Лес возвращает не всех

От автора

В этой истории лес не забирает у человека воспоминание или год жизни. Он берёт нечто более земное: умение, которое было добыто долгой работой. То, что руки делают раньше мысли. То, чем человек кормит семью, выручает соседа и понимает самого себя.

Мне хотелось рассказать о цене, которую нельзя отдать за другого без его согласия, даже если кажется, будто это самый быстрый путь к спасению. И о том, почему общая ответственность — это не сложенная в одну кучу чужая боль, а договённость, где каждый знает, что отдаёт, ради чего и на какой срок.

Главный герой здесь — звонарь. Его ремесло видно не по искрам из пальцев и не по древним словам. Оно видно по тому, как он проверяет ремень, бережёт бронзу от сырости и различает в долгом отзвуке живых и мёртвых. Всякий большой звон помогает кому-то найти дорогу, но делает самого звонаря чуть менее узнаваемым. Поэтому его выбор — это не выбор бесстрашного человека. Он боится исчезнуть из чужой памяти и всё равно поднимает колокол, когда другого пути не видит.

Путь через лес займёт семь дней. В нём не будет лёгких возвратов и удобных жертв. Тот, кого вывели, не получит назад всё по мановению руки. Людям придётся жить с потерями, учиться заново и переделывать привычную жизнь. Важнее другое: они выйдут не чьей-то собственностью, а людьми, которые сами назвали свою цену.

Лес в этой книге умеет считать, но не умеет быть справедливым. Справедливость придётся принести туда самим людям — не как волшебное слово, а как трудную привычку слышать друг друга до того, как колокол призовёт их к ответу.

Глава 1. Двенадцатый топор

Колокол заговорил за четверть часа до того, как на дороге показалась пустая подвода.

Северин Лад стоял на верхней площадке колокольни и зашивал ремень у малого языка. Ремень был бычий, прокопчённый, толщиной в два пальца; вчера на сгибе проступила белая нитка, и Северин решил не ждать, пока кожа лопнет во время звона. Он протолкнул иглу сквозь готовое отверстие, затянул дратву и услышал под ладонью короткое медное дрожание.

Ветра не было. Внизу, на площади, женщины полоскали бочки после кваса, у караульни спорили из-за мешка овса, а на крыше управы воробей клевал мох. Никто не тянул верёвку. И всё-таки большой погребальный колокол едва заметно качнулся в своей дубовой раме.

Северин положил иглу на настил.

Колокол не звякнул. Звук возник внутри бронзы, как возникает слово во рту у человека, который ещё не решился его произнести. Низкий гул прокатился под пальцами Северина и погас у венца. Потом повторился: один долгий толчок, два коротких, ещё один долгий.

Живые.

Так отзывались живые, если лес заслонял им дорогу домой.

Северин обнял колокол обеими руками и прижал ухо к прохладному боку. Бронза пахла пылью, старым салом и грозой, которой сегодня не обещало чистое сентябрьское небо. В глубине гула было что-то ещё: частое постукивание, будто деревянные рукояти били друг о друга на ходу.

— Сколько вас? — спросил он тихо.

Колокол не отвечал на вопросы. Он никогда не был добрым собеседником. Он только доносил то, что уже коснулось смерти или подошло к ней слишком близко.

Снизу позвал ученик:

— Северин Маркович! С дороги телега идёт! Без возницы!

Северин отпустил бронзу. На ладонях остались серые круги. Он сунул иглу в кожаный футляр, запер заслонку колокольни и начал спускаться, считая ступени. На двадцать третьей нога привычно нашла выбоину. На сороковой он услышал крики с площади. На пятьдесят второй уже различал скрип колёс.

Подвода въехала в посёлок сама собой — не волшебством, а по лошадиной памяти. Гнедая кобыла шла с опущенной головой, повод волочился по земле. Правое колесо было обмотано еловой лапой вместо содранного обода. На передке лежала ватная рукавица, почерневшая от смолы. В телеге, поверх двух пустых бочек, были сложены топоры.

Люди расступались перед кобылой и снова сходились за ней. Кто-то уже узнал лошадь артельного старшего Тихона. Кто-то побежал за его женой. Мальчишка в красной рубахе попытался ухватиться за задок, но мать отдёрнула его так резко, что он сел в пыль.

Северин взял кобылу под уздцы. Она вскинула голову, показала белки и только потом признала знакомый голос.

