О писателях-самоучках
- -
- 100%
- +
К сведению господ авторов, из произведений которых составлена эта статья: гонорар за статью поступает в фонд по организации в С.-Петербурге детского дома имени Льва Николаевича Толстого.
Орфография и пунктуация авторов сохранена.
Надо остановить внимание на участи русской интеллигенции и трагическом характере отношений ее и народа.
(А. И. Эртель)Сейчас народился новый читатель, который хочет не только читать, но и творить. Он не хочет уже больше слушать, что говорят другие, он хочет слушать свою мысль, свое сердце и исполнять призывы их. И вот, мне кажется, сейчас надо сбирать эти силы, искать их.
(Из письма провинциала, литературного предпринимателя)За время 1906–10 годов мною прочитано более четырёхсот рукописей, их авторы – «писатели из народа». В огромном большинстве эти рукописи написаны малограмотно, они никогда не будут напечатаны, но – в них запечатлены живые человечьи души, в них звучит непосредственный голос массы, они дают возможность узнать, о чём думает потревоженный русский человек в долгие ночи шестимесячной зимы.
Мне кажется, что для вас, читатель, небезынтересно и небесполезно послушать, о чём и как думают несколько сот душ простых людей, живущих где-то рядом с вами.
Я внимательно, как только мог, прочитал все эти тетрадки серой бумаги, экономно исписанные непривычными к перу руками, сделал из них выписки тех мест, которые наиболее поражали меня, сделал выписки из писем авторов, – и предлагаю всё это вашему вниманию, будучи убеждён, что делаю не худое дело.
Разбирая выписки, я был заинтересован частыми совпадениями мыслей у разных людей, разъединённых огромными пространствами; я, как увидите, сгруппировал эти мысли по их сходству, но я делал это не ради вящего торжества какой-нибудь тенденции, а просто из соображений порядка.
Не думаю, чтобы мне удалось одолеть хаос, однако полагаю, что всё-таки несколько облегчил вам труд разобраться в этом материале, который – повторю ещё раз – мне лично кажется очень поучительным.
Кто авторы?
Всех авторов – 348.
Живут:
на заводах, железнодорожных станциях, в фабричных посёлках и деревнях – 169
в губернских городах – 72
в уездных – 44
в Москве – 41
в Петербурге – 22
Делятся:
на рабочих – 114
на крестьян – 67
на сапожников – 9
на дворников – 6
на извозчиков – 5
на солдат – 5
на портных – 4
на приказчиков – 4
на каторжников – 4
на швей – 5
на горничных – 3
на проституток – 2
кухарка – 1
торговка яблоками – 1
прачка – 1
больничная сиделка – 1
кладбищенский сторож – 1
ночной сторож – 1
трубочист – 1
швейцар – 1
полицейский – 1
Профессии остальных не удалось определить.
Изо всей этой группы одиннадцать человек печатают свои произведения.
Степень грамотности у подавляющего большинства очень низка. Многие адресуют письма и бандероли так: «Италия, Остров Крит» или «Кипр». Довольно часто автор забывает указать свой адрес или даёт его в таком виде: «Усманьского уезда Степану Накляшину, для солдата». «Херсонь, Проховой завод, а если не будет переслать Казань». Нередко письма возвращаются «за неотысканием адресата».
Грамотность рабочих в общем выше грамотности крестьян, и знание литературного языка преобладает у первых.
Что заставляет их писать?
Двадцать девять человек смотрят на литературу как на отхожий промысел, как на средство заработка. Семь из них – крестьяне, десять – рабочие, один – дворник, один – корзинщик; профессии и сословие остальных не удалось определить.
Вся эта группа – люди очень низкой грамотности. Вот образчики их писаний:
Корзинщик – автор повести в стихах:
«Дневник проститутки
Я есть бедный кустарь корзины плетубуду ожидать за мой труд и одобрительного ответупредставте хотя я и бедный а что воображаюдо невозможности презренный металл обожаюесли на моих музолях не один рублик заблеститсердцу моему это очень польстит.»– (Это, конечно, безграмотно. Однако – извинительно, ибо вот как пишет «студент юридического факультета»:
«Падают осенью листья ентарныеС жалобой странною, сонною, жуткоюОсенью звезды поют лучезарныяНочею струнною, ночею чуткою…»А в рождественском номере одной крупной провинциальной газеты напечатаны стихи такого рода:
«И только хилыми зарямиОдну надежду я холю,Что одинокими мечтамиЯ путь усталый окроплю.»В одном из альманахов помещён такой перл:
«Магазины глухо ставнямиВсюду заперты и спят,Шевеля уныло плавнями,Тучи чудища летят.»Плавники, должно быть, с плавнями смешал поэт.
Текущая литература, как это многократно отмечалось и всё чаще отмечается, изобилует признаками неуважения к русскому языку.)
– А о проститутке он всё-таки пишет так:
«Она не виноватаБыла обольщена и невинность у нее отнята…»Вообще отношение автора к проститутке гуманное, сердечное. В заключение длинной истории её страданий говорится:
«По всему свету проститутка существуетИ всякая нация о ней тоскуетА никто на них внимания не обращаетИ в целях добрых не помогает.»Рабочий-кочегар:
«Прошу у вас рекомендацию какой-нибудь могущей персоне или быть может вы можете употребить мою способность то есть талант философии тотально натуральной и поэзии, али же покрайней мере дать мне совет что мне делать с этим. Я в последнии шесть лет сознал и разработал себе в голове философию тотально, затем доброе чувство поэта и еще отличный талант к музыке, и потому было бы очень жаль оставить это без внимания, которое может совершится малым награждением за мою работу с начала. Для нас понятно чем больше таких людей на земном шаре существует, тем скорее все злое покорится доброму…»
Рабочий на сахарном заводе:
«Решившись взяться за литературный заработок по случаю того, что читанное мною несколько не лучше как и я могу написать.»
Крестьянин:
«По слабости здоровья не могучи победить никакого труда физыческого направления прошу покорно допустить меня в писательство.»
Крестьянин:
«Как мне стало известно, что сочинители получают за записанный лист большие деньги, то посылаю мое описание одному случаю у нас…»
Проститутка, приславшая списанный ею и сильно искажённый «Сон богородицы»:
«Желаю бросить мое занятие, а средств не имею и прошу напечатать в издаваемом вами «Вестники Знание» сочиненный мною сон.»
Торговка яблоками – автор публицистической статьи:
«Наша благородная полиция, как она оберегает бедный улишный народ и про городскую управу.
Сын мой извещаю сослан на поселение и не могу я ему помочь от своих доходов, а здоровьем он слабый…»
И все двадцать девять мотиваций приблизительно таковы же.
Но вот что пишет та же торговка в своей статье:
«Добрые люди, выслушайте голос простого старого сердца, сердца матери, много плакало оно горькими слезами, ведь бедный не виноват за то, что он родился на божий свет и все вы родились от матерей одинаковым способом, отчего же не уважаете друг другу и спихиваете со свободного места в грязь и нищету и могилу голодную.»
Группирую выдержки из писем, в которых проповедь уважения подчёркнута как побудительный мотив к писательству:
Сапожник:
«Мне хочется вызвать в людях уважение к самим себе, потому что по моему наблюдению над ними они куда лучше, чем думают друг о друге.»
Крестьянин:
«Вот г-да я вам рассказал историю моей жизни, в моей жизни столько случалось разных похождений и ужасов и бедствий, что с редким человеком может случатся это, не одного радостного дня не видал я в своей жизни, я прошел тернистый путь…
Нужно, господа, сознать самое полезное сословие в нашем государстве – это крестьянство, и потому нужно помочь ему выбраться накультурную дорогу, зачем пренебрегать им ведь он такой же человек, как и другие.»
Рабочий, автор рассказа о том, как мастеровые-шорники издевались над некрасивой робкой барышней, которая часто – и всегда в одно и то же время – проходила мимо их мастерской. Они пугали её, оскорбляли, но вот их мастерской коснулось некое веяние, и, когда они пожелали ближе ознакомиться с ним, к ним пришла многократно оскорблённая ими барышня. Её встретили насмешливо, скептически, но – она победила их недоверие горячею речью о необходимости в людях уважения друг ко другу и о том, что отсутствие этого чувства в человеке служит преградою делу освобождения людей.
В письме, присланном с рукописью, автор говорит:
«Мысль, изложенная в рассказе, не нова, но есть какое-то наивысшее желание поделиться ею.»
Дворник, автор рассказа о кухарке, которая обкрадывала своих хозяев и на деньги, скопленные воровством, освободила из публичного дома свою подругу, бывшую горничную. Пишет:
«Надо глубже видеть жизнь других людей, жить, не понимая, кто вокруг нас, – невозможно, извините, если вы думаете не так.»
Приказчик, тема его повести такова: служащие в большом магазине обуви внушают одному из товарищей, человеку безвольному и робкому, что он парень редкой красоты и ума и хозяйская дочь засматривается на него. Он долго не верит им, прячется по уголкам, но, незаметно для себя, поддаётся внушению и несмело начинает ухаживать за дочерью хозяина, весёлой гимназисткой. Она немножко кокетничает с ним, он же, искренно увлечённый, объясняется ей в любви. Оскорблённая барышня жалуется отцу на дерзость служащего. Отец дал пощёчину герою, а герой, схватив ножницы, едва не воткнул их в глаза одного из товарищей.
Повесть написана очень плохо, а в письме, приложенном к ней, автор, несколько неожиданно, объясняет свою тему и цель так:
«Надо говорить человеку не только о том, что он плох, да почему он плох, а что хорошо в нём и почему хорошо.»
Разноречие между тем, что автор хочет сказать, и тем, что говорит – очень частое.
Так, например, полицейский, написавший в форме диалога историю двух малолетних проституток, историю очень грубую и страшную своими подробностями, говорит в письме:
«Человек я малообразованный, да и не такого возраста, чтобы надеяться, что из труда моего выйдет путное, 38 лет мне уже. Писал для специалиста в деле знакомства с жизнью, чтобы через вас внушить людям: пора нам, русским, иметь одну родную сердцу мысль или, как называется, идею, которая всех бы нас собрала во единое. Это надобно внушать прежде всего: человек не игрушка, не на забаву друг другу родились мы.»
Забота о человеке, желание вызвать к жизни человеческое, проповедь уважения к человеку – мотивы вполне ясные у пятидесяти трёх человек.
Рабочий, токарь, говорит в письме:
«Меня занимает человеческое, очень желается об этом рассказывать, ночей не спишь, но мысли длинные, а привычки выражаться книжными словами нет, так что одно мучение.»
Другой рабочий, столяр:
«Ничего нет выше на свете, как обучить человека. «Ребенка обучить – дать миру человека», сказал Гюго.»
Третий:
«Пишу о любви, потому что пропаганду любви деятельной, а не на словах, ставлю выше всего. Пишу стихами, понимаю, что тут проза не подходит.»
Вот образец его поэзии:
«Пусть я грязен и невежда,Жизнь обломала мне бокаИ души моей одеждаТак тесна и узка.Но – о, братья мои, люди.Жив я и жива душа,Пусть что будет, то и буди —Жизнь как утро хороша.К вам любовью пламенею,Я горю в ней, как в огне,Научите – как мне еюПоделиться с вами мне…»Этот – сгорел: письмо, посланное ему, возвращено с отