Дневник из преисподней

Это может показаться забавным, но на кухне я чувствовала себя не принцессой, а маленькой девочкой, ожидающей очередного лакомства, но слишком вежливой, чтобы прямо об этом попросить. Сам же дядюшка Кэнт, не переставая пробовать свои многочисленные готовящиеся блюда, одновременно пытался обучить меня премудростям их готовки.

Следует признаться, что большая часть его откровений влетала в одно мое ухо и с таким же успехом успевала вылететь из другого прежде, чем услужливая память записывала его рецепты в свой актив. Но это не мешало нам обоим, хотя я всегда подозревала, что дядюшка Кэнт давно обо всем догадался, но просто не мог остановиться, потому что единственным и по-своему благодарным слушателем была только я. В любом случае, мне нравилось слушать мурлыканье нашего шеф-повара, смотреть на его ловкие руки и беззастенчиво пользоваться его благосклонностью, поглощая кулинарные шедевры раньше, чем они выставлялись на обеденный стол.

Как и всегда, я устроилась на табурете и выклянчила для себя огромный кусок мясного пирога и кружку зеленого чая. И глядя на то, как я расправляюсь с пирогом, дядюшка Кэнт обеспокоенно произнес:

– Вам не следует ездить по городам Элидии без надежной охраны, принцесса. Вчерашний день мог плохо закончиться для вас. Анжею следует лучше исполнять свои обязанности или за его жизнь я не дам и старого половника. Вы могли погибнуть и Анжей лишился бы головы!

– Но Анжей спас мне жизнь! – Искреннее возмущение отразилось в моем голосе.

– Прежде всего, милорда заботит ваше благополучие, а не подвиги Анжея во имя долга и спасения вашей жизни. – Он уверенно кивнул мне, а затем вернулся к дегустации рыбного супа.

Его слова о заботе милорда как-то не впечатлили меня, и дядюшка Кэнт это заметил и продолжил:

– Разные слухи гуляют по стране, Лиина, а милорд не скрывает своего отношения к вам даже от личной гвардии, не говоря уж обо всех остальных обитателях замка.

Нельзя сказать, что я совершенно не понимала его беспокойства. После того, как ночной спуск милорда с моего балкона не остался незамеченным, даже Грэм проявил тревогу. Другое дело, что меня это не волновало. Моя репутация не заботила меня никогда и мне было глубоко безразлично, кто и что думает обо мне или моих отношениях с милордом.

Но с дядюшкой Кэнтом хотелось быть откровенной, и не только его возраст был тому причиной. Он не был в свите милорда, если можно так выразиться. Дядюшка Кэнт служил ему, но не личная преданность была причиной этому. Он служил главным поваром еще при жизни родителей Рэймонда и был искренне привязан к юному принцу. Более того, когда Кэнт узнал от меня, что Рэймонд жив, его неожиданное спасение он сразу и навсегда связал с моим именем.

В любом случае чисто женское любопытство после слов, касающихся чувств и отношений, стремительно вырвалось наружу:

– А что еще говорят в Элидии о милорде и обо мне?

Кэнт улыбнулся мне снова, чуть снисходительно, словно прощая мое любопытство и несдержанность, а заодно и грех чревоугодия в виде любви к сладкому, вкусному, новому и необычному.

– В основном, обсуждают вашу внешность и глаза в особенности. Люди говорят, что они способны заглянуть в самое сердце человека и увидеть тайные мысли и сокровенные желания. Признаться, я этого не замечал, однако они обладают удивительной способностью менять свой цвет в зависимости от вашего настроения и даже погоды. При свете огня и солнца они становятся зелеными, в ярости и гневе – темно-коричневыми, а при любопытстве и хорошем настроении – серо-голубыми. Милорду нравится смотреть в ваши глаза, моя маленькая леди. Если хотите сохранить существующее положение, не позволяйте делать ему это слишком часто.

Я растерянно заморгала после этих слов, не зная, расценивать их, как комплимент, или чистую правду. В конце концов, я то не вижу свои глаза, когда смотрю ими на огонь! Но дядюшка Кэнт уже переключился на свои любимые блюда и его лицо стало отрешенным, а руки начали сосредоточенно перебирать какие-то приправы на столе. Я медленно ретировалась, не забыв прихватить остатки пирога, которые благополучно скончались в моем желудке ровно через пять минут.

Поскольку Анжея не было в замке и занятия откладывались, я отправилась в сад проверить любимые саженцы редких для этой местности цветов, которые посадила буквально на днях. Еще одно любимое занятие, позволявшее мне отвлечься от реальной действительности. В родном мире я чувствовала себя полезной, когда разбивала клумбы в палисаднике возле дома. В мире милорда потребность сажать цветы никуда не исчезла…

Иногда мне кажется, что более всего мы осознаем свою ненужность тогда, когда не видим плодов своего труда. Если затраченные усилия, требующие немало физических, а то и духовных сил, заканчиваются ничем и превращаются в ничто, то бессмысленно потраченное время рождает ощущение своей бесполезности. Такая усталость накапливается изо дня в день, и мы уже не в силах излечить ее ни длительным отдыхом, ни плодотворным трудом. Ненужность всего, что было когда-то сделано, давит на нас, как огромная и неподъемная плита.

Подобное чувство усталости уже посещало меня. Оно пришло слишком рано, что позволило мне переосмыслить свое собственное существование и найти новые цели в жизни. Это также дало мне понять, насколько я ошибалась в значении своей прежней работы и в ее результатах. Я не только поняла, но и в корне изменила жизненные приоритеты, придав максимальное значение тому, что приносит свою пользу и плоды, даже если я просто сажаю цветы, радующие глаз и добавляющие цветные краски окружающему миру, не позволяя ему стать серым и блеклым.

Я всегда любила цветы, и они платили мне взаимностью, ибо любое живое существо способно понимать любовь, однако не всякое существо способно ценить ее. Цветы являются исключением из этого правила, хотя и не единственным к нашему общему счастью. Иногда мне кажется, что они слишком прекрасны для обоих миров в этой Вселенной, но цветы не могут жить в космосе – они посланы человечеству для того, чтобы зарождать в наших душах любовь к красоте.

Посаженные в саду милорда цветы не разочаровали меня. Все, как один, они подняли свои прекрасные головки уже распустившихся бутонов, и их лепестки горели под лучами солнца ярким красным пламенем. Цветы были похожи на земные маки, но их лепестки пронизывал тончайший узор из белых и желтых линий. Лепестков было больше, чем у маков, а стебли и листья зеленее и пушистее – эдакое махровое огненно-алое чудо по имени Инэль.

Я присела рядом с клумбой на траву, размышляя над тем, не посадить ли между рядов инэли желтые нэмлии, похожие на альпийские фиалки, но меня оторвал от работы Анжей.

– Ваши цветы очень красивы! – Он подошел так неслышно, что я вздрогнула от неожиданности. – В своем мире вы тоже сажали цветы, Лиина?

– Очень часто, особенно в детстве, сейчас уже слишком далеком, чтобы помнить, но я много работала на земле!

Мое детство казалось мне прекрасным сном и я хорошо помнила, какие цветы и деревья росли под окнами моего дома.

Анжей внимательно посмотрел на меня, а затем на цветы:

– Вы сожалеете, что оно прошло?

Мне почему-то не хотелось ему отвечать. После вчерашних событий и слов дядюшки Кэнта о грозящей Анжею смерти, если что-то случится со мною, я впервые задумалась об ответственности за его жизнь. И говорить с ним о детстве, когда я и «спасибо» ему не сказала, показалось мне неправильным. Я просто ответила, что искренне сожалею о том, что мое детство закончилось.

Даже сейчас я сожалею об этом ничуть не меньше. Я помню свое детство и тоскую по нему, и не могу избавиться от желания вернуться в него хотя бы на час. Солнце в моем детстве светило ярче, пирожные были вкуснее, вода в реке теплее и никогда не покидало чувство абсолютной безопасности. Мое будущее не казалось мне страшным и ужасным. Страх и Ужас были в моем детстве всего лишь космическими телами.

Чувство страха появилось потом, когда я повзрослела и потеряла умение радоваться праздникам, гордиться своей принадлежностью к чему-то важному, любить окружающих меня людей. И вовсе не потому, что стала циником, а потому, что изменившийся мир потребовал перемен. Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними. Жаль, что эти слова так и не остались словами. В любом случае мне хотелось бы повзрослеть и поумнеть, не ступая при этом босыми стопами по битому стеклу и раскаленным углям. В моем детстве не было боли, поэтому я так тосковала о нем.

