Бортовой

Выпуск произведения без разрешения издательства считается противоправным и преследуется по закону.

© Елена Горелик, 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2018

Скорее жив, чем мёртв

– …Вы испытываете дискомфорт?

– Дискомфорт… Слишком мягко сказано.

– Это верно, ваш случай уникален. Поймите, мы не ради праздного любопытства изводим вас расспросами. Нам важно знать, что происходит, чтобы понять, как вам помочь.

– То есть вы не видите никакого решения проблемы.

– Вы уникальны, но в том-то всё дело. Никогда ещё человек не оказывался в таком положении…

– Вы психолог?

– Да.

– А я пилот. Если вы действительно хотите мне помочь, посоветуйтесь с моими коллегами…

– Уважаемые пассажиры, с вами говорит командир корабля, первый пилот Михаил Кошкин. Приветствую вас на борту «Меркурия». Пожалуйста, займите свои места и подтвердите идентификацию. Отправление звездолёта от орбитальной станции через тридцать минут.

Дежурный рейс, обыкновенный пассажирский лайнер на восемьсот посадочных мест. Накатанный маршрут, известный до последнего возмущения магнитных и гравитационных полей. Рутина. Тем не менее школьная задачка «попасть из пункта А в пункт Б» дополняется ответственностью за восемь сотен душ, которые ради того, чтобы вовремя попасть в этот самый пункт Б, доверили тебе свои жизни. Сколько ни стараешься об этом не думать, не получается.

В пилоты гражданских космических линий набирают именно таких. Умеющих брать на себя ответственность. Другие, хоть бы они по всем прочим параметрам были пилотами от бога, попросту не пройдут отбор.

«Меркурий» – это «упитанная» четырёхсотметровая сигара с тремя маршевыми двигателями на толстых перемычках, соединявших их с корпусом. Собственно пассажирские салоны занимают в ней не так уж много места. Основной объём приходится на технические отсеки и помещения экипажа: в последнее время на Космофлоте стало модно отказываться от роботов и набирать живых стюардесс. Салоны оформлены в стиле стратосферных самолётов, даже имитацию иллюминаторов с трансляцией забортной картинки в стены вставили. Психологи уверяют, что это создаёт для пассажиров более комфортную обстановку, помогающую легче переносить межпространственные перемещения. Словом, на «Меркурии» сделано всё, чтобы пассажиры чувствовали себя как дома. Зато чем больше экипаж, тем больше головной боли у командира. Шесть салонов, из них два повышенной комфортности, где обожали путешествовать заслуженные люди… и не люди. На каждый салон четыре стюардессы. Команды техников, слава богу, новые веяния не коснулись, как были семь человек и автоматика, так и остались. Ещё четверо врачей в медотсеке и три пилота, один из которых по совместительству навигатор.

Если восьмой год работать на одной линии и утрясать разнообразные проблемы у тридцати семи человек и себя любимого, понадобятся даже не стальные нервы – вольфрамовые. Чтобы от накала не плавились.

– Граждане провожающие, просьба покинуть стыковочный узел. Через десять минут закрытие шлюзов. Граждане провожающие…

Посадочные люки ещё открыты. Приятный, но очень уж громкий голосок станционного искусственного интеллекта слышен не только в салонах, но и в рубке. Сейчас включат и синхронизируют станционные и корабельные детекторы жизни, будут сканировать узел. Говорят, их усовершенствовали. Хорошо бы. А то в прошлом году технари уже после герметизации корабля отловили в узле деток-конфеток, решивших отправиться в космос искать приключения без разрешения родителей. Они наверняка погибли бы при разгерметизации узла, если бы их вовремя не обнаружили. Каким чудом удалось тогда обойтись без вселенского скандала, известно только Всевышнему и начальнику смены. Детишек благополучно сдали на руки службе безопасности, чтобы те в свою очередь передали их родителям, а «Меркурий» после знатной нервотрёпки всему экипажу наконец-то стартовал.

