«Механическим гражданам» СССР

За четыре месяца, прожитых мною в Союзе Советов, я получил свыше тысячи писем и, среди них, сотни две посланий от граждан противосоветского умонастроения. Многие из авторов писем требуют ответа, но я физически не могу ответить каждому и отвечаю всем сразу. Чтобы направление ответа не возбудило вопроса: кому же именно? – называю некоторых корреспондентов:

Это – «обыватель, который механически стал гражданином СССР»; затем – «группа русских»; автор письма о «Вавилонской башне»; человек, который «в МГУ слушал лекции Бухарина, Луначарского и др. строителей социализма», но – «передайте им это – требует он – вышел из университета самым крайним индивидуалистом»; затем – «поэт из крестьян», антисемит; «пролетарский поэт», у которого украли пальто и галоши; «бывший меламед»; «бывшие поклонники»; «убеждённый защитник мещанства» и десятки других «механических граждан».

Послания этих граждан, различные по степеням малограмотности и хамоватости, вполне объединяются скверненькой злостью против Советской власти, против коммунистов, рабочего класса и против автора этой статьи, «предателя родины», «ослеплённого царскими почестями, оглушённого славословиями», которого «водят за нос», «показывая ему несуществующие нигде достижения».

В высокой степени характерно для «механических граждан» именно то, что их особенно злобно раздражают именно достижения Советской власти и рабочего класса, – наличность достижений весьма единодушно и свирепо отрицается.

В подавляющем большинстве корреспонденты заявляют: у них нет надежд, что письма дойдут до меня. Спешу успокоить: дошли. И не только закрытые, но дошли открытки, на которых чётко написаны различные ругательства; почта Москвы работает отлично, и это я считаю одним из достижений[1].

Следует отметить ещё одно: злость, наполняющая письма корреспондентов моих, свидетельствует о том, что Советская власть за одно десятилетие сумела раздражить духовно полумёртвого, безразличного к действительности обывателя так, как этого не мог достичь режим самодержавия на протяжении многих десятилетий.

Теперь «механические граждане» раздражаются не «накожно», как это было раньше, когда накожное раздражение обманчиво заставляло многих из них воображать себя народолюбцами и революционерами, – теперь раздражение проникло глубоко в «тайное тайных» обывательской души, вызвало там процесс окисления, тления, и – вот несколько образцов чёрного словесного дыма, исходящего из глубины обывательских душ:

«Где ваши, Горький, доказательства того, что человечество вечно и уцелеет в то время, когда земля потеряет атмосферу, то есть когда не будет воздуха для дыхания? А если таких доказательств у вас нет, зачем же я буду поддерживать своей деятельностью то, что обречено погибнуть?»

Второй философ упрощает вопросы первого:

«Не является ли напрасной и совершенно бесцельной жертвой с нашей стороны всякое ограничение самих себя и других путём создания каких-либо законов, правительственных учреждений и верований во имя какого бы то ни было ближайшего и отдалённого будущего, – примерно хотя бы во имя коммунистического будущего?»

Третий ещё более решительно упрощает и конкретизирует:

«Наплевать мне, – пишет он, – на всякую общественность, на все призывы к труду, творчеству, я не честолюбив, я хочу жить просто для самого себя, для семьи…»

И, наконец, четвёртый, как говорится, «ставит точку над «i» – которое, напомню, уже выкинуто из алфавита, – четвёртый пишет:

«Русский народ не понимает свободу, ему нужны казак и плеть.»

Нельзя отрицать, что познание «механическими гражданами» скрытой сути своей явилось результатом благотворной деятельности Советской власти, и результат этот – весьма крупное достижение, на мой взгляд.

Есть у меня, разумеется, и письма иного типа, и часть одного из них очень уместно привести в противовес философии обывателей.

Автор письма – «человек от земли, называемый прежде мужик, а тепериче гражданин, как все». Он – «ето письмо писал две недели как грамота навчился от племяша члена красной Армеи». Он пишет:

«Ежели бы раньше знать чего знай от совецкой власти, ну так не было бы никаких воин и сукиных сынов которы затевают и деньга была бы на хозяйство деревням на фабрыки и дай Господь добиться товарищам разружения всех тогда пойдем широко у вперед всех.»

Писем такого тона у меня тоже не мало, и они иногда внушают нелепую мысль о вреде грамоты для «механических граждан».

Граждане! Вы убеждаете меня, что я «ослеплён», «оглушён», «продался», «кривлю душой» и так далее в этом духе. Хотя далее уже – некуда! Впрочем, один из вас идёт далее, спрашивая меня: «Неужели вы не видите, что 99/100 всего народа ненавидит и боится вас?» Испортит мне «психологию» этот неосторожный статистик! Подумал бы он: сколь чудовищно великим существом должен почувствовать себя человек, которого ненавидят 148500 тысяч людей ему подобных! В мире, за всю его историю, ещё не существовало человека, ненавидимого такой массой людей.

Совершенно неверно, граждане, что я не вижу в Союзе Советов ничего плохого, тёмного. Вот, например, вас вижу я, а ведь – кротко говоря – нельзя же вас признать хорошенькими. Всё, что вы пишете мне, не может вызвать у меня ничего, кроме жалостливого презрения к вам. Совершенно искренно говорю вам: ваши ругательства, клевета, ложь, всё направленное вами лично против меня – нимало не задевает, нисколько не злит, ко всякой клевете, ко всякой лжи и всем ругательствам я давно привык, «от молодых ногтей моих».

Единственно правильное, на что указываете вы, – это на шумиху, устроенную по поводу моего шестидесятилетнего юбилея, на «встречу». Верно – шумиха излишняя, и хотя от неё я не оглох, однако она отняла у меня массу ценнейшего времени. В. И. Ленин был – как всегда и во всём – сугубо прав, говоря, что юбилеи – «смешная нелепость». Но, кроме этого указания, о чём и как вы пишете мне? Посмотрите: «Фабрик у нас нет» – это когда восстановлены почти все старые фабрики и затрачена не одна сотня миллионов на построение новых.

«В каждом городе тысяч 50, 100, а то и больше безработных», – конечно, это ужасно, и особенно ужасно для тех городов, в которых всё население исчисляется в 100, в 50 тысяч. А каково живётся городам, население коих 30, 40 тысяч. Это уже невозможно представить.

«75 процентов населения России болеет сифилисом», – сообщаете вы. «Каждый коммунист имеет 10 жён». «Девочки с восьми лет начинают жить половой жизнью». «Фабрики стоят и разрушаются, транспорт – тоже». Что – «тоже»? Стоит и разрушается? «Ряды комсомольцев пополняются сыновьями бывших урядников и волостных писарей». Литератор, которого, казалось бы, профессия обязывает быть грамотным, сообщает: «У нас, при общем взгляде на литературу, как будто и нет талантов. Печатаются евреи, кричат о них, редактируют они. Просто тошно».

И мне тошно, гражданин, от вашего дикого невежества. Ибо кричат у нас о Шолохове, Фадееве, Панферове, И. Вольном, С. Семенове, Ф. Гладкове, Олеше и т. д., всё о «православных», о русских. «Известия» редактируют И. И. Скворцов-Степанов и Гронский, «Правду» – М. И. Ульянова и Бухарин, «Рабочую газету» – Мальцев и Смирнов, «Комсомольскую правду» – Костров, «Красную новь» – Раскольников, «Новый мир» – Луначарский и так далее, тоже все русские. Но – если бы и евреи? Вы, гражданин-поэт, думаете, что, например, Бабель и другие талантливые евреи хуже такого христианского гуся, как вы? Ошибаетесь, гражданин, ошибаетесь по малограмотности вашей!

Малограмотность у вас, граждане, ужасающая. Один из вас пишет, что «коммунисты заткнули» мне «уши для того, чтоб я не слышал, как народ безмолвствует». Но – сами посудите: если народ безмолвствует, на кой же чёрт уши-то мне затыкать? И – как можно говорить «народ безмолвствует» в те дни, когда столь яростно и бурно кипит «самокритика», когда огромная армия рабселькоров, беспощадно обличая все, даже самые мелочные ошибки и непорядки управления хозяйством страны, всё более активно втягивает рабочую массу в дело жизни – её дело? Как можно утверждать, что «основной массе наплевать, кто и как ею управляет»? Ведь вы сами же указываете: «Газеты переполнены фактами отрицательного характера» – верно! Но, создавая эти факты, масса сама же и обличает их, потому что рабселькоры – голос масс. Согласитесь, что пресса Европы ещё не дожила до такого явления, как «самокритика» рабочей массой своей же работы, не дожила, несмотря на «свободу печати», «свободу слова». Выступая в печати против тона, против формы «самокритики», я делаю это потому, что, вытаскивая в газеты различные, неизбежные «мелочи жизни», рабселькоры «льют воду на вашу мельницу».

А кто вы?

Вы – враги трудового народа. Тот гражданин, который учился в МГУ и вышел оттуда «крайним индивидуалистом», пишет мне: «Масса русских людей – дрянные люди, трусливые, лживые, не способные к совместной работе, стоящие на низком нравственном уровне».

В оценке массы этот молодой пессимист врёт, но его оценка вполне правильна по отношению к вашей массе, «механические граждане».

Все те «факты», о которых вы сообщаете мне, я знаю, читал о них в эмигрантской прессе. Эмигранты лгут тоже не очень грамотно, но всё-таки они уже не всегда пишут столь изумительную ерунду, какую пишете вы.

«Предсказанный Иоанном Богословом антихрист явился, это – Ленин». «Старый строй – недосягаемая звезда для современности». «Святое имя – Витте». «Большевики – немецкие шпионы, Горький, друг Ленина, тоже шпион».

Послушайте, – ну, как вам не стыдно? Ведь такие глупости писал Вл. Бурцев одиннадцать лет назад, а теперь даже слабоумные от старческой дряхлости эмигранты стыдятся писать такое.

«Бывшие поклонники из Нижнего и Сормова» пишут мне, что мною «владеют большевики, люди с тёмным прошлым, с тюрьмою назади», пишут и – прощаются: «Прощай, наш Горький». Ведь вот как опоздали проститься! Давно бы пора, граждане! Кстати: вашим я никогда не был. Большевики «владеют» мною уже лет двадцать пять. Отличаюсь я от них ещё и тем, что, к сожалению моему, в 17 году переоценил революционное значение интеллигенции и её «духовную культуру» и недооценил силу воли, смелость большевиков, силу классового сознания передовых рабочих. Об этой моей ошибке я уже говорил. Никто, граждане, не застрахован на всю жизнь от ошибок, вероятно, и некоторые из вас ошибаются в своём враждебном отношении к Советской власти, к рабочему классу и в оценке текущей действительности.

Для тех граждан, которые спрашивают, почему я «продался», «примазался» к большевикам, замечу: всякий человек, конечно, волен и должен говорить то, что думает, и всегда полезнее выразить свою глупость, чем носить её в себе, как боль или тошноту. С глупостью высказанной – как с накожной болезнью – легче бороться, а когда она скрыта в мыслях, это уже болезнь «внутреннего органа», лечить её трудней. И, наконец, высказанная глупость самому глупцу видна.

Отвечаю на вопрос. Юношей, живя в Казани, Царицыне, Борисоглебске, Нижнем, я познакомился с революционерами народнического толка. Это было для меня случайностью счастливой, – впервые увидел я людей, жизненные интересы которых простирались дальше забот о личной сытости, об устройстве личной, спокойной жизни, – людей, которые прекрасно, с полным знанием каторжной жизни трудового народа, говорили о необходимости и верили в возможность изменить эту жизнь.

И не только говорили – делали. Железнодорожный рабочий, смазчик Михаил Ромась, уже отбывший десять лет суровой якутской ссылки, прикрываясь ненавистным ему делом лавочника, пытался поставить пропаганду среди крестьян Казанского и Симбирского Поволжья. Он говорил молодым пропагандистам Викторину Арефьеву и Павлу Ситникову:

«Когда берётесь за революционное дело, то уже не можно брезговать никаким тяжёлым трудом, и надо помнить: корень слова – дело».

Предо мною мелькали удивительные люди: Гусев, пропагандист среди саратовских сектантов, который прожил двадцать лет в ссылке где-то около Ташкента, высох там, полусгорел, питался какими-то порошками, но тотчас же по приезде в Нижний начал крепко ругаться, упрекая всех в том, что забыли о революционной работе. Высохший, как мощи, он, казалось, готов был рассыпаться в пыль, а говорил так, что, когда я слушал его, мне было стыдно за то, что я ничего не делаю для освобождения народа. Стало ещё стыдней, когда этот человек уехал в Саратов, немедленно начал там свою работу и через семь месяцев, преданный кем-то, умер в тюрьме.

Такие люди, как Гусев, встречались, конечно, не часто, но они падали в болотце «томительно бедной жизни», точно камни с неба, и я видел, что после них остаются среди людей два круга волнений: люди постарше, «бывшие» революционеры, конфузливо улыбаясь, разводили руками, а молодёжь относилась к людям типа Гусева насмешливо, даже раздражённо. Кружок высланных в Нижний студентов ярославского лицея восхищался «мужеством» Льва Тихомирова, бывшего члена исполнительного комитета «Народной воли», ренегата, который написал книжку: «Почему я перестал быть революционером?»

Для меня старые революционеры, побывавшие в тюрьмах, ссылке, на каторге, являлись героями, полусвятыми; я смотрел на них как на живое воплощение «правды-справедливости», как на людей, способных разрубить все туго завязанные узлы жизни.

В 91–92 годах в Тифлисе я встретил особенно много людей, судившихся по процессам начала восьмидесятых годов, отбывших каторгу и ссылку. И вот на вечеринке один из них, некто Маркозов, выслушав рассказ о холерном бунте в Астрахани, сказал, вздохнув:

– Очевидно, для управления народом всё ещё необходимы кнут и штык.

Я ждал, что бывшие «борцы за свободу народа» возразят ему, но – не дождался. На слова его, которые я часто слышал среди обывателей, никто не обратил внимания, как будто были сказаны слова самые обыкновенные, привычные слуху. Меня они сначала оглушили, а затем развили мой слух, сделали его более чутким. И вскоре меня уже не удивляли такие заявления бывших революционеров, как, например, заявление старика «нечаевца», человека исключительной образованности, переводчика Флобера и Леопарди.

– Друг мой, – сказал он, – оставьте эти красные бредни, русский народ никогда не удовлетворится никакой иной формой правления, кроме самодержавной, деспотической.

Эти «мысли» я записывал, и в 97 году, в Метехском замке Тифлиса, жандармский офицер Конисский показал мне бумажку, на которой, между прочим, было написано:

«Когда я был таким, как вы, молокососом, я тоже хотел делать революцию, но, прожив три года в Мезени, вылечился».

– Чьи это слова? – с явным удовольствием спросил Конисский.

Много слышал я таких слов, а в 1907 году в сборнике «Вехи» прочитал:

«Мы должны быть благодарны власти за то, что она штыками охраняет нас от ярости народной».

Как известно, «Вехи» выдумал бывший «марксист» Струве, человек беспризорный, кочевой, ныне он перекочевал от марксизма уже к монархизму. В 1901 году я наблюдал, как курсистки и студенты почти молились на него, он был тогда «вождём» молодёжи. Думаю, что эти воспоминания достаточно красноречивы. Заключу их словами одного знаменитого анархиста:

«В молодости все мы очень храбро размахиваем революционными дубинками, а под старость они бьют нас по головам».

Всё это, не умаляя высокой оценки культурной работы, которую вела интеллигенция, заставило меня усомниться в её «любви к народу» и в её революционности.

Подлинную революционность я почувствовал именно в большевиках, в статьях Ленина, в речах и в работе интеллигентов, которые шли за ним. К ним я и «примазался» ещё в 1903 году. В партию – не входил, оставаясь «партизаном», искренно и навсегда преданным великому делу рабочего класса, и в окончательной победе его над «старым миром» – не сомневаюсь.

Я знаю, граждане: всё, что говорится мною здесь, – для вас не убедительно, знаю, что бесполезно указывать вам на огромные достижения Советской власти на пути строительства рабочего государства. Понимаю, что другой на моём месте не стал бы отвечать на ваши грязненькие, визгливые письма. Но у меня есть своё отношение к людям, – отношение, воспитанное моим опытом, моим знанием, как трудна жизнь, как много в людях животного, подлого, и знанием, что люди-то не очень виноваты в своих подлостях, ибо творят они их по внушению необходимости, по слабоволию, потому что строй жизни основан на жадности, зависти, на гнуснейшей жестокости человека к человеку. Угнетает, уродует людей проклятое прошлое и будет угнетать, будет уродовать до поры, пока мы не изменим самые основы жизни, её экономику.

Если я бываю груб, если употребляю резкие слова, – это не значит, что я оскорблён или хочу оскорбить, это не значит, что я забываю о том, как несчастны люди, как трудно им жить, как мало виноваты они в том, что глупы и жадны. Я не зол, но ненавижу прошлое, и ненависть моя часто не находит достаточно ёмких, твёрдых слов.

Я видел и вижу очень много мерзостей, но не очень люблю говорить о них. Не они меня интересуют, и не они – на мой взгляд – характерны для людей. Меня в юности глубоко задел за душу вопрос: как это случилось, как возможно, чтоб отвратительная наша жизнь создавала хороших людей? Не легко и не по книжкам только изучал я его.

Я твёрдо знаю, что основное качество человека – стремление к лучшему. Качеством этим обладают и другие животные, но человек развил его до степени основной своей силы, разумной силы. Это он создал и создаёт культуру. Умение находить, сравнивать, изучать полезное и вредное, красивое и уродливое вне себя и в самом себе – вот основная сила человека. Она толкала его создавать все условия для дальнейшего развития его способностей, и она победит всё, что мешает росту человека. Победит.

Вы, граждане, – люди с органическим пороком, с каким-то тёмным пятном в мозгах. Это пятно обладает способностью втягивать в себя и затем отражать явления, факты и мысли только отрицательного характера. В вашем мозгу непрерывно происходит процесс гниения, разложения впечатлений. Это уродство возникло на почве, конечно, классовой психики, на почве паразитивного стремления к власти над людьми, к жизни за счёт чужих соков, к личному покою, благоденствию, благосостоянию, вообще – к тому, что всегда было преступным и становится всё более преступным в наши дни, когда трудовой народ понял своё право на свободный труд для себя. Вы – индивидуалисты, а история нуждается в сильных, гениальных индивидуумах для создания новых форм жизни, более достойных разумного человека, чем те формы, которые навязаны ему прошлым. Жизнь требует героев, паразиты уже отжили свой век.

Древний еврейский мудрец Гилель очень хорошо сказал:

«Если я не за себя, то – кто же за меня? Но если только за себя – зачем я?»

Это – самая лучшая заповедь из всех, которые навязывались людям. Я руководствовался ею. Вся работа моей жизни была «игрою на повышение», цель у меня всегда была и остаётся одна: повышение в людях воли к жизни, повышение активной ненависти к действительности, унаследованной нами от прошлого.

Людям необходима иная действительность, не та, в которой они привыкли жить. Я вижу, что процесс создания новой действительности у нас, в Союзе Советов, развивается с удивительной быстротою, вижу, как хорошо, творчески вливается в жизнь новая энергия – энергия рабочего класса, и я верую в его победу.

Верую, потому что – знаю.

1

Кстати: прошу работников почтамта принять искреннюю мою благодарность за их крайне внимательное отношение к моей обильной корреспонденции – прим. М. Г.