Но Анжею вовсе необязательно было об этом знать, и я захотела прервать нашу беседу о моем детстве:

– Похоже, вы пришли не за моими воспоминаниями о детстве?

– Простите, принцесса, – его виноватый кивок был в лучших традициях старого мира. – Я хотел сообщить, что милорд вернулся и хочет вас видеть. Если дословно, то немедленно!

Теперь настала моя очередь растеряться. Мой рабочий комбинезон был удобен для работы в саду, но не для появления перед милордом – мистером Совершенство. Его элегантный внешний вид, вечный и абсолютный порядок в одежде всегда держали меня в напряжении. Лично мне не удавалось выглядеть безупречной больше десяти минут с момента облачения в любой из моих нарядов – парадных или повседневных. А уж выглядеть принцессой, копаясь в земле, думаю, не удавалось еще никому. Но я знала, что для милорда внешний вид – собственный или чей-то, всегда имел значение, ибо не только указывал на принадлежность к сословию, но и давал определенные подсказки в отношении характера человека.

Милорд был тонким психологом и нередко делился со мной своими впечатлениями. И самое удивительное было в том, что он никогда не ошибался, предугадывая дальнейшие действия своего оппонента или сторонника. И несмотря на мое явное пренебрежение собственным внешним видом, – не то, чтобы я не мылась или не чистила зубы, а просто предпочитала удобную одежду, он никогда не критиковал мой собственный выбор.

Для милорда одежда была разгадкой и даже подсказкой, а для меня одежда была барьером – барьером моей плоти, отделяющим меня от всего остального мира, особенно от милорда. Она поддерживала расстояние между нами, которое я пыталась сохранить изо всех сил. Одежда позволяла оставаться мне незаметной, а милорду придавала холодный и официальный вид.

Проще говоря, каким бы элегантным или дорогим не был ваш домашний халат, он непременно создаст ощущение семейной жизни, а не дипломатических переговоров. Мне же меньше всего нужно было выглядеть домашней и доступной…

В отношениях с милордом мною двигало не желание нравиться, а нечто совершенно иное. Внешний вид был моей обороной, одной из линий обороны, а рабочая или домашняя одежда – были брешью в ней, которую я не могла себе позволить. И я пренебрегла желанием милорда, прокравшись тайком в собственные апартаменты и облачившись в незаметный, но добротный костюм. Я чуть-чуть задержалась перед зеркалом и взглянула в него, словно человек, проверяющий отсутствие бреши в своей обороне, как безумно бы это ни звучало.

Хотя, если вспомнить все зеркала и мои взгляды, отражавшиеся в них, я с уверенностью могу сказать, что обычно не смотрелась в зеркало больше пятнадцати секунд. Их было достаточно для того, чтобы убедиться, что уши и нос по-прежнему принадлежат мне, а хвост не растет. Думаю, это был своего рода личный эгоизм. Я настолько любила себя и не любила весь окружающий мир, что не сомневалась в своей внешности никогда. Даже сейчас я уверена в том, что отсутствие критики со стороны милорда было связано вовсе не с моим безупречным вкусом. Он сразу понял, что мне совершенно безразлично, нравится ли мой внешний вид кому-то еще, и тем более, ему самому.

Переодевшись, я поспешила в покои милорда, и собственные мысли беспокоили меня, пока я спускалась по лестнице и шла по длинному коридору. Я призналась себе, что скучала по нему и ускоряла свой шаг не потому, что он просил меня об этом, а потому, что искренне хотела его видеть. Именно в те минуты ко мне пришло понимание очевидного факта – милорд стал частью моей жизни и его заинтересованность во мне уже не имела второстепенного значения.

Вместе с тем, мне по-прежнему принадлежали тысячи жизней, благодаря клятве верности, данной народом Эльдарии. Они стали моим народом, и я полной мере понимала свою ответственность.

Мое беспокойство было вызвано столкновением этих чувств – явным желанием увидеть милорда и стойким ощущением, что тем самым я предаю то ли себя, то ли Дэниэля, то ли нас обоих. Эти мысли были, как само предчувствие неминуемой беды, готовой обрушиться на меня. И я стала косвенной причиной того, что небеса все же рухнули на меня в тот день, а мои чувства к милорду совершенно изменились…

Именно милорд заставил меня понять, что я не смогу пожертвовать жизнями, которые мне принадлежат, ибо тогда я пожертвую собственной душой и сердцем. Ни одна цель в этом мире не стоит моего сердца, несмотря на желание жить, ни о чем не тревожась, с одним лишь ощущением абсолютной свободы.