— Тихо, Печка. Дошла. Молодец.

На хомуте засохла пена. Под брюхом и на ногах налипли репьи, которых не росло ни на дороге к смолокурням, ни возле посёлка. Такие цепкие, с тремя крючками, Северин видел на старой западной просеке. Просека двадцать лет как заросла и вела к самому неспокойному краю леса.

— Чья телега? — спросил десятник караула, хотя прекрасно знал ответ.

— Тихонова, — сказала бондариха Аглая. — У него на оглобле три зарубки. Вот они.

Она провела ногтем по дереву. Голос у неё был спокойный, но пальцы дрожали. Её младший брат ушёл со смолокурами пять дней назад.

Северин подошёл к задку телеги и начал перекладывать топоры на землю. Каждый клал отдельно, лезвием от толпы. Люди называли владельцев раньше, чем он успевал рассмотреть метку.

— Этот Прошкин, с медной заклёпкой.

— Длинный — Матвея.

— С берёзовым клином Аглаиного Савки.

Один. Два. Три.

У смолокуров были похожие топоры, но не одинаковые. На одной рукояти хозяин выжег волчий зуб, другую обмотал конопляной нитью у обуха, третью выстругал под большую левую ладонь. Северин знал эти различия не хуже голосов. Каждый год артель просила его дать первый весенний звон перед уходом на делянки. Они стояли внизу, смеялись, обещали принести душистой смолы для колокольных ремней. Потом он видел, как те же руки точили лезвия у корыта.

Десять. Одиннадцать.

Северин ощупал дно телеги. Под рукавицей лежал ещё один кожаный чехол, пустой и рассечённый у завязки. На чехле было клеймо Тихона — круг и косая черта.

— Их ушло двенадцать, — сказала Аглая.

Толпа притихла.

— Топоров одиннадцать, — отозвался десятник.

— Я считать умею.

Северин заглянул под бочки, поднял попону, проверил солому. Двенадцатого топора не было. Он снова коснулся ближайшей рукояти и почувствовал слабую дрожь, ту же, что прошла по бронзе наверху. Не в дереве — у себя в пальцах.

К воротам подбежала Орина, жена Тихона. Она не стала звать мужа и не спросила, где он. Увидела его пустой чехол, выхватила из телеги и прижала к груди.

— Кто вернулся? — спросила она.

Никто не ответил.

— Лошадь, — наконец сказал Северин. — Пока только лошадь.

— А люди?

— Живы.

Десятник резко повернулся к нему:

— Откуда тебе знать?

— Колокол слышал.

По толпе прошёл шорох. Несколько человек подняли головы к колокольне. Отсюда большой колокол был виден между столбами звонницы — тёмный, неподвижный. Орина подошла к Северину почти вплотную.

— Все?

Ему хотелось сказать да. Гул был множественным, но колокол не считал людей, и никакое ремесло не давало права превращать надежду в обещание.

— Не знаю, — сказал он. — Слышал живых. Больше не скажу.

Она моргнула, словно он ударил её, однако кивнула. За честность редко благодарили сразу.

Десятник велел отвести лошадь к кузнице и никого не подпускать к телеге. Приказ прозвучал разумно, поэтому никто не послушался. Родные разбирали топоры, узнавали пятна смолы, спорили, чья зарубка. Северин остановил их.

— Оставьте всё на месте.

— Зачем? — спросил сухой старик, державший топор сына.

— Лес мог отпустить железо не просто так. Мне нужно увидеть, как их сложили.

— Железом человека не выведешь.

— Иногда выводишь тем, что человек держал последним.

Старик неохотно положил топор обратно. Северин осмотрел груз внимательнее. Лезвия были чистыми, хотя на делянке ими работали несколько дней. Не наточенными — именно чистыми, будто влажная земля слизала с железа смолу и щепу. Рукояти лежали комлями в одну сторону. Одиннадцать топоров складывал человек, знавший артельный порядок. А потом кто-то накрыл их попоной, запряг кобылу и пустил домой.

Лошадь сама не обмотала бы колесо еловой лапой.

— Они дошли до западной просеки, — сказал Северин.

— Смолокурни на севере, — возразил десятник.

Северин показал репьи на гриве и хвосте.

— Эти растут за Мокрым оврагом.

— Ветер мог накидать.

