Беседа с писателями-ударниками…

[1]

Сердечно приветствую вас, товарищи, страшно рад видеть вас, очень рад.

Первый вопрос: оценка движения призыва ударников в литературу. Что же говорить, товарищи? Я думаю, что движение это заслуживает самой высокой оценки. Это несомненно. Почему? Потому что, товарищи, я уверен в том, что в литературу вы внесёте новые темы, вы оживите её, а наша литература в новых темах нуждается.

Вчера я говорил по этому поводу у комсомольцев; вероятно, мне придётся повториться, но это извинительно, потому что, когда говоришь об одном и том же, невольно повторяешься. Работа у вас идёт непрерывно, вы всё с большей силой выделяете из своей среды людей, заряженных классовой энергией. Даже в том случае, когда они недостаточно организованы политически и идеологически, даже в этом случае всё-таки чувствуешь: идёт действительно новый человек. Мы создаём ведь не только новую жизнь в смысле изменений её материальных условий, но мы действительно создаём нового человека, этот человек есть носитель той энергии, которая создаёт – мне слишком часто приходится это повторять – создаёт почти чудеса.

Я сегодня был на пленуме ЦК[2] и видел людей, которых я раньше не знал. Это молодые люди, которые моложе меня лет, вероятно, на тридцать пять. Я очень желал бы, то есть собственно говоря, я этого не желаю, чтобы в европейских парламентах, скажем в Англии, депутаты рабочей партии и их министры рассуждали бы так, как сегодня рассуждали т. Яковлев, т. Юркин, председатель Колхозцентра, и другие. Их общая черта: они изумительно знают то, о чём говорят, они знают своё дело как мастера социалистического строительства. Это действительно новые хозяева земли, хозяева-социалисты, призванные историей создавать новые условия жизни. Слушая их, я думал: «Вот если бы так знали своё дело литераторы».

Вас, товарищи, тысячи, и несомненно, что среди вас сотни людей, которые через какие-то годы, через пять, может быть, через десять лет, должны войти в литературу хозяевами. У вас есть для этого то, чего мы, литераторы моего поколения и следующего за мной, не имели: широкое знание и понимание той энергии, которая производит всякие вещи и изменяет все соотношения людей. Вы стоите в центре этой жизни, вращаетесь в её гуще, это не может не питать вас очень сытно, очень богато опытом, не может не дать вам прекрасный и новый материал. Вы пойдёте в жизнь гораздо лучше и богаче вооружёнными, чем входили люди моего поколения.

Мне кажется, что это достаточно верная оценка того, чего от вас не только можно ждать, но и чего следует требовать. Ударники на фабриках и заводах, вы сами создаёте вещи и факты, и вам, разумеется, легче, чем кому-либо другому, рассказать, изобразить процессы воплощения вашей энергии в действительность, процессы изменения действительности, процессы перевоспитания старого и воспитания нового человека.

Раньше чем перейти к другим вопросам, следует поговорить о некоторых общих недостатках всех ваших книг. Каковы эти недостатки? Вы, товарищи, несколько изолируетесь в каждой данной книге. Чувствуется, что книгу писал слесарь такого-то цеха, рабочий такой-то фабрики и он очень заинтересован, чтобы его цех знал, что он пишет, чтобы его фабрика, его завод знали, что он пишет, но он забывает, что его должны читать миллионы.

Есть у вас некоторая профессиональная узость отношения к опыту – очень драгоценному опыту, – который должен быть известен не только в пределах Московской области, но и на Урале, в Керчи, в Хибинах – всюду. Все токаря должны знать то, что написал токарь, слесаря – что написал слесарь, литейщики – что написал литейщик и т. д. Но и этого мало.

У вас в книжках зачастую очень много технических терминов. Людям другой отрасли производства термины эти не совсем ясны, даже не знакомы. Не поймут названий частей машин и т. д., например текстильщиков – углекопы, а нужно, чтобы всё и всем было ясно. Значит: не нужно злоупотреблять цеховой терминологией или же следует объяснять термины. Это непременно нужно делать, потому что это даёт книге более широкое распространение, позволяет легче усвоить всё то, что в ней сказано.