Благодаря милорду я поняла, что за новую жизнь и новую душу мне придется заплатить сотнями жизней. И я знаю, что искупав свои руки в крови, я не выживу. Возможно, выживет кто-то другой с моим телом и моим лицом, но не с моей душой. А я не хочу жить без своей души…

Я не сдержала искренней радости от встречи с милордом, и его глаза потеплели и улыбнулись мне в ответ, но не смягчили выражения тревожной озабоченности на лице. Как и я, он не встречал меня в дорожной одежде, хотя любовь к черному цвету и всем оттенкам темно-синего осталась неизменной. Мне также показалось, что милорд изменился – то ли волосы стали длиннее, то ли глаза темнее, но он по-прежнему оставался самым красивым и элегантным мужчиной этого мира.

Прежде, чем мои губы произнесли слова приветствия, он подошел ко мне и пожал мою руку – я так и не сказала ему, что в родном мире руки пожимают в основном лишь мужчины. И все же его прикосновение было не совсем рукопожатием. Обычно милорд обхватывал мою ладонь обеими руками, словно согревая ее, но никогда не тряс.

Затем я перенесла свой взгляд на Анжея, стоявшего позади своего правителя, и выражение его лица мне не понравилось. В комнате явно что-то произошло, ибо Анжей был одновременно встревожен, озабочен, и в какой-то мере пребывал в неуверенности. Я никогда не видела его таким.

Слова приветствия, готовые вот-вот сорваться с моих губ, так и не были произнесены, словно мое дыхание не согрело, а заморозило их. К тому же милорд опередил меня:

– Я ждал встречи с тобою, Лиина, и планировал ее, но вынужден изменить свои планы. Анжей рассказал мне о покушении на твою жизнь и признал свою неосторожность и пренебрежение долгом.

Слова милорда ошеломили меня своим жестким тоном. Я никогда не думала, что Анжей обязан сообщать милорду обо всех происшествиях, но затем поняла, что только так и должно было быть. Одновременно я возмутилась интонациям милорда и уже открыла рот, чтобы возразить, но взгляд Анжея за спиной милорда и категорическое отрицание головой, заставили снова его закрыть.

Но милорд не остановился:

– Ты могла погибнуть, а я мог нарушить слово, данное брату. Анжея ждет наказание и такое же наказание ждет того, кто пытался убить тебя.

Еще не понимая до конца, какое наказание и кого оно ждет, я все же ощущала неправильность всего происходящего и прямую угрозу в адрес своего Хранителя. И я не смогла больше следовать указаниям Анжея и продолжать молчать:

– Мне неизвестно, милорд, какое наказание вы избрали для Анжея, но я хорошо понимаю, что лишь благодаря ему наша встреча состоялась. И я не уверена в том, что понимаю до конца, чем вызван ваш гнев и почему он направлен на него! – Мой тон тоже не отличался скромностью и подчинением, а был почти идентичен резким интонациям в голосе милорда.

Почти минуту, показавшуюся мне слишком долгой, милорд молчал, но я видела, как меняются его глаза, отчего по спине прошла холодная дрожь. Мои слова не понравились ему, но мои интонации в противовес его собственным, дошли до его сознания и разозлили его:

– Ваш Хранитель все еще жив лишь потому, что не наказан виновный в нападении на вас. Но я убивал и за меньшие промахи, Лиина. В одном я согласен с вами – Анжей не только мой подданный, но и ваш Хранитель. Я не могу лишить вас права самой определить меру его наказания, но мера ответственности за вашу жизнь очень велика и она возложена на меня. Покушение на вашу жизнь является изменой, оставить которую без внимания я не могу. И наказание неизбежно для того, кто поднял свою руку на вас! – Резкий переход милорда на «вы» не сулил ничего хорошего…

С каким-то мистическим страхом я наблюдала за тем, как его изумительно красивые глаза поглощает ночь и тьма. В такие глаза я смотреть не могла, как не могла восхищаться ими. И милорд отошел от меня, скорее почувствовав, чем поняв, что мое настроение изменилось. Он хотел сказать что-то еще, но секунды колебаний растянулись на минуты, и милорд передумал. Какая-то новая мысль пришла ему в голову, и он велел Анжею оставить нас.