Рейс Земля-Чулан считается рутиной, несмотря на то что мы, люди, вошли в Содружество сравнительно недавно. Сорока лет ещё не прошло. Ребёнком был, а помню всемирный референдум. Родители тогда взяли меня на участок. Не припоминаю, чтобы когда-нибудь впоследствии голосование так было похоже на праздник. Все радовались, как дети: контакт с иным разумом, нас признали равными… Что верно, то верно. Забыли только, что понятие «равные» в случае Содружества планет относится не только к правам, но и к обязанностям. Некоторые до сих пор не привыкли к этому… Ну, а втихомолку подтрунивать над названиями иных планет и рас мы и по сей день не перестали. «Чулан» – это не тёмная каморка, забитая ненужным хламом, а планета, название которой с местного на русский переводится как «мать». Уютный, экологически чистый мир, обитатели которого, вопреки земным скептикам, успешно сочетали техно- и биоцивилизацию. Чуланцы летали на Землю приобщиться к нашей культуре, аналогов которой у них почему-то не было – какие-то древние религиозные запреты аукнулись, что ли. А наши в полной мере оценили качество тамошних экокурортов. Вот и мотается «Меркурий», один из четырнадцати лайнеров, туда-сюда: чётные дни Земля-Чулан, нечётные – обратный рейс.

Сегодня двадцать второе декабря. Летим «туда».

Мы все давно привыкли к тому, что последние пассажиры подтверждают регистрацию за пару минут до закрытия и герметизации переходных камер. Очередной косяк, на который за годы перестаёшь нервно реагировать. Вот и сейчас в списке пассажиров не стало красных строк за две минуты одиннадцать секунд до окончания отсчёта. Это когда уже почти три минуты мигают оранжевые световые сигналы в коридорах и в уши вворачивается крайне неприятный зудящий звук. Ладно – чуланцы. Нет у них такого понятия, как пунктуальность. В чуланской традиции почему-то вполне нормально считать, что без последнего пассажира корабль никуда не улетит. Наверное, потому в пилоты их никто не набирает. Но за хомо сапиенсов обидно, до того расхлябанные экземпляры попадаются. Сколько таких на моей памяти, растрёпанных и тяжело дышащих табачным перегаром, влетали в шлюз буквально в последнюю секунду? И не упомнить.

Ну, слава богу, старт штатный, без происшествий.

Поехали.

Компенсаторы компенсаторами, а во время перехода мутит даже опытных пилотов. Что ни говори, а формы жизни, сформировавшиеся на планетах земного типа, не приспособлены к космическим скоростям. Здесь нужна реакция, как у квантового компьютера. Точнее, как у кластера квантовых ядер. Я не слишком силён в электронике, половина которой построена на инопланетных технологиях, но вроде как современные сети используют для связи эффект… Чёрт его знает, как он там называется – когда частица одновременно присутствует в разных точках пространства.

И вроде бы этот самый эффект имеет отношение к тому, что сейчас собирается сделать «Меркурий».

Прыжок, переход, коридор, червоточина… Каждый пилот сам решает, как ему покороче назвать «межпространственный квантово-временной туннель», создаваемый лайнером или станцией. Масса объекта влияет на дальность и стабильность пробиваемого туннеля, потому к межпланетным кораблям предъявляются очень строгие требования по части минимальной и максимальной загрузки. Причём если на дальность масса корабля влияет положительно, то на стабильность – как раз наоборот. Потому никто и не слышал о кораблях-монстрах размером с Луну. Пассажирский лайнер считается оптимумом, грузовик – максимумом, после которого масс-эффект начинает опасно «раскачивать» туннель.

И – да – фантастические фильмы врут. Стенки «коридора» не светятся и не похожи на поверхность водяной воронки, стекающей в гигантскую раковину. Невооружённым глазом туннель не увидишь. Вот навигационные приборы видят, и пилоту даже не нужно вмешиваться в процесс управления кораблём. Всё делает кластер и сложная программа. Наш пилотский выход будет после того, как «Меркурий» окажется в заданной точке пространства. А в туннеле лучше не устраивать самодеятельность без нужды. Здесь почти не действуют законы обычного евклидового пространства, слишком велика неопределённость. В переводе на бытовой язык сие означает «хрен его знает, что сейчас будет». Параметры туннеля меняются хаотично, автоматика, скорее всего, успеет отреагировать, а пилот – вряд ли. Скорости ведь космические.

– Граждане пассажиры, наш корабль готовится к межпространственному переходу. Пристегните, пожалуйста, ремни безопасности и проверьте наличие у вашего кресла маски с дыхательной смесью, соответствующей вашей видовой принадлежности.

