Беседа с писателями-ударниками…

Меня спрашивают: интересовался ли я письмами, которые мне присылают, и какого я о них мнения? Было бы странно, если бы я не интересовался такими письмами. Ясно, что я ими интересовался, и, аллегорически выражаясь, я ими кормлюсь. Они дают мне знание той действительности, в которой вы живёте, которую вы же и творите. Это тот заряд энергии, который позволяет мне говорить с вами таким тоном, которым я говорю, а я говорю с вами, как будто не неделю только приехал, а давно здесь живу. Это значит: я говорю о правде, которую знаю. А знаю я её потому, что получаю по пятнадцать – двадцать писем в день. Когда люди из глухой щели пишут, как там живут, ругаются, как им трудно и как они всё-таки работают, то ясно, что для меня это исторический документ – документ эпохи, и таких документов я имею уже тысячи. Со временем это будет материал, который кто-то прочтёт, обработает, и я думаю, что этот материал даст действительно изумительную картину тех дней, в которые мы живём. Люди малограмотные, почти безграмотные пишут о самых сложных и трудных вопросах жизни, о всех её противоречиях, ругаются, жалуются и в то же время ругаются по праву, ругаются, как хозяева. Человек почувствовал себя хозяином на земле и как хозяин говорит: не так, не согласен. Не согласен он чаще всего – по недоразумению, по невежеству, мало знает. Он привык жить, как таракан в щели, – выползет, посмотрит: беспокойно, неудобно. Ему кажется, что в пять минут или в пять лет он всё узнал и всё – плохо. Но это ему кажется потому, что он привык плохо жить и движение к хорошей жизни – непонятно ему. Жалуется. Но и жалуется он так, как до революции не мог жаловаться, он был таким же безграмотным, таким же малограмотным, но он не мог бы так пожаловаться не потому, что ему не на что было жаловаться, а потому, что вся обстановка была другая. Росту человеческих потребностей нет предела. Чем дальше человек будет жить, тем больше он будет хотеть. Человек никогда не будет доволен, никогда, и это его лучшее качество. Самое требовательное существо на свете – это человек. Если бы каким-либо чудом пришла неведомая сила и вдруг сказала бы: «Ну, ребята, не выходите три дня из ваших комнат». И вот посидели три дня в комнатах, вышли и увидели: вокруг устроен рай. Вы думаете, люди будут довольны? Нет. Они скажут: «Как? Рай? И без нас сделано? Не годится этот рай. Мы бы лучше устроили». (Аплодисменты.)

Это сказано в шутку, но это факт – росту человеческих потребностей нет предела. Только благодаря этому и существует непрерывный процесс культуры. Благодаря чтому в известных узлах скапливается энергия, неожиданно взрывается и создаёт те эффекты, которые мы видим.

Сейчас жизнь, направленная по широчайшему и глубокому руслу, принимает до такой степени необыкновенные, фантастические формы по сравнению с тем, чем живёт Западная Европа и Америка, что действительно это оглушает. Я – подготовленный, привычный человек, я немало знаю, получаю письма, читаю газеты, но всё-таки, когда я сюда приезжаю, то я немного чувствую себя неловко, сам себе не верю. Почему? Да потому, что я не был два года и за эти два года вдруг из почвы, в которую крестьянин врос по плечи, выбросили его и поставили на другую дорогу.

Процесс коллективизации идёт с невероятной быстротой. Что это значит? Это действительно освобождение человека от его подчинения природе, – подчинения, в котором он жил веками. Крестьянин через некоторое время будет рабочим, таким же, как и фабричные рабочие, и с той же психологией, как они. Вы в близком будущем доживёте до дней, когда не потребуется от вас того напряжения, той энергии, которая требуется сейчас, когда ваша физическая энергия, освобождённая, будет превращаться в энергию интеллектуальную. Вы поставите вопросы огромнейшего значения, те вопросы, которые раньше позволяла себе ставить только так называемая аристократия духа, рафинированная интеллигенция, философы и т. д. Подумайте, какое огромное количество мозга человеческого, нервной мозговой силы войдёт в творчество новых форм жизни.

Что такое современная наука? В настоящий момент она становится всё более революционной, ставит дерзновеннейшие задания и осуществляет их. Есть открытия, которые не опубликованы пока по скромности наших учёных.

Но учёные насчитываются сотнями, а крупные – десятками, да, только десятки крупных учёных делают настоящую науку, революционизируют её, открывают её настоящие пути. А недалеко время, когда ваша физическая энергия будет свободной, будет превращаться в интеллектуальную энергию, когда в область науки войдут тысячи, десятки тысяч людей. Это же страшнейший рычаг.

Техника, которой мы сейчас уже обладаем, ещё не есть что-то законченное, она будет развиваться. Лет двадцать пять тому назад было высчитано, что для того, чтобы в Германии все люди, безразлично, к какому бы классу они ни принадлежали, получили бы всё, что нужно культурному человеку, рабочему и крестьянину так же, как и богатому человеку, – при устранении противоречий классового хозяйства, – потребно было бы три часа двадцать минут работы. Три часа двадцать минут работы – и человек имеет всё, в остальное время он свободен. Машина изменяет потребность в живой человеческой силе, физический труд сводится к ничтожному количеству времени, и тогда встанет перед нами свобода творчества, свобода исследования. Это не преувеличение, не поэзия, это то, к чему человек неизбежно будет стремиться как к удовлетворению своих желаний. А удовлетворения он не найдёт никогда, и чем дальше, тем всё выше он будет идти, тем больше будет хотеть.

С места. Алексей Максимович, можно ли сразу начинать писать прозой или лучше перейти к ней от стихов?

Горький. Я должен сказать, что большинство французских писателей, крупных писателей, начинали стихами, за очень малым исключением. Стихи писал Мопассан и многие другие. Но, товарищи, они начинали, пройдя всё-таки школу, пройдя коллеж, они учились лет по шесть – восемь, проходили университет и прочее, у них были широкие и глубокие знания языка, и совершенно естественно, что им это было легко.

Я тоже начинал со стихов, но уже позабыл их, а те, которые помню, не скажу. (Смех.)

Так что, понимаете, тут есть свой смысл. Дело в том, что стих требует точности и малословия, сжатости, экономии слова. Это очень хорошо, потому что без этой экономии, без этой сжатой, крепкой фразы – не сделаешь произведения в достаточной мере сильного и звучного, красивого. Но не нужно забывать: для того, чтобы писать стихи, нужно очень хорошо знать язык. По отношению к очень многим нашим писателям нужно сказать, что с русским языком они обращаются варварски и знают его плохо. Большинство наших поэтов, к сожалению, работой над языком не занимаются, и стишки у них серенькие, жестяные. Меди нет, нет серебра, не звенят они, не поют.

С места. Как вы работаете над своими произведениями?

Горький. Это очень трудно рассказать. Я не совсем ясно представляю себе смысл вопроса.

С места. Накапливание материала и т. д.

Горький. Материал накапливается так же, как и у всех. Вы идёте по улице и вы видите фигуру, которая чем-то отличается от всех фигур. Не бывает, чтобы вы обращали внимание на каждое лицо толпы, мимо которой вы идёте. Вы видите бесконечное количество людей, но два-три лица почему-то останавливают ваше внимание. Ваша память фиксирует эти чёрточки, может быть, фиксирует необычайный или смешной чем-то костюм, может быть, позу, может быть, походку, может быть, черты лица. Вы не отдаёте себе отчёта, а механически воспринимаете впечатления; забываете о них. Но, когда нужно, ваша зрительная память приходит вам на помощь, и вы черпаете из запасов этих мелких впечатлений нужное вам лицо. Это обычный процесс накапливания опыта. Я видел, скажем, в течение жизни, может быть, полторы тысячи попов. И у меня сложилось представление о каком-то одном попе, потому что от всех отложились какие-то чёрточки. И если мне нужно написать попа, то я знаю, как его изобразить, какие черты ему придать, чтобы он был типичным. Тип – это синтез множества отдельных черт, присущих людям той или иной породы: лавочникам, монахам, полицейским и т. д. Развивается профессиональная наблюдательность литераторов. Литератор видит больше, потому что это его профессия. Все наши способности развиваются от их употребления в дело, от работы. И у литераторов точно так же развивается привычка наблюдать, способность быстро схватывать вещи. Если вы произведёте такой опыт: заставите любого человека закрыть глаза на какое-то ничтожное время, на две-три секунды, а потом открыть глаза, и спросите, что он видел, что попало в его поле зрения, то чиновник увидит меньше, а литератор больше. Он не расскажет столько, сколько вы сможете рассказать, потому что это даётся профессией. Наблюдение, изучение, сравнение – это дело литератора. Это то же самое, что у любой науки. Для того, чтобы придти к какому-то выводу, построить гипотезу, нужен опыт. Гипотеза – это тоже тип. Под любой гипотезой лежат тысячи опытов, и из этих опытов получается гипотеза или теория.

Ставится вопрос: создаю ли я план? В общих чертах план, конечно, есть, я только не пишу его на бумаге. Некоторые писатели, как, например, Золя и другие, даже снимали места, где должно происходить действие романа, записывали различные особенности людей, людей тех мест, рисовали фигуры наиболее типичные – получалось то, что есть в грандиозном произведении Золя, в его «Карьере Ругон-Маккаров».

Недавно изданы некоторые материалы Достоевского по «Идиоту» и «Преступлению и наказанию». Из них видно, что он собирал материалы, записывал разные вещи и т. д., это был материал его опыта. Главным образом это был материал психологический, мысли, а не факты.

Что касается меня, я живу шестьдесят три года, это много, жить и наблюдать я начал довольно рано, лет с десяти. И вот этими накопленными богатствами я живу и пользуюсь. Как это делается технически? Вот человек встал в восемь часов, выпил чашку кофе, в половине девятого сел за стол, сел и пишет до часу пополудни.

Очень много новых слов в языке, но вместе с тем идёт порча языка, сейчас идёт газетный суконный язык, чрезвычайно однообразный и бескрасочный, сероватый, а рядом с этим на заводах и в колхозах всюду творят новые частушки изумительных рифм, с необыкновенными ритмическими фокусами, необыкновенной чуткостью, такой музыкой в стихах, что просто руками разведёшь.

Есть целый ряд книг по поэзии, где использовано всё, что можно: Пушкин, Лермонтов и т. д., и тем не менее эта сторона массового творчества не является такой яркой, как анекдоты, пословицы, частушки, полусказочки. Этого ещё нет, это надо сделать, и вы неплохо сделаете; в высшей степени полезно для вас записывать слова, которые наиболее поражают своей лёгкостью, изящностью, необыкновенной гибкостью, как это сделал Лаврухин в книге «По следам героя».

У многих из вас чувствуется особое внимание к языку, стремление уловить новое звучание. Это очень хорошо. Поскольку у меня есть некоторые достоинства, я обязан этими достоинствами тому, что много видел, провёл очень разнообразную жизнь и прошёл сквозь все слои классового строя, начиная с низов и кончая верхушечной интеллигенцией, очень рафинированной. Мне это, конечно, помогло, но кое в чём и помешало. Есть известные штучки, которые отравляют. Этой отравой заражены уже некоторые из молодых писателей, в особенности заметно щегольство, погоня за небывалым построением фразы, например, такой фразы, которая в середине почему-то перерублена точкой, которая нарушает всё течение рассказа.

Пример сжатой точной фразы – у Чехова, у него вводных предложений нет, всё очень просто, чётко. Как на пример речевого языка, языка говора, можно указать на Лескова, который обладал изумительным речевым лексиконом, отличным знанием настоящего, кондового русского языка. И не мешает к нему обращаться и читать его произведения вроде «Запечатлённого ангела», «Очарованного странника» и вообще рассказы, которые ведутся от «я».

Пластике, рельефности, почти физической ощущаемости изображаемого следует учиться у Толстого. Это писатель, не превзойдённый в смысле того, как дать такой образ, что в него буквально хочется пальцем ткнуть. А затем идут все те писатели, которые шли от него, например, Бунин. Это сухой писатель, его рассказы – как рисунок пером, сухонькие, тоненькие, чёрненькие. Но это очень ловкая работа. (Голос: Изумруд?) Да, отсвечивает изумрудом.

С места. Он вкладывал идею в свои произведения, и можно вместе с формой воспринять от него идею. Я говорю о неопытном читателе.

Горький. Дело здесь не в опыте. Если поставить перед вами архиерея или просто человечка, который будет говорить о блаженном Августине, до какой степени он прелестно писал и какую правду он писал, то вы ему не поверите.

С места. Это слишком выпуклое и яркое сравнение. Ясно, что архиерею не поверишь. Но есть такие литературные произведения, где очень тонкой чертой проходит эта идея классовости, и её можно воспринять вместе с формой.

Горький. Это было бы очень опасное отравление, но только в том случае, если бы у вас не было шлифованной поверхности вашего мозга, которая отражает, но не воспринимает. Ведь вы сами классовый человек, человек определённого класса, и чем глубже закалено ваше мировоззрение, тем меньше следует вам опасаться влияний.

С места. Я не только для себя задаю этот вопрос.

Горький. А для кого же? Я говорю не только о классовом сознании, не о том, что вы вооружены идеологией класса, но и о сопротивлении вашего инстинкта.

С места. А помните, одно время у нас здорово заразились Есениным, а он был нам чужд. Я не говорю о классиках или не-классиках, а просто хочу привести пример. Есенин был не-классиком, но он был чужд нашей эпохе, и им заразились.

Горький. Художником он был невысоким, скажем прямо. Но не в этом дело. Я бы сказал следующее: если бы об Есенине не кричали так много, а просто читали, то, уверяю вас, ничего бы не вышло, никаких заболеваний. Здесь – ясное и определённое явление. Крестьянский поэт, тот самый глиняный горшок, который, столкнувшись с железной посудой – с городом, должен был об него разбиться. Это драма не одного Есенина, а всех настоящих, кондовых, инстинктивных, биологических крестьянских поэтов. Посмотрела бы критика на него с этой стороны, всё было бы ясным, и никто бы не заразился. Разве Жаров черпал у Есенина, когда писал о девушке и желал бы, чтобы она сняла сапоги и ходила в ботинках? Это – эстетика. Что такое эстетика? Эстетика – то биологическое стремление к совершенству форм. Под этой эстетикой заложена совершенно определённая, чисто сексуальная мотивация. Под эстетикой лежит пол, инстинкт пола. Почему потребна непременно красивая женщина? Да просто потому, что она – красивая женщина и что от неё могут быть красивые дети. А от горбатой – едва ли и вообще будут, потому что она в первых родах умрёт, у ней узкий таз, искривление позвоночника и т. д. Под эстетикой кроется биология, стремление инстинкта и интеллекта – разума – к созданию совершенных форм из камня, дерева, звука, слова. Когда мы наши мерила искусства построим на данных социального труда, то мы так и поймём это стремление.

Возвращаясь к Есенину, должен сказать, что несчастные люди его типа неизбежно приходят к тому же концу. Критика нам нужна, но бояться Есениных причин нет.

С места. Я не из боязни сказал.

Горький. Я не о вас персонально говорю, а вообще об отношении. Чего нам бояться, когда нас все боятся! (Аплодисменты.)

Председатель. Задан вопрос, как были встречены ваши публицистические статьи в Западной Европе?

Горький. Не хвалили.

С места. Что лучше воспринимается нашей эпохой: О’Генри, Эдгар По или Золя? Что лучше подходит для нашей эпохи?

Горький. О’Генри был, в сущности, писатель очень американский, очень слащавый. Если вы читали его, то видели, что в конце концов все его рассказы кончаются благополучно. Девушка выходит замуж за миллионера, трубочист женится на миллионерше и т. д. Вообще типично американский писатель, который утешал: «Ну, ладно, плохо, мол, живётся, но возможны вот какие случаи: можно выйти замуж за миллионера, можно жениться на миллионерше, можно найти ещё что-нибудь». Это типично американская литература, которая, можно надеяться, скоро исчезнет. Америка находится в таком состоянии, что уже словами не утешишь.

Вы назвали Золя. Золя – это человек другого типа. Он создал своими романами отличную историю Второй империи. Он рассказал её так, как только художник может рассказать историю. Он прекрасно знал всё то, что надо знать: финансовые сферы, духовенство, художников, вообще всё знал, всю грабительскую эпопею и весь развал буржуазии, в начале победившей, в XIX веке, и затем на лаврах победы разлагающейся.

Эдгар По считается отличным мастером формы, он оригинальный художник, это – бесспорно. Но он один из тех романтиков-фантастов, чей разлад с жизнью делал их существование трагическим. Я не представляю, чему именно могли бы вы научиться у По.

Председатель. Записок, товарищи, очень много, есть вопросы, ответы на которые представляют гораздо больший интерес. Но сейчас нам придётся кончать собрание, потому что Алексей Максимович устал и не может с нами сидеть столько, сколько мы можем. Тут есть вопрос относительно «Клима Самгина». Вопрос: когда он будет закончен, и какова судьба Клима Самгина?

Другая записка такая: «Товарищ Горький, чем объясняется большое различие между всеми вашими произвениями и книгой «Клим Самгин»? Эту книгу приходится одолевать. Может быть, я не сумел её как следует понять, а хотелось бы понять».

Горький. Эта книга затеяна мною давно, после первой революции 905-6 года, когда интеллигенция, считавшая себя революционной, – она и действительно принимала кое-какое участие в организации первой революции, – в 7 и 8 годах начала круто уходить направо. Тогда появился кадетский сборник «Вехи» и целый ряд других произведений, которые указывали и доказывали, что интеллигенции с рабочим классом и вообще с революцией – не по дороге. У меня явилось желание дать фигуру такого, по моему мнению, типичного интеллигента. Я его знал лично в довольно большом количестве, но, кроме того, я его знал исторически, литературно, знал его как тип не только нашей страны, но и Франции и Англии. Этот тип индивидуалиста, человека непременно средних интеллектуальных способностей, лишённого каких-либо ярких качеств, проходит в литературе на протяжении всего XIX века. Этот тип был и у нас: человек, член революционного кружка, затем вошёл в буржуазную государственность в качестве её защитника. В конечном счёте наша интеллигенция, прошедшая ряд этапов, пережившая ряд настроений, дала «Санина» (был такой роман Арцыбашева), где этот самый интеллигент превратился просто в типичного чувственника, для которого мир есть место, где он получает те или иные удовольствия, оплачивая их только тем трудом, который он затрачивает на то, чтобы их получить. Вам, вероятно, не нужно напоминать о том, что интеллигенция, которая живёт в эмиграции за границей, клевещет на Союз Советов, организует заговоры и вообще занимается подлостями, – эта интеллигенция в большинстве состоит из Самгиных.

Многие из людей, которые сейчас клевещут на нас самым циничным образом, были людьми, которых не я один считал весьма почтенными.