В огромном светлом кабинете милорда, утопающем в солнечных лучах, я вдруг ощутила себя запертой в тесной клетке с опасным и непредсказуемым зверем, в чьих когтях была моя жизнь, и в чьей власти было разорвать мое тело на части. И тогда тьма, затаившаяся в глазах милорда, выплеснулась наружу и окатила меня ледяной волной обжигающего холода. Знакомая боль сжала мое сердце, затрудняя дыхание, и милорд вломился в мое сознание, разрушая его, парализуя мою волю. Я думала, что кричу, но это был шепот:

– Невозможно! Вы не можете читать мои мысли!

А он выпустил из себя зверя, с которым я только что познакомилась, и все вокруг меня поддернулось дымкой, словно нас окутал туман. Лицо милорда стало чужим и незнакомым – призрачным, едва пробивавшимся сквозь окружающий сумрак. Я уже не понимала, кого я вижу на самом деле – человека, которому симпатизировала, или опасного зверя, подлежащего уничтожению.

Нарастающий гнев милорда и разбуженный этим страх взывали ко мне, а мой собственный разум пытался меня остановить, пытался объяснить, для чего милорд спровоцировал нужную ему реакцию. Но я не послушала себя и слепо поддалась своим инстинктам, и мои способности вновь раскрыли себя. Я шагнула в глаза милорда, где пряталось ночное небо без звезд, окунулась в темные воды, стряхнув с себя плоть, как ненужную одежду, и закрыла свои глаза от нахлынувшей боли, разорвавшей свет. Когда я открыла их, я увидела только тьму и в этой темноте я была не одна…

Я не почувствовала страха, как не почувствовала и опасности. Я просто хотела увидеть того, кто скрывался в ночи, и протянула к нему руку, буквально вытащив на яркий свет, исходивший от меня. И тогда мой страх исчез, потому что на меня смотрела маленькая девочка с бесстрашными зелеными глазами, и моя усталость заставила опуститься перед ней на колени.

– Я тебя вижу, – она улыбнулась мне, как могут улыбаться только дети – смущенно и немного загадочно.

Только дети могут улыбаться там, где взрослому хочется плакать, ибо они не только частица родного мира, но и часть голубых небес, словно одна половинка их души – небесная, а другая половинка – земная. И я вдруг поняла, что знала ее всегда. В точно таком же возрасте я смотрела на мир широко раскрытыми глазами, воспринимая его, как огромный дом, принадлежащий лишь мне, и мое собственное «я» поглощало весь окружающий мир. Вот только я никак не могла понять, почему, заглянув в бездну, которую скрывали глаза милорда, я увидела в ней саму себя?

Девочка тронула мое лицо своей ладошкой, коснулась волос и погладила их с нежностью, свойственной только детям.

– Больно? – Она словно в душу мою заглянула, и я вдруг молча заплакала – слезами печали, утраты и сожаления, не принесшими облегчения. Но в ее глазах не было боли.

– Почему ты сопротивляешься ему? – Она или я задали этот вопрос, прозвучавший в тишине? – Почему ты противишься боли? Боль может поглотить тебя и раствориться, освободить от желаний и мыслей. Разве не этого ты хотела больше всего – покоя и освобождения? – Ее слова эхом пронеслись в пространстве и повторились несколько раз.

Я сжала ее ладошки, потом посмотрела на них и прижалась к ним щекой. Я забыла, какой трогательной и невинной была, и какие вопросы задавала себе. Но я никогда не лгала себе. Я боролась с болью и одновременно стремилась к ней – вот почему милорд привлекал меня. Саморазрушение и мое стремление к смерти – логическому завершению моих тайных желаний, стало вдруг очевидным и явным для меня. Долгий или короткий путь к бездне – я всегда хотела его пройти, и мое подсознание стремилось к гибели, ибо только так я могла достичь покоя…

А потом маленький ангел ушел. Я разгадала загадку в абсолютной уверенности, что милорд тоже ее разгадал, но в моей душе все еще жил ребенок, не верящий в смерть. И это давало мне надежду и придавало смысл моей жизни. Когда ночная бездна снова уменьшилась в своих размерах, сузившись до двух маленьких точек в изумительно красивых глазах милорда, я улыбнулась. Частичка меня самой прокралась в самые тайные уголки его души, а милорд этого даже не заметил. Мой маленький ангел, почти позабытый, остался там, и я поняла, что не потеряла веру в добро, несмотря на уверенность в том, что давно уже лишилась ее.

Я вернулась из тьмы, и тьма сбежала от меня, освободив глаза милорда. Но ему стало нехорошо. Он коснулся висков кончиками пальцев, словно ощущая головную боль, а затем резко побледнел и рухнул к моим ногам в глубоком обмороке. Мои руки были слишком слабы, чтобы удержать его, но мои усилия смягчили падение, а мой крик о помощи был наполнен искренней тревоги. За те минуты, что его голова покоилась на моих руках, я ощутила всю хрупкость человеческой жизни и поняла, что милорд был таким же человеком из плоти и крови – уязвимым и смертным.

Какое-то мгновение его жизнь находилась в моих руках: слишком беспомощным он был, но я так и не вспомнила Мастера и его предостережения. Я беспокоилась и волновалась, но только близкий мне человек способен был вызвать подобные чувства. Следующий за этим логический вывод поверг меня в состояние шока. Я поняла, что люблю милорда – в такой же странной и несвойственной мне манере, в какой он любит меня…

Совершенно отстраненно я наблюдала за тем, как Анжей умело и быстро приводит милорда в чувство, и краски жизни вновь возвращают свой цвет на его лице. Его открывшиеся глаза первыми увидели меня, а затем закрылись, забирая с собой мое отражение.

– Мне нужно прилечь… – Голос прозвучал еле слышно и Анжей помог милорду добраться до дивана.

– Лиина! – Милорд позвал меня, и я подошла к нему, одновременно стянув пару подушек с огромных кожаных кресел.

Секунду помешкав, я подложила их под его голову, а затем протянула свой платок, памятуя об ощущениях своего тела после таких падений. В конце концов, я не считала слабостью парочку обмороков, которые когда-то перенесла. Любой опыт в нашей жизни полезен и пусть каждому из нас в подобный момент встретится человек, способный поддержать падающее тело и протянуть чистый платок прежде, чем влажный пот выступит на лбу.

После таких обмороков я чувствовала огромное облегчение – незабываемое ощущение легкой и опьяняющей слабости, и бесконечного времени, медленно исчезающего в пространстве. Минуты, за которые силы возвращались в мое тело, были долгими и безмятежными. И также долго глаза покидала пелена ночи, сначала погасившая сознание, а затем постепенно освобождающая из плена яркий солнечный свет. Я не знаю, что значит умирать, но я знаю, что состояние после обморока похоже на воскрешение, хотя в этом и нет ничего романтичного.

Платок выскользнул из рук милорда и я перехватила его, а затем осторожно приложила плотную ткань к прозрачным бисеринкам пота на лице милорда, и что-то похожее на нежность ощутило мое сердце. Его физическая слабость лишила меня злости и ярости, вызвала желание помочь – нормальная реакция для нормального человека.

Но почему сейчас, где-то за спиной, я слышу звенящий от огорчения голос: «Ах, если бы ты не была такой доброй, если бы ты убила милорда! Каким бы стал этот мир тогда?!». И я ощущаю сомнения, охватывающие мой разум, и никак не могу вспомнить – а разве их не было раньше?

Милорд быстро приходил в себя, возвращаясь в обычное состояние холодного и неприступного гнева. И мне показалось, что гнев этот направлен только на меня. В любом случае милорд уверенно держался на ногах уже через пару десятков минут, хотя платок он мне так и не вернул.

– Никогда больше не делайте этого! – Голос милорда вибрировал от скрытого напряжения.

– Хорошо, не буду. Все равно платков у меня не осталось.

Я ответила совершенно серьезно, но милорд удержался от лишних слов в ответ. Он всегда хорошо справлялся со своими эмоциями, и я уважала его за это.

Затем он встал, почти демонстративно отвергнув помощь Анжея, и подошел к окну и простоял там слишком долго, не замечая ни времени, ни нас с Анжеем, терпеливо ожидающих его решения.