— Ветер не заплетает их под подпругу.

Десятник хотел ответить, но у караульни ударили в железную доску: три быстрых удара. С площади к ним шёл наместник.

Горазд Велецкий не любил бегать и никогда не позволял свите бежать рядом. Даже сейчас он двигался размеренно, поправляя перчатку на правой руке. За ним шли писарь с папкой, двое стражников и управляющий смоляными сборами. Люди освобождали дорогу. Горазд был моложе, чем казался издали: ему не исполнилось и сорока, однако серебряная прядь над виском и привычка слушать с закрытым ртом придавали ему вид человека, уже знающего цену любому чужому слову.

Он остановился у подводы.

— Кто трогал груз?

— Половина площади, — ответил Северин.

— Значит, следы испорчены.

— Не те, которые мне нужны.

Горазд посмотрел на него, потом на колокольню.

— Мне сообщили, бронза отозвалась без удара.

— Верно.

— Ты уверен, что это были смолокуры?

— Нет. Но живая просьба пришла вместе с их подводой.

— Просьба? — переспросил писарь и раскрыл папку.

— Закрой, Левша. Это не показание для протокола, — сказал Горазд. Он всегда называл писаря по прозвищу, хотя у того были целы обе руки. — Северин, поднимемся к тебе.

— Сначала осмотрю лошадь.

Управляющий возмутился:

— Наместник велит.

— А лес ждать не велит, — сказал Северин.

Горазд снял перчатку, провёл большим пальцем по серебряной пряди и неожиданно кивнул.

— Осматривай.

Северин попросил принести чистое ведро и снял с кобылы седёлку. Под войлоком обнаружилась узкая полоса красной глины. Такой не было на северной дороге. На левом боку засохли три длинных потёка, похожие на следы веток, но ветка содрала бы шерсть. Северин размочил грязь водой и понюхал. Пахло железом и горькими листьями.

— Кровь? — шепнула Аглая.

— Не лошадиная. Кожа цела.

Орина сжала пустой чехол.

Северин поднял переднее копыто. Между подковой и стрелкой застряла тонкая белая щепка. Не берёза, не осина. Он осторожно вынул её кончиком ножа и завернул в лоскут.

— Что это? — спросил Горазд.

— Не знаю.

— Ты редко говоришь эти слова.

— Просто вы редко слушаете до конца.

У нескольких людей дёрнулись уголки рта. Горазд не улыбнулся.

— Теперь на колокольню.

Они поднялись втроём: Северин, Горазд и писарь. Стража осталась у лестницы. На площадке было тесно от солнечных полос, натянутых между ставнями. Большой колокол висел в центре. Его отлили задолго до рождения Северина; по нижнему краю шли семь литых листьев, а под каждым была выбита буква старого имени посёлка. Две буквы стёрлись от ладоней звонарей.

Горазд обошёл бронзу, не касаясь её.

— Дай услышать.

— Нельзя повторить самовольный отклик.

— Ударь.

— Это погребальный колокол.

— Я знаю, что висит в моей колокольне.

Северин посмотрел на него.

— В вашей управе висят ключи. Колокол висит сам по себе.

Писарь опустил глаза к бумаге. Горазд снял и вторую перчатку, аккуратно сложил обе на перила.

— Двенадцать работников пропали на земле, с которой собирается мой налог. Их семьи будут требовать поиска, управляющий — людей на замену, купцы — смолу к сроку. Я должен решить, посылать ли стражу. Поэтому ударь один раз и скажи, где они.

— Один раз не бывает.

— Я не намерен спорить о словах.

— Я о цене.

Северин подошёл к языку большого колокола. Чёрное железо было почти в человеческий рост. К нижней петле крепилась верёвка, конец которой лежал свернутым на настиле. Для обычного погребального звона хватало двоих учеников. Закрепить тропу в лесу можно было только полным раскачиванием, когда язык бил по двум сторонам чаши и бронза начинала отвечать не ушам, а костям.

— Если ударить сейчас, — продолжил Северин, — лес услышит, что его зовут к расчёту. Он сменит тропы раньше заката. Люди внутри потеряют ещё полдня. А я отдам часть имени впустую.

Писарь перестал водить пером.

Горазд спросил:

— Часть имени — это сколько?

— Нельзя измерить меркой зерна.

— Кто-нибудь забудет, как тебя зовут?

— Может забыть. Может вспомнить неверно. Может увидеть меня и решить, что мы не знакомы.

— После одного удара?

— После настоящего звона. Удар без намерения ничего не покажет.

— Удобное ремесло. Нельзя проверить, нельзя измерить, а платит всегда мастер.

— Удобные ремёсла не требуют привязывать себя к балке, чтобы не выбросило с площадки.

Горазд подошёл к открытой ставне. Внизу люди окружали телегу. Орина всё ещё стояла у задка, Аглая держала кобылу. Семьи пропавших прибывали с окраин, узнавая новость по лицам встречных.

— Стража пойдёт утром, — сказал наместник. — Двадцать человек. Сегодня они подготовят провиант, верёвки и оружие.

— Утром будет поздно.

— Ты только что сказал, что люди живы.

— Сегодня. Лес уже взял их с дороги и вернул вещи. После заката он начнёт предлагать выход.

— Предлагать кому?

— Каждому отдельно.

— И что потребует?

Северин помолчал. О лесной плате в посёлке знали все, но знали как о пожаре: пока дым не над твоей крышей, правила кажутся старой страшилкой.

— Умение, — сказал он. — Не память о том, как что-то делается, а само умение. Можно помнить каждый шаг и всё равно не суметь повторить.

Писарь недоверчиво хмыкнул.

— Если лес возьмёт у смолокура варку смолы, он забудет рецепт?

— Нет. Он назовёт тебе температуру на каждом часу. А котёл всё равно перегреет.

— Тогда пусть отдадут что-нибудь малое, — сказал Горазд. — Свистеть, бросать камни, плести лапти.

— Лес отличает выученное от притворства и цену от мусора. Чем ближе умение человеку, тем короче выход.

— Значит, они могут выйти сами.

— По одному. Если согласятся. И никто не знает, где окажется тот, кто отдал своё ремесло. Иногда тропа выводит домой. Иногда только из чащи в болото.

Горазд повернулся.

— А колокол?

— Может удержать одну дорогу и собрать их к ней. Если я найду место, где лес готов торговаться.

— Ты предлагаешь войти туда сегодня втроём или вчетвером, вместо того чтобы утром послать двадцать вооружённых людей.

— Двадцать вооружённых людей оставят лесу двадцать дорог. Он любит тех, кто думает, будто топор решает спор.

Наместник взял перчатки с перил.

— Я запрещаю выход до рассвета.

Северин ожидал торга, расспросов, даже угрозы снять его с колокольни. Прямой приказ прозвучал так просто, что он не сразу ответил.

— На каком основании?

— На том, что западная просека закрыта после исчезновения сборщиков семь лет назад. На том, что ты единственный звонарь в трёх днях пути и не имеешь права рисковать собой без замены. И на том, что мне не нужен второй пропавший отряд.

— Вам нужны смолокуры?

— Мне нужны живые работники и спокойный посёлок.

— До утра получите одиннадцать сделок с лесом. Может, двенадцать.

— Это твоя догадка.

— Это моё ремесло.

— А управление — моё.

Горазд надел перчатки и начал спускаться. Писарь задержался, словно хотел что-то спросить, но поспешил следом.

Северин остался у колокола. Внизу наместник объявил семьям, что с рассветом выйдет снаряжённый отряд. Люди слушали молча. Двадцать стражников звучали надёжнее одного звонаря. Верёвки, оружие, провиант можно было увидеть и пересчитать. Северин не обижался на их облегчение. Он сам предпочёл бы такую помощь, если бы лес подчинялся числу людей.

Бронза под ладонью снова вздрогнула.

На этот раз отклик был слабее. Между двумя короткими толчками возник провал, будто один из стучавших пальцев устал.

Северин закрыл ставни.

В кладовой под лестницей он достал походный колокол. Тот был размером с ведро, без украшений, с потемневшим от дождей боком. Носили его на деревянной дуге двое, а для дальнего звона подвешивали к молодой сосне или треноге. Северин проверил медную серьгу, кожаный ограничитель языка и каждую заклёпку. Затем положил рядом запасные ремни, моток вощёной верёвки, молоток, клинья и свёрток с салом для кожи.

Ученик Вешняк появился в дверях бесшумно, хотя обычно топал так, что пугал голубей.

— Вы всё равно пойдёте, — сказал он.

— Я собираю снаряжение.

— После запрета.

