыть по течению и покорно ждать дальнейших событий. Но сама мысль о покорности и безволии была мне неприятна и порождала желание сопротивляться милорду до самого конца.

В своем мире я не могла вызвать его на дуэль, но мне очень хотелось, словно смерть со шпагой в руках могла восстановить мое превосходство над собственным страхом. Даже мысли о своей семье я запрятала в абсолютно бездонный и самый далекий колодец своего подсознания в надежде победить или оправдать свое бездействие.

Глядя на себя в зеркало в ванной комнате, я искала в себе следы привычного самообладания. И в какой-то момент удовлетворенно отметила, что спокойствие и контроль над эмоциями снова возвращаются ко мне. Я не собиралась плакать или кричать и не могла позволить чувствам победить себя, особенно с учетом моего настороженного отношения к людям истеричным и несдержанным.

Сколько себя помню, любой голос с повышенной интонацией и требовательными нотками вызывал во мне легкое раздражение и желание исчезнуть, кроме случаев, когда его владелец претендовал на то, что ему не принадлежало. Здесь мои желания подпитывались самыми темными инстинктами моего «я», а их реализация стоила мне пары синяков в детском саду и нескольких сломанных ребер в старших классах.

Еще одним моим недостатком или достоинством, смотря с какой стороны посмотреть, было мое ослиное упрямство. Мое упорное молчание в той или иной ситуации, нежелание менять собственные решения даже при наличии оснований, злили милорда всегда, заставляя повышать собственный голос. Мне кажется, что я была единственным человеком в его мире, способным на это, и я искренне считала подобную способность чем-то вроде маленькой победы над ним.

Собственные воспоминания ненадолго согрели меня. Я даже улыбнулась своему отражению в зеркале, ненадолго умчавшись в прошлое, но быстро вернулась. Не здесь и не сейчас…

Приняв душ, но не выпив чашечки кофе по причине его полного отсутствия, я направилась к огромному шкафу. Зная милорда, ничуть не удивилась, обнаружив там черный костюм. Сколько можно утверждать, что черный цвет мне не идет? С другой стороны, он как-то заметил, что красная кровь на черной одежде не видна. Юмор у него еще тот, да и выбирать в подобных ситуациях не приходится.

Подойдя к двери, поспорила сама с собой: открыта или нет? И как ни странно, выиграла. Дверь была открыта. На этот раз милорд не упрятал меня в глухое подземелье без окон и солнечного света, хотя ему и нравились темницы. Подобную любовь я испытала на собственной шкуре, или точнее, на нежной белой коже – так все же лучше звучит. В конце концов, я была принцессой в далеком и призрачном мире, и у меня, несомненно, белая и нежная кожа. На ней почти не осталось шрамов и рубцов. Шрамы же, оставленные на сердце и в душе, не видел никто, и я надеялась, что и они рано или поздно заживут, благодаря времени и небесам…

Иногда мне кажется, что наблюдая за нами, Он видит все наши шрамы, но знает лучше нас, как залечить их, и как скоро они затянутся. И в этом я всегда могла на Него рассчитывать. Но выходя из серой комнаты, я подняла глаза наверх и снова посмотрела на лица почти исчезнувших людей – словно заглянула в печальные глаза ангелов, смотрящих на меня прямо с небес. И невольно задала себе вопрос: могу ли я вообще на кого-то рассчитывать в сложившейся ситуации? Спускаясь по лестнице, я ответила на него самой себе: милорд жесток и всегда был таким, и мне предстояло противостоять ему в одиночку…

На массивных железных ступенях, обрамленных резными перилами, в плену у которых томились десятки металлических растений и птиц, я наткнулась на Анжея, чьи руки сжимали огромный букет молочно-белых роз. И не смогла сдержать изумления. Анжей и розы! Нет ничего более несовместимого, чем он и эти цветы. Анжею вообще не идут цветы. Дать розы ему в руки – все равно, что вплести их в шерсть огромного буйвола.

Мое неожиданное появление смутило его. Я видела, как он мысленно перебирает слова и пытается изменить уже заготовленные. Его розы были знаком примирения – попыткой протянуть руку, но извинения не приносятся на лестницах и на них не дарят цветов. Я даже не пыталась его выслушать, просто проскользнула между ним и перилами, и с нарастающим ускорением скатилась вниз по ступеням. Анжей окликнул меня и наши взгляды пересеклись. Замешательство на его лице и понимание в глазах не смутили меня. Когда-то и я посмотрела в его глаза с таким же замешательством и неверием, и боль на его лице была всего лишь отблеском моей боли. Я боялась и не хотела возвращения тех теплых чувств, которые когда-то испытала к нему, однако отмечу для полной объективности – Анжей все-таки водрузил цветы в вазу и вечером их запах обволакивал комнату. Только легче от этого не стало.

Кто-то из служащих проводил меня в обеденный зал – слишком официальный и огромный для меня. Милорд завтракал и яркий солнечный свет падал на него с правой стороны, выгодно оттеняя профиль. Солнце играло в его волосах, зажигая бронзовые и синеватые блики на черных локонах. Милорд был красив и безупречен, впрочем, как всегда.

– Доброе утро, Лиина! – Он встал и подошел к моему стулу, отодвинув его от края стола, приглашая присесть.

Я почти забыла за эти четыре года, что значит жить в мире воспитанных людей, и немного замешкалась, пытаясь обогнуть массивный деревянный край обеденного стола, словно никогда не сидела за таким.

– Будешь завтракать? – Он говорил мне в затылок, а его руки переместились со спинки стула на мои плечи.

Не слишком ли фамильярно? Я почувствовала, что меня заносит:

– Конечно! Смерть – не повод отказывать себе в маленьких удовольствиях. Не люблю, знаете ли, умирать на голодный желудок.

В ответ милорд отпустил мои плечи, а затем вдруг рассмеялся, возвращаясь на свое место. Я не могла поверить в то, что он смеялся! Глаза его заискрились, черты лица смягчились, наполняясь светом и радостью. Звуки смеха ласкали мой слух своей искренностью, и я поддалась обаянию милорда, ослабив натянутые струны собственных чувств и эмоций, тревожно ворошившихся в груди.

Отсмеявшись, милорд махнул рукой, словно говоря, – не обращайте на меня внимания. Затем продолжил:

– Я обещаю, Лиина, что тебе не придется умирать на голодный желудок. В твоем распоряжении находятся все блюда этого стола! – Милорд улыбнулся мне немного насмешливо, и надо признать, его настроение заставило улыбнуться и меня.

На какое-то время милорд перестал дегустировать содержимое своей тарелки в ожидании, пока я не наполню свою. Он дал мне несколько советов относительно выбора поданных блюд – как всегда это делал.

Последующие двадцать минут мы молчали и не глядели друг на друга, сосредоточенно набивая желудки. Ну, положим, набивала желудок только я, а милорд смаковал пищу, но, что от этого меняется? У нас всегда был разный подход к еде.