Голос Танечки – искусственного интеллекта нашего корабля – действовал успокаивающе на пассажиров любой, как она выражалась, видовой принадлежности. Ходят упорные слухи, что над этим эффектом работает целый исследовательский институт. Всё может быть. Танечке год назад удалось за пару минут утихомирить впавшую в дикую истерику пассажирку, получившую сообщение от мужа, что жизнь не удалась и он уходит к её лучшей подруге. Прежний «мозг» корабля – Паша – был не так убедителен, и паника во втором салоне, возникшая из-за небольшого задымления, запомнилась нам надолго. Пассажиров можно было понять: любая неисправность на космическом корабле, летящем на бог знает каком удалении от обитаемых планет, может обернуться крайне неприятной смертью. И хорошо, если мгновенной, а не растянутой во времени – ровно до того момента, как на борту закончатся еда и кислород. Словом, Танечка со своими обязанностями справлялась на отлично. А я при звуке её голоса вспоминал дом. Инну и Серёжика. Наглого полосатого котяру Пирата. Гараж, в котором стоял собранный ещё на первом курсе двухместный гравипланер жутковатого вида. Тот самый, на котором мы с Инной после свадьбы летали вокруг гималайских восьмитысячников, а за нами безуспешно гонялись четыре патрульных катера – нельзя тут, мол, без разрешения… Меня тогда чуть не списали на грузовик. Спасло лишь восхищение начальника горноспасательной службы моей манерой пилотирования, да тот факт, что именно мы с Инной поймали сигнал из лагеря альпинистов, просивших помощи. Собственно, патруль и наехал на нас после того, как мы вышли на связь и передали координаты незадачливых покорителей горных вершин. Кажется, я стал первым воздушным хулиганом, кого они не сумели поймать в воздухе, и, кажется, по сей день оставался последним.

Миг перехода почувствовался сразу: желудок внезапно оказался где-то там, где по идее должны были быть лёгкие.

– Доклад о состоянии корабля, – поборов привычную, чтоб её, тошноту, совершенно нормальную для любого живого организма, попавшего за пределы евклидова пространства, я затребовал отчёта у команды.

– Двигатели – штатно…

– Энергосистема – штатно…

– Жизнеобеспечение – штатно…

– В салонах всё в порядке…

Перед глазами мелькали таблицы параметров, транслируемые Танечкой через нейроинтерфейс прямо в зрительный отдел мозга. Действительно, всё в порядке. Только две или три позиции светились не зелёным, а чуточку желтоватым, да и те не относились к жизненно важным системам или конструкциям. Нанотрещинки в одном из баков питьевой воды или холодильник на камбузе, не дотянувший до штатной температуры треть градуса, никак не отражаются на лётных характеристиках «Меркурия» и безопасности рейса. Трещины заделает бортовой бот-ремонтник, а разницу в три десятых градуса вряд ли кто-то вообще заметит, когда станет откупоривать баночку чего-нибудь холодненького.

Вот если бы позиции относились к жизненно важным параметрам или светились жёлтым, тогда мы не отошли бы от дока до полного устранения проблем. Для того и держат на станциях и кораблях бригады техников, и без работы они не сидят. Красный цвет и вовсе означал полный отказ системы и капитальный ремонт. На моей памяти пока такого не случалось, технари и своевременная профилактика делали своё дело.

– Через пятнадцать минут будем на месте, – в голове – в буквальном смысле промеж ушей – раздался голос пилота-навигатора. – Туннель вроде спокойный.

– Сплюнь, – хмыкнул я.

– Да ладно, Майки, давай без суеверий. В первый раз летим, что ли?

Самое смешное, что Том «в реале» говорит с акцентом, а нейротрансляция у него на чистейшем русском языке. Чище, чем у меня с моим южнорусским выговором. Я грешил было на наш искусственный интеллект, но ни Паша, ни Танечка к этому явлению свои лингвомодули точно не прикладывали, проверено. Какой-то странный выверт у самого Тома, не иначе.

– Сверь лоции.

– Сверил. Всё в порядке, отклонение от курса минимальное.

– Техотсек, что у вас?.. Техотсек, ответьте рубке.

– У третьего маневрового частоту малость «шатает», командир, две сотых процента туда-сюда. Во время стыковки возможна вибрация, – главтехнарь, мой старый друг Костя, как обычно отвечает не сразу. Неприятная черта, но техником он буквально родился, и за это его ценят, не обращая внимания на второстепенные мелочи. – Ничего страшного, на Чулане будет время, отладим.