Я знаю, что мои требования в данном случае, может быть, чрезмерны, но тем не менее они должны быть поставлены, это в наших интересах, это в интересах той литературы, которую вы создаёте. «Тяп да ляп – не построишь корабль». Литературный труд – не лёгкий труд.

Какие новые темы могли бы вы внести от себя? По этому поводу я вчера говорил с ударниками «Комсомольской правды» и отсылаю вас к стенограмме беседы с ними.

Там я говорил о том, что многие серьёзные темы в нашей литературе более или менее скомпрометированы, смяты, изуродованы вследствие торопливости, с которой у нас пишутся книги. Торопливость, пожалуй, нельзя поставить в вину, так как молодёжью столько накоплено, что хочется сказать скорее. По этой причине молодые литераторы или недоговаривают, или говорят много; стремясь сказать как можно проще, люди запутываются в массе лишних слов.

У нас есть длинные книги, написанные в размере десяти листов, а материала там на два листа – это обычное явление. К экономии слов ещё не привыкли. Это технический недостаток, тот же недостаток, из-за которого неумелый плотник изрежет кучу досок для того, чтобы сделать какую-либо пустяковую табуретку. Эта неэкономная трата материала объясняется техническим неумением.

Одна из главных тем, которая подсказывается всей действительностью, но которая совершенно не тронута, – это приход на фабрику человека из деревни, парня, воспитанного в известной обстановке; она его насытила различными предрассудками, возможно даже, что он уже ни в бога, ни в чёрта, ни в домового не верит, но то, чем он верил во всё это, в нём ещё живо, жива способность или внутреннее, тёмное требование найти какое-то верование, поскорее внутренно укрепиться на чём-то, не изучая, но исследуя это «что-то»; в деревенском человеке такое настроение очень живо. В наше время из человека всеми силами эпохи выжигаются эти настроения, но тем не менее, несмотря на болезненность и драматизм, в человеке остаются крупинки стремлений найти что-то необыкновенное вне действительности, которая становится необыкновенной благодаря изменениям, которые вносит в неё энергия коммунизма, – энергия эпохи, энергия, от влияния которой не увернёшься и никуда не убежишь, ибо она зарождается и развивается во всей массе трудового народа земли, развивается в Китае и в Испании, в Северной и Южной Америке и на Скандинавском полуострове. Коммунизм – требование истории, предъявляемое к буржуазному строю рабочим классом – пролетариатом всех стран. Слова «социализм», «коммунизм» произносятся чаще, чем они понимаются людьми, которые привыкли произносить их. Крестьянству особенно трудно понять великий смысл этих слов. Крестьянин предпочитает знанию – веру.

Люди жили в течение многих десятилетий в определённой обстановке, которая не могла способствовать росту их человеческих чувств, человеческого достоинства, и смелости, дерзости мысли не могло быть.

Если вы возьмёте всё то, что называется «фольклором», устным творчеством масс, то увидите, что деревенский народ гораздо больше творил, крестьянство творило гораздо больше мифов, легенд и былин, чем город. Если вы всё это возьмёте, то увидите, что песни деревни направлены на отношение полов, на любовь, затем – на воспевание красот природы, широты степи и т. д. и социальные мотивы, которые выражаются в том, что человеку не хочется уходить из привычной обстановки, из своей деревни на заработки и в солдаты. Мы дожили до времени, когда у нас парень идёт в армию, на фабрику, в колхоз – с радостью, но всё-таки с некоторым неизжитым запасом предрассудков и суеверий. Он – человек, который никогда не владел природой, и он овладел ею. Глеб Успенский в своей книге «Власть земли», вам, вероятно, известной, очень хорошо указал этого человека. Он мудр, если хотите, он по-своему интересен, но это не тот человек, который способен делать новое, это не тот человек, потому что он, собственно, не создаёт ничего, он является только помощником – и плохим помощником – той силы природы, которая создаёт из одного зерна колос ржи или овса, ячменя, которая создаёт свёклу, репу, огурец. А как создаёт? Неизвестно. И нет желания понять рост зерна для того, чтобы оно давало больше, чем даёт.

Рабочий – это человек, который берёт бесформенный кусок материала, из железной руды создаёт иголку и пушку и всё то, что между этой иголкой и пушкой помещается, он создаёт блюминг, анафемских размеров машины и вместе с тем создаёт циркуль и вольфрамову нить – вещь совершенно удивительную. Стремление рабочего – овладеть всеми силами природы, взять от неё как можно больше. Возьмите крестьянина, поставьте его на Магнитострой, на Сельмаш, на АМО, на Электросталь, – поставьте перед всеми этими процессами производства и догадайтесь, изучите, расскажите, что он должен переживать. Он не в состоянии это выразить словами, всё это для него ново и загадочно, более загадочно, чем то, чем жили его предки. Он приходит и видит других людей, которые иначе говорят, иначе думают. Это – одна тема. От этой темы звездой во все стороны будет растекаться целый ряд других тем. Женщина на заводе. Перенесите её куда-то, скажем, в деревню, поставьте её в другие условия, укажите, что будет из этого. Процессы производства надобно широко брать, не так, как сейчас вы делаете это. Я говорю, не критикуя вас, отнюдь нет, я говорю о том, куда должна идти литература ударника; идти ей следует к большим узловым темам, к широкой организации опыта – рабочего опыта, творческого опыта. На любом из заводов, хотя бы на маленьком, происходит творческий процесс: разум овладевает силами природы для того, чтобы заставить их работать на себя – на человека, на весь мир. Очевидно, в эту сторону должны быть направлены усилия тех из вас, которые наиболее одарены страстью к литературе и которым суждено быть литераторами.

Я недавно где-то писал, что о старом писать легче. Это совершенно правильно, товарищи, потому что старое отслоилось, отлежалось, оформилось. А нам сейчас, когда всё течёт с невероятной быстротой и изменяется, – недавно было 52 процента колхозников, сегодня 54 процента, – расстояние две недели – и такой рост, – при таких геологических сдвигах, при том, что вообще происходит сейчас, в высшей степени трудно угнаться за действительностью и за теми изменениями, которые происходят в самом человеке.

Я вижу целый ряд товарищей, которых я знал в своё время, они чрезвычайно не похожи на тех людей, которых я знал, они выросли до такой степени, что странно, я бы даже сказал, что как-то не верится: неужели это ты? Он, чёрт возьми!

Действительность превосходно воспитывает человека, – если только она не сломит его, то непременно сделает из него нового человека. То, как она делает из него человека, особенно ясно в той области, где человек был сильно подпорчен.

Возьмём труд колоний беспризорных и социально опасных. Посмотрите, что создано рабочим классом, партией и Советской властью из этих людей. Я уже не говорю о том, что буржуазная Европа не только не может сделать ничего подобного, – она не посмеет попробовать. Попытки были в Америке, было выпущено из тюрьмы пятьсот человек досрочно. В течение года около 85 процентов снова попало в тюрьму. Из остальных 15 процентов некоторые кончили самоубийством, потому что человека из тюрьмы никто не берёт на работу, а другие распылились неизвестно где, очевидно, обратились в бродяг.

Возьмите у нас. Под Москвой есть Болшевская колония. Это превосходное учреждение, где работают главным образом люди из Соловков. Это сплошь социально опасные, преступники, есть и люди, которые по «мокрому делу» сидели. А теперь их там работает тысяча шестьсот человек. Имеется превосходнейшая фабрика, она даёт тысячу коньков в рабочий день, девятьсот пар обуви, затем трикотажные изделия. У них имеется шесть домов-общежитий, среди них много комсомольцев, и некоторые из них, работая там, учатся в вузах. Посмотрите также колонию Дзержинского под Харьковом, в Николо-Угреше, где работает тысяча триста человек.

Воспитательное значение нашей действительности особенно ярко видишь на таком материале. А я человек, которому хорошо известны эти низы людей, эти вышибленные из жизни всего народа, и я знаю, чего стоит поставить их на ноги. Очень хорошо знаю.

Вообще возьмите все колонии малолетних преступников. У нас нет малолетних преступников, у нас есть беспризорные. У нас вообще нет термина «преступник». По отношению к вредителям мы говорим «преступник», а здесь – социально опасный, и социально опасных мы переделываем в социально полезных. Они великолепные граждане, чудесные работники и на земле и на фабрике, где хотите.