По этому поводу можно сказать, что и среди большевиков были люди, которые ныне являются церковными старостами. Не стоит об этом говорить. Мало ли было людей, которые круто повернулись и для которых социальная революция органически неприемлема! Они себя считали надклассовой группой. Это оказалось неверным, потому что как только случилось то, что случилось, они немедленно обернулись спиной к одному классу, лицом к другому.

Что же ещё сказать? Мне хотелось изобразить в лице Самгина такого интеллигента средней стоимости, который проходит сквозь целый ряд настроений, ища для себя наиболее независимого места в жизни, где бы ему было удобно и материально и внутренно. Он устроится потом в качестве одного из героев Союза земств и городов, во время войны наденет на себя форму, потом будет ездить на фронт и уговаривать солдат наступать. А кончит жизнь свою где-нибудь за границей в качестве сотрудника, а может быть, репортёра одной из существующих газет. Может быть, он кончит иначе.

Вообще надо брать человека, который включает в себя наибольшее количество типичных черт людей своего рода.

Председатель. Я думаю, что мы передадим вам, Алексей Максимович, все остающиеся вопросы. Теперь у меня просил слово товарищ Павлов.

Павлов. Издательство ВЦСПС два года выпускает книги рабочих авторов. В течение продолжительного времени о книгах рабочих авторов в нашей печати, в нашей критике нигде ничего не говорили; лишь только после того, как Алексей Максимович, живущий за тысячи вёрст от нас, дал оценку некоторым книжкам, стали везде и всюду говорить об этом.

Мы, члены рабочего редсовета, видим в лице Алексея Максимовича одного из лучших друзей, и я от имени редсовета вношу предложение избрать его членом нашего редсовета. (Аплодисменты.)

Мы надеемся, что Алексей Максимович ещё теснее и ближе свяжется с нашей работой. Очевидно, Алексей Максимович не сможет часто бывать у нас на заседаниях, но мы даём обязательство в том, что мы будем постоянно извещать его и информировать о всей проводимой нами работе, и просим его, хотя бы изредка, давать нам практические указания в нашей новой работе. (Аплодисменты.)

Горький. Ладно, это приемлемо. (Аплодисменты.) Поскольку я могу, я буду этим делом заниматься, потому что это – моё дело. Но, вероятно, я смогу мало дать, потому что я очень загружен. У меня есть целый ряд таких дел, которые требуют очень много времени, я литератор и должен писать.

Председатель. Естественно, что у ряда товарищей, представляющих отдельные заводы, есть желание воспользоваться собранием для того, чтобы пригласить Алексея Максимовича на свои заводы. Мы ограничимся одной запиской, остальные передадим Алексею Максимовичу.

Вот записка товарища Спиридонова: «Уважаемый Алексей Максимович, я организовал ударную бригаду на паровозе серии С-632 Октябрьской ж.д., где депо вашего имени. Организовал я бригаду за полтора месяца, оправдал Ваше имя, вожу поезда по расписанию. Я прошу Вашего согласия поместить на паровоз Ваш портрет вместе с надписью». (Аплодисменты.)

Председатель. На этом, я думаю, мы кончим заседание. Хочу лишь сообщить Алексею Максимовичу, что мы постановили создать бригады его имени. Эти бригады на предприятиях существуют, причём товарищи, присутствующие здесь, являются бригадирами или активными участниками бригады. Эти бригады одни из передовых на предприятиях.

Мы берём на себя обязательство через некоторое время подытожить работу бригад и в специальной книжке издать её. Мы хотим сказать, что отношение к Вам связано с задачей укрепления производства, с борьбой за промфинплан, члены редсовета тесно связаны с предприятиями.

Горький. За всё то, что я здесь видел и слышал, я вас очень благодарю. Потому что хотя я старик, но люблю учиться. И в этот приезд, как и в прошлый, я уже многому научился. У вас есть кое-чему поучиться. Если вы у меня чему-нибудь научитесь, я буду очень рад, и мы квиты. (Аплодисменты.)

Примечания