– Почему принял движок с отклонением?

– Допустимое отклонение согласно инструкции – восемь сотых процента, командир.

– Ясно. В случае нештатной ситуации докладывай немедленно.

«…а не после того, как ты эту нештатную ситуацию устранишь», – этого я вслух не сказал, но все всё поняли правильно.

Итак, на борту всё… или почти всё в идеале. Туннель спокойный. Пассажиры перенесли переход нормально, оставив врачей – двух человек и двух чуланцев – без работы.

Всё в порядке.

Летим.

– Командир, принимаю сигнал бедствия.

– Пеленг?

– Пеленг затруднён, командир, мы внутри туннеля. Много помех. Но если мы его принимаем, значит, источник впереди по курсу.

– И мы близко к выходу. Жёлтый уровень. Готовность номер два.

– Принято.

Возникло крайне нехорошее чувство – ожидание беды. Где-то внутри поселяется комок холода, не дающий нормально дышать.

Приятный женский голос Танечки может ввести в заблуждение, тем более что её голографический образ – изящная блондинка. На самом деле это мощный квантовый кластер с искусственным интеллектом первого класса, в определённых обстоятельствах обладающий свободой воли. Но не инициативой. Право на нестандартные решения пока стабильно остаётся за разумными существами.

– Разворот на сто восемьдесят градусов.

– Есть разворот на сто восемьдесят градусов, – а это уже Радислав, наш второй пилот. – Компенсаторы включены.

Нужно повернуть корабль маршевым двигателем по курсу, станция всего в часе тормозящего полёта от точки выхода. Затем виток вокруг планеты, уравнивание скоростей, стыковка… Точно-точно? Сигнал бедствия, кстати, мы всё ещё принимаем. А впереди по курсу как раз станция и планета. Что там стряслось? Какой-то корабль с повреждённым двигателем? Сверхмощная вспышка на звезде Чулана? Авария на станции или катастрофа на планете? Насколько я успел изучить чуланцев, они выдадут в эфир общепринятый в Содружестве сигнал бедствия только в самом клиническом случае, когда точно уверены, что сами не справятся. Прямо как наш Константин, бог техотсека.

От этой мысли легче не стало. Скорее наоборот.

Момент выхода все ощутили не менее ярко, чем вход. Мгновенная тошнота, цветные пятна перед глазами. И резкий запах тонизирующей воздушной смеси в маске. Не нашатырь, конечно, но в чувство приводит быстро и качественно. Тихий, на грани слышимости, писк гравитационных компенсаторов мгновенно поглотил глухой удар и низкий ноющий звук. Это сквозь все переборки и звукоизоляции пробивался чудовищный грохот маршевого двигателя.

– Командир, – я услышал севший от волнения голос Тома. – Станция не отвечает на запросы.

– Командир, я идентифицировала источник сигнала бедствия, – практически одновременно с ним заговорила Танечка. Вот уж кто невозмутим, как… компьютер. – Это орбитальная станция планеты Чулан.

– Они что-нибудь, кроме самого сигнала, передают?

– Нет, командир.

Биотехника чуланцев – впрочем, как и наша – могла издавать крик о помощи даже тогда, когда на борту не оставалось никого живого. Вот ведь чёрт… Надеюсь, они просто покинули повреждённую станцию, а не погибли все до единого.

«Надеюсь». Пилотов это слово пугает. Другое дело, что нас учили быть хозяевами своего страха.

– Командир, впереди по курсу плотный метеоритный поток, не отмеченный на карте системы Чулан, – доложил компьютер. – Наша скорость ноль семь. Повернуть или затормозиться не успеем.

Крошечный комочек космического мороза, поселившийся во мне после сообщения о сигнале бедствия, мгновенно разросся и выхолодил душу ощущением близкой беды.

– Все двигатели – полная мощность! – пилот может бояться, но корабль он спасатьдолжен. Обязан. Чего бы ему это ни стоило. – Манёвр уклонения!

– Компенсаторы сгорят к чёрту! – проорал Радислав. – Всех размажет по переборкам!.. Сделаем всё возможное, капитан!

– Пассажиров – по спасательным капсулам!

– Принято, – по-прежнему спокойно ответил компьютер.

Представляю, что сейчас начнётся в салонах. Тут не помогут даже все документированные и недокументированные способности Танечки.

Плевать. Лишь бы восемьсот душ были упакованы в спасательные модули, которые способны несколько часов выдерживать температуру, магнитное поле и жёсткое излучение фотосферы звезды класса М. А там, сидя в капсулах, пусть нервничают на здоровье, самое позднее через сутки их подберут спасатели. Девчонкам-стюардессам и врачам – туда же, с пассажирами.

А мы – пилоты и технари – попытаемся спасти корабль.

В нормальных обстоятельствах – к примеру, на Земле – этот крошечный, размером с ноготь мизинца, кусочек кометного льда испарился бы ещё в стратосфере. Если не раньше. В космосе, при «орбитальных» скоростях, он в худшем случае оставил бы крошечную царапинку на прочном корпусе. Но из туннеля корабли выходят на скорости почти в три четверти световой. Пресловутого защитного поля не придумали ещё ни на одной из планет Содружества, а магнитная защита отклоняет лишь заряженные частицы, но никак не кусочки льда.

От удара такой льдинки на субсветовой скорости не спасёт никакая обшивка.

Перед глазами замелькали красные полосы с нейросообщениями: при такой плотности потока информации звуковые отчёты и команды бесполезны. Разгерметизация шлюза, пробой энерговода, второй техотсек обесточен, убит электромеханик… Страх куда-то мгновенно подевался. Наверное, когда решения нужно принимать в темпе нейросвязи, становится не до эмоций. На тренажёрах при отработке нештатных ситуаций я не боялся ни до, ни во время, ни после. Сейчас – впервые за восемь лет – на меня всей тяжестью обрушился горный хребет ответственности за восемьсот с лишним жизней. И ошибиться я не имею права.

Только сейчас до меня дошло, почему даже при тщательном отборе абитуриентов у нас, космических пилотов, самый высокий отсев. Диплом получает в лучшем случае треть от первокурсников. Остальные не выдерживают, уходят в стратосферники или вовсе в наземные профессии. Иногда отчисляют даже с седьмого, последнего курса. Бывает, и в психушку увозят…

Второй удар. Третий. Разгерметизация пассажирского салона номер четыре. Пожар в коридоре, соединяющем техотсек и вторую реакторную, пробой ещё двух энерговодов… Пока технари делали возможное и невозможное, чтобы предотвратить взрыв, мы, пилоты, объединив усилия через нейросвязь, тоже делали возможное и невозможное. Управляли ещё работающими системами повреждённого корабля, давая пассажирам драгоценные мгновения для спасения. Не знаю, как там Танечка их убеждала, но вспыхнувшую было панику удалось быстро погасить, и в коридоре, ведущем к многоместным спасательным капсулам, не было никакой давки. Камеры наблюдения работали, я намеренно вывел картинку со спасательной палубы на свой интерфейс. Пассажиры напуганы. У людей это заметно по бледным застывшим лицам, у чуланцев – по дёрганой жестикуляции. Но никто не кричит, не рвётся к люкам капсул, расталкивая соседей. И стюардессы молодцы, указывают дорогу, даже улыбаться пытаются…

Да, это вам не «Титаник».

Вот последние пассажиры размещаются в капсулах. За ними с палубы уходят стюардессы, вручную закрывают внешний и внутренний люки. Ещё несколько секунд на герметизацию… Всё. Глухие хлопки – это один за одним срабатывают импульсные движки крепких «шлюпок», унося пассажиров подальше от аварийного корабля, в противоположную сторону от метеоритного потока. И слава богу. Потому что удары в корпус становятся чаще и громче.

…От этого удара «Меркурий» задрожал от носа до кормы.

«Доклад!»

«Разгерметизация палубы и всех салонов. Отключение генераторов искусственной гравитации в пассажирском отсеке. Обесточивание и механическое повреждение стыковочных узлов. Вторая и третья спасательные капсулы не могут отстыковаться».

Ч-чёрт… А я-то, дурак, понадеялся, что всё так легко обойдётся… что рисковать придётся только своими головами…

«Обесточить все палубы, – отдаю мысленный приказ. – Весь свободный энергопоток – на двигатели».

«Будет перегруз, бабахнем», – это Радислав.

«Костя, оцени риск».

«Пятьдесят на пятьдесят – то ли бабахнем, то ли нет. Автоматика сдохла, буду переключать вручную».

«Спятил?»

«Не больше, чем ты».

«Том, Радик, маневрируем!»

«Повреждение внешнего контура защиты основного реактора. Инициирую процесс его остановки», – Танечка в своём репертуаре и действует строго по инструкции. Но заглушить реактор – значит с гарантией влететь в ядро потока. От нас мокрого места не останется. Даже от тех, кто сидит в прочных спасательных капсулах.

«Отставить! Технарей из реакторной выгнать, закрыть переборки!»

«Вероятность взрыва реактора семьдесят два процента».

«Понадеемся на оставшиеся двадцать восемь. Выполнять! Всю ответственность беру на себя!»

«Принято. Выполняю».

Даже странно, что до сих пор во всей этой свистопляске погиб всего один человек. Но на борту ещё несколько членов экипажа,моей команды, и около двухсот перепуганных пассажиров в неотстыковавшихся капсулах. И все они, как ни странно, хотят жить. Компьютер этого не учитывает. Хотя, по идее, должен: в его базе данных записаны основные человеческие эмоции и мотивации. Вот почему в нештатных ситуациях после слов командира «беру ответственность на себя» компьютер обязан беспрекословно выполнять приказы человека, имеющего на то полномочия. Искусственный интеллект, каким бы продвинутым он ни был, действует строго по программе. Человек же будет сражаться за жизнь до конца, и чаще всего побеждает обстоятельства там, где шансы уцелеть минимальны. Там, где машина никогда не продолжит борьбу.

У искусственного интеллекта нет инстинкта самосохранения, вот в чём дело. Он, гад квантовый, знает, что где-то на Земле хранится его полноценная копия…

…Этого удара мы не услышали. Мы егопоняли, когда в нейроинтерфейсе внезапно умолк голос Радислава, а кресла мгновенно обволокли нас с Томом эдакими коконами – включилась автономная система жизнеобеспечения рубки.

«Радик погиб…» – голос Тома был усталым и злым.

«Принял. Рубка разгерметизирована и обесточена, работают аварийные контуры. Мы немного затормозились, давай манёвр. Курс на тридцать два – шесть – минус сто десять».

«Маневровые на пределе, – отозвался Костя. – Осторожней там».

Ещё удар. И ещё.

«Пилот, авторизуйтесь».

«Таня, ты что? Я давно авторизован!»

«Пилот, авторизуйтесь… База данных недоступна. Кластер распадается… Авторизуйтесь…»

Тишина.

«Блин! Танькин кластер… того!» – мысленно взвыл Том.

«Тестирую… Нет, вырубило блок с её интеллектом. Системы доступны… те, которые ещё живы. Пойдём на ручнике».

«Справимся? Майк, даже у нас реакция не та, не вытянем».

«Должны, Том. Обязаны. Справимся».

Да. Двигатели воют и стонут на перегрузке, «Меркурий» раскачивает и трясёт, но мы отклоняется от смертельного курса. Четыре минуты. Двенадцать… Градус… Три градуса…

Удар.

«…!!!!!»

Костя матерится. Значит, дела наши плохи.

«Сенсоры правого борта и кормы вырубило. Костя, что у вас?»

«Пожар, б…!!! Прямое попадание в главный энерговод! Мы горим, Миша!»

«Покинуть техотсек».

«Кто-то должен управлять движками, раз ты „ослеп“!»

«Костя, не дури, спасай ребят… Твою ж дивизию, это приказ!!! Живо в скафандры и в носовую часть! Страви воздух за борт!..»

В рубке кресла с катапультами для пилотов и рядом с ней, за переборкой, одноместные спасательные модули для прочего экипажа. Здесь даже в случае полного разрушения корабля есть неплохой шанс выжить.

Они должны добраться до капсул. А мы должны отклонить курс на расчётные шесть градусов.

У каждого свой долг.

«…Отклонение четыре – сорок один. Третий и шестой маневровые сдохли, поворачиваю корабль по оси. Скорость меньше одной пятой… Маршевый работает на пределе… На сигнал бедствия ответили с планеты. На станции этот долбаный поток наделал делов, куча трупов, спасатели ещё работают. Обещают и нас подобрать».