Как относились раньше к преступнику? Это – больной, это преступный тип, заранее осуждённый на тюрьму, и нет ему никакой пощады, это – враг общества. А вот эти враги общества у нас прекрасно работают. На днях семьдесят три человека из них легализированы, получили профсоюзные билеты.

Можно указать на ряд других фактов и явлений, но я не стану утомлять вас, скажу только, что вы, живя в этой буре событий, в таком напряжении сил, в котором вы живёте, явно подчас упускаете из поля вашего зрения и вашего внимания ряд вещей. Они не видны вам, вы проходите мимо этого, вам кажется это естественным, но это не естественно, это имеет глубокое значение. Я привёл все эти факты как пример воздействия действительности на человека. И мне хочется сделать из этого такой вывод: сила действительности должна сказаться в литературе. У нас, в наших литературных произведениях, несмотря на то, что сами мы живём большими страстями, страстями творческими, мы в нашу литературу не вводим сильные страсти, как-то не выходит этого, а пора уже этому научиться.

Чему и как должен учиться ударник-писатель? Это вопрос в высшей степени сложный и в то же время очень простой. Учиться нужно всему. Чем больше знает человек, тем он сильнее, тем лучше он вооружён. Это ясно и бесспорно. Я полагаю, что вам учиться проще, чем кому бы то ни было, потому, что вы умеете делать. Если же вы спрашиваете, как научиться писать, то об этом, конечно, нельзя сказать в нескольких десятках слов. Это требует довольно длительного изъяснения, и здесь уже мне придётся ограничиться тем, чтобы просто указать на естественный выход: нужно больше читать, и те из вас, которые выбрали эту дорогу, путь литераторов, должны прежде всего изучать литературу, историю литературы, историю организации типов.

Вчера, беседуя с ударниками-комсомольцами, я получил такой вопрос: «Как быть? Вот напишешь какой-нибудь очерк, а потом тебе указывают, что ты написал неверно, что человек, о котором ты писал, не таков». Товарищи, не нужно писать о каком-то определённом человеке. Если пишут о герое труда, об ударнике, об энергичном человеке, который в своём деле указывает другим дорогу, весь кипит, отлично работает, то в некоторых случаях нужно писать прямо – герой. Газеты так и делают. В очерках же нужно типизировать героя, не писать прямой портрет Иванова, Николаева, Петухова, ведь не только они одни прекрасные работники, есть и другие столь же прекрасные люди. Так вот возьмите и слепите из двух десятков прекрасных – одного прекрасного. От этого он выиграет, потому что будет ярче, будет видней, И тем самым он будет педагогичней, сама фигура его явится более воспитательной. Это несомненно так.

Как строятся типы в литературе? Они строятся, конечно, не портретно, не берут определённо какого-нибудь человека, а берут тридцать – пятьдесят человек одной линии, одного ряда, одного настроения и из них создают Обломова, Онегина, Фауста, Гамлета, Отелло и т. д. Всё это – обобщённые типы. Литература тогда становится кудожественной, тогда становится действительной силой, той силой, в которой мы нуждаемся, которая имеет определённое воспитательное, политико-культурное значение, когда в ней всё это ярко, выпукло, бесспорно.

Об организации учёбы. Если речь идёт о технической организации, то я думаю, что у вас существуют какие-нибудь кружки или что-нибудь в этом духе. Вообще я бы предложил для того, чтобы организовать учёбу, взять ряд книг по истории литературы, по истории литературных типов и т. д., вообще о литтехнике. Каждое дело, литература также, требует знаний технических, без этого ничего не сделаешь. Литератор работает со своим опытом, который он облекает в слово. Язык – это его инструмент, надо учиться языку, надо расширять свой лексикон, учиться облекать свои впечатления в более совершенную, яркую, простую форму. Это и будет то, что требуется.

Затем я бы советовал взять хотя бы журнал, который с этой целью начат и издаётся в Ленинграде: «Литературная учёба». Существует тенденция создать сборник произведений ударников ВЦСПС или создать особый журнал. Я думаю, что этого делать не следует, потому что не надо изолироваться, не надо замыкаться в какое-то отдельное «государство в государстве». Надо идти по литературе, по журналам и занимать в них соответствующее место.

Сначала надо писать очерки, затем расширять их до степени рассказа, надо учиться писать на малом. Лучше всего учиться на миниатюрах, на маленьких вещах, преследуя при этом цель: как можно меньше слов, как можно экономнее, как можно плотнее их составить так, чтобы было понятно и ясно, «чтобы словам было тесно – мыслям просторно»[3].

Мне бы казалось, что вам следует объединиться с этим журналом «Литучёба», расширить его в смысле листажа и, организовав подсобную редколлегию, посылать материалы, и вот у вас будет учебный журнал. Это было бы неплохо, так как журнал «Литературная учёба» сейчас реформировался, там новая редакция, новые задачи, и именно ударничеству посвящено будет довольно много статей, и вообще много места ему будет отведено. В следующем номере будет статья И. Груздева, посвящённая литературе ударников, с критикой фактов, взятых из тех книг, которые написаны именно вами. Это довольно большая статья, я нахожу её ценной. Ещё целый ряд таких статей будет помещён.

По-моему, вам следует объединиться с этим журналом, но имело бы ещё и тот смысл, что он преследует цели поучить технике литературы, то есть культуре писать, и вместе с тем печатает статьи по идеологии, по диалектическому материализму, по истории литературы, по изучению приёмов, какими пользовались при создании своих произведений такие писатели, как Золя, Гоголь, Мопассан, Стендаль и т. д. Рассказывается, как они делали свои книги, а это и есть учёба, техническое воспитание писателя.

О критике отдельных книжек. Я, к сожалению, не могу сделать разбора их по той причине, что те книги, которые у меня были, я не успел прочитать, у меня не хватило времени на это. Так что вопрос относительно критики отдельных книг ударников мы отложим, тем более что по этому вопросу есть и будут статьи в учебной литературе, будут там и мои статьи по этому поводу.

Дальше следует такой вопрос: соцсоревнование в литературе. Я не представляю себе форм соцсоревнования в литературе. В какие формы может это вылиться? Как представляете это вы себе? Как вы полагаете это сделать? Если люди работают на заводе, то там имеются все данные для соцсоревнования. А здесь разве можете вы поставить вопрос: кто скорее напишет? (Смех, голос: «Кто скорее роман отчубучит».) По этому поводу мне пришлось вчера говорить. Некоторые обязательно желают писать роман листов в десять. Лучше подождать с этим, так как можно испортить очень хороший материал. Нужно сначала поучиться, и тогда можно сделать хороший шкаф, хороший станок и т. д., одним словом, хорошую вещь. Но если не научиться, то ни шкафа не выйдет, ни стула, ни топора.

Так как же вы представляете себе формы соцсоревнования в литературе? Я лично этого себе не представляю.

Председатель. В вопросе сказано: задачи соцсоревнования и литература.

Горький. Соцсоревнование в литературе уже отражается вами в различных формах. Я бы сказал, что есть очень удачные книги. Я затрудняюсь здесь сказать, как может быть отражено соцсоревнование в книгах, кроме тех форм, в каких оно уже отражается. Если сейчас на данной ступени вашего опыта и литературного развития это отражается недостаточно сильно, недостаточно умело и удачно, то это не значит, что оно вовсе не отражается. По мере того как вы будете овладевать приёмами вашей работы, всё это будет отражаться с большей силой, красотой, убедительностью и т. д.

Далее – профсоюзы и литература. Я думаю, что здесь нужно говорить об отношении профсоюзов к движению ударников в литературу. Ясно, что со стороны профсоюзов должна быть оказана и, вероятно, будет оказана всякая помощь и всякое содействие в этом отношении. Это естественное дело. Когда из профсоюзов выделяется определённая значительная группа людей, которая хочет и, очевидно, имеет право быть писателями, то ясно, что профсоюзы должны этому всячески способствовать. Вот и всё.

О критике книг рабочих авторов. Я пришлю вам несколько экземпляров «Литературной учёбы», где будет помещена статья, и вы ознакомитесь с критикой этих книг.

Теперь я вам предложил бы следующее: может быть, вы будете ставить мне вопросы, касающиеся дела литературной учёбы и техники, а я буду вам отвечать на эти вопросы, и таким образом мы побеседуем более живо.