— Запрет не весит столько, сколько этот колокол. Подай левую лямку.

Вешняк подал. Ему было девятнадцать, но из-за длинных рук и слишком короткой куртки он казался подростком. В звонари его взяли не за слух — слух был обыкновенный, — а за терпение. Месяц он учился одинаково завязывать узлы и ни разу не заявил, будто уже умеет.

— Я понесу вторую сторону, — сказал он.

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты нужен большому колоколу.

— Он сам сегодня звонил.

— Тем более. Каждые два часа поднимайся и клади ладонь на венец. Если почувствуешь три ровных толчка, ударишь в железную доску у караульни. Не в колокол.

— А если четыре?

— Беги за мной.

— Куда?

— Хороший вопрос. Поэтому лучше пусть будет три.

Вешняк насупился.

— Я уже ходил до Мокрого оврага.

— Днём, по дороге.

— Всё равно дальше, чем Аглая.

— Аглаю я не беру.

— А кого берёте?

Северин затянул лямку и подумал о двенадцати смолокурах, каждый из которых знал лесные работы. Ему нужен был человек, способный заметить перемену тропы до того, как она замкнётся. В посёлке таких было двое. Старый Лучко сломал ногу весной. Вторая с утра проверяла силки за речкой и могла ещё не слышать о пропаже.

— Дарену Яр, — сказал он.

Ученик присвистнул.

— Она после прошлой осени обещала сбросить вас с моста.

— Значит, помнит моё имя.

— Пока помнит.

Северин взглянул на него. Вешняк побледнел, поняв, что сказал, но Северин только кивнул.

— Вот поэтому останешься здесь. Если завтра я вернусь и ты меня не узнаешь, сначала спроси, кто правил твой первый ремень. Ответ: ты сам, а я заставил переделать семь раз.

— Девять.

— Значит, узнаешь.

Он оставил ученика паковать сухари и пошёл к северной окраине. За площадью уже выставили стражу. Десятник записывал желающих в поисковый отряд, но брал только тех, у кого было оружие и тёплая одежда. Родные пропавших спорили с ним. Орина сидела у телеги и держала пустой чехол на коленях.

Северин хотел пройти незаметно. Она подняла голову.

— Ты не станешь ждать.

Это было не вопросом.

— Нет.

— Возьми меня.

— Не возьму.

— Тихон мой муж.

— Поэтому ты пойдёшь на любой голос, который позовёт им. Даже если голос будет из-под земли.

Орина встала. Она была ему по плечо, широкая, сильная, привыкшая одна поднимать мешки с мукой. Сейчас ей хватило бы одного крика, чтобы люди задержали Северина и позвали стражу. Она не крикнула.

— Что тебе нужно от меня?

— Перечень всех двенадцати. Что каждый умеет лучше всего и чем согласился бы заплатить, если лес уже начал торг.

— Как я могу знать, на что согласится другой человек?

— Никак. Поэтому напиши только то, что знаешь наверняка. Остальное оставь пустым.

— Тихон не отдаст артель.

— Артель — не умение.

— Для него умение. Он может поставить рядом двоих, которые ненавидят друг друга, и к вечеру они работают одним темпом. Может по звуку топора сказать, кто устал. Может разделить заработок так, что ругаются все, а наутро всё равно приходят.

Северин посмотрел на пустой чехол.

— Тогда пусть не отдаёт.

— Ты сумеешь остановить?

— Если успею услышать.

Орина протянула ему чехол.

— Возьми. Он сам его резал и шил. Найдёшь топор — найдёшь Тихона.

Северин хотел отказаться: лишняя вещь цеплялась бы за ветки. Но лес узнавал людей по тому, что они делали руками, а в грубых стежках чехла было больше Тихона, чем в любом словесном описании. Он привязал чехол к поясу.

— К рассвету вернись к колокольне, — сказал Северин. — Если большой колокол отзовётся, Вешняку понадобятся люди.

— Для чего?

— Чтобы напомнить ему, кто звонит.

Дарены дома не оказалось. Дверь стояла на крючке, под навесом висели связки сушёных грибов, а на пне у сарая лежала свежая стружка. Северин нашёл её след за огородами: узкий отпечаток сапога, палка с железным наконечником, сорванная травинка на высоте колена. След уходил к реке.

Он не был следопытом. Он просто знал, какие знаки Дарена оставляла нарочно для тех, кто мог понадобиться.

Она ждала его у старой купальни. Рядом лежали два зайца, связанные за задние лапы, и раскрытый мешок. Дарена вынимала из него плоские деревянные метки и раскладывала на песке.

— Долго, — сказала она, не поднимая головы.

— Ты уже знаешь?

— Печка прошла мимо моих силков. Одна. На западной шерсти репьи, на подкове белая щепа. Потом ударили в доску. Остальное нетрудно сложить.

— Их двенадцать.

— Было двенадцать. Сколько сейчас?

— Колокол слышит живых, но не считает.

Дарена подняла глаза. Они были серыми, почти бесцветными на солнце. Волосы она остригла у подбородка, чтобы ветки не хватали. На левой щеке белел шрам от уха к уголку губ, и из-за него казалось, будто она всегда немного усмехается.

— Горазд запретил выход до утра, — сказала она.

— Ты и это сложила?

— Он поставил стражу у западных ворот. Через северные пойдём дольше на час.

— Значит, через кладбище.

— На кладбищенской калитке новый замок.

— У меня есть ключ.

— У звонаря есть ключ от кладбища. Какая неожиданность.

Она собрала метки. На каждой был вырезан простой знак: глаз, ладонь, ступня, капля. Северин указал на них.

— Для чего?

— Проверю, как лес меняет цену шага. В прошлом году у западной просеки глаз темнел первым. Если сегодня почернеет ладонь, не трогаем деревья. Если ступня — не поворачиваем назад.

— Если все?

— Тогда ты зря тащил колокол.

— Я ещё не принёс его.

— Принесёшь. Ты никогда не приходишь просить помощи с грузом за спиной. Боишься, что человек согласится из жалости.

Северин сел на край купальни. Доска под ним прогнулась.

— Мне нужен проводник.

— Найми.

— Наместник утром наймёт двадцать.

— Тогда тебе нужен человек, который нарушит приказ вместе с тобой.

— Да.

— Это уже не проводник.

Он промолчал. Дарена завязала мешок, взяла зайцев и пошла к посёлку. Северин двинулся рядом.

— После прошлой осени ты сказала, что больше не поведёшь меня в лес, — напомнил он.

— Я сказала, что сброшу тебя с моста, если ещё раз назовёшь меня провожатой при людях.

— Вешняк помнит точнее.

— У Вешняка есть уши.

— Хорошие качества для звонаря.

Дарена остановилась.

— Северин, если я пойду, путь выбираю я. Если ты собираешься звонить, сначала говоришь мне. Людей выводим не по тому, чей родственник громче плачет. И при Горазде, при страже, при самих смолокурах ты называешь меня не проводником, а вторым старшим.

— Нас будет двое.

— Поэтому каждый второй — старший.

— Колокол требует одного решения.

— Колокол твой. Тропа не твоя.

Они стояли у реки, и вода несла между камнями жёлтые листья. Северин вспомнил прошлую осень. Тогда он настоял на коротком пути к потерявшемуся ребёнку, потому что услышал плач в бронзе. Дарена предупреждала: короткая тропа уже закрывается. Они успели вынести мальчика, но двое суток блуждали сами, а Дарена распорола щёку о сучок, когда вытаскивала Северина из корневой ямы. На площади он поблагодарил «провожатую». Она не ударила его только потому, что рядом стояла мать мальчика.

— Второй старший, — согласился он. — Решение о звоне принимаем вдвоём, если есть время говорить.

— Если времени нет?

— Каждый делает своё дело и потом отвечает за него.

— Уже лучше.

— Ты идёшь?

— Я собирала метки до твоего прихода.

У кладбища встретились после полудня. Вешняк притащил походный колокол на ручной тележке и уложил рядом мешки. Дарена принесла лук, короткий топор, моток красной нити и свёрнутый плащ. Северин взял воды на три дня, хотя рассчитывал вернуться раньше. Расчёт в лесу был не обещанием, а способом понять, когда ты уже опоздал.

— Возьмите меня до просеки, — попросил Вешняк.

— Вернёшься один? — спросила Дарена.

— По дороге.

— Дороги оттуда уже нет.

Ученик посмотрел на Северина, но тот затянул ремень молча.

Вешняк сунул ему маленький мешочек.

— Гвозди. Вы забыли.

— Я положил двенадцать.