Тут есть вопрос со стороны одного человека, который работает в той же шахте, где работал автор книжки о Донбассе Гудок-Еремеев. Книжка эта напечатана[4], и он говорит, что многие возмущаются неправильным освещением типов и обстановки в очерках. Он спрашивает, как быть в этом случае. Видите ли, когда речь идёт об освещении действительности фотографически, как она есть, то, ясно, всегда будут недовольные люди, это естественная вещь. О человеке написано, что он тёмно-русый с голубыми глазами, а он считает себя брюнетом. Что же делать? С этим ничего не сделаешь. Ошибка ли это?

Тут возникает сложный вопрос об отношении литературы к правде. Правда – она и хорошая и дурная, полосатенькая она, и не будет удовлетворять вполне потому, что, поскольку одна полоска светлая – это хорошо, а если другая тёмная – это уже неприятно. В литературе – а в вашей в особенности – в вашей классовой литературе в эту эпоху что важно? Не тёмные стороны жизни, от которых отходят и отходят довольно быстро, – никогда люди не отходили от своего прошлого, никогда не рвали прошлого и не отсекали его с такой силой, как это делается в наши дни, у нас.

Смотрите, бога устранили, целый ряд таких вещей, которые казались совершенно необходимыми, привычными в жизни, устранили, происходят совершенно невероятные вещи. Человек три дня не выходил из дому, вышел на Арбатскую площадь, а где же тут церковь была? Тут церковь была три дня тому назад. Церкви нет.

В 1929 году, когда я был здесь, то, проезжая мимо Иверской часовни, видел – загородили её забором из досок, – ну, думаю, ремонт делают. Утром еду, около двенадцати часов на другой день – ни забора, ни Иверской нет.

Я этим хочу сказать, товарищи, фигурально о том, какова быстрота исчезновения старины. Я ходил по этой стране с десятками тысяч людей, и я помню, как, подходя к Тихону Задонскому[5], за полверсты становились на колени и на коленях ползли тысячи, это было не так давно. Ещё во время империалистической войны Киево-Печёрскую лавру посещали сотни тысяч людей, теперь они не только дорогу туда забыли, но вообще об этом не помнят ничего. О чём это говорит? Это не может говорить о том, что люди стали легкомысленно относиться к господу богу. Они к богу воинствующему, церковному, официальному относились иначе, чем относились попы, но у них какой-то бог был, и тем не менее они ушли от него, поворотились боком и ушли. Это свидетельствует отнюдь не о легкомыслии, ибо это укреплялось две тысячи лет, если считать со времени существования христианства. Тысяча девятьсот двадцать лет вколачивали евангелие, вколачивали церковную литературу, и тем не менее инстинкт познания помог человеку сбросить с плеч, смахнуть эту тяжесть, лежавшую на нём почти две тысячи лет.

Это случилось потому, что бог, якобы создавший землю, оказывается, не знал, что, кроме Европы, Азии, Африки, на ней существуют ещё Америка и Австралия и огромное количество островов. Всё это открыл и узнал разум человека. Бог не учил нас летать по воздуху, плавать под водой, строить машины, говорить по телефону, он ничему не научил, потому что его не было нигде, кроме как в нашем воображении, и всему, что мы знаем о себе и о мире, научил нас наш опыт, всё оформил наш разум.

Вернёмся к теме. Стоит ли нам особенно подчёркивать старую правду, от которой мы уходим, стоит ли нам подчёркивать тёмные стороны жизни? С ними нужно бороться, нужна самокритика, нужно помнить, что существует немало плохого, но наряду с этим у нас есть прекрасное, чего никогда не было, что создаётся нами. Какая правда нам нужна? Та правда, которая стоит перед нами как цель и которую мы ставим перед всем трудовым миром. Вот наша правда, и на неё нужно обращать внимание. И если какой-то литератор – в данном случае Гудок-Еремеев – что-то не так изобразил, но если он более ярко окрасил действительность, чтобы передать своё собственное страстное желание выразить эту правду, своё напряжение и желание как можно скорее видеть прекрасное в жизни, то это совершенно естественно. Это не романтизм, а это тот рабочий героизм, который из шахт и от станков идёт в литературу. Люди бессознательно чувствуют, что есть что-то, от чего они должны освободиться, и они освобождаются и освобождают других, ставя перед ними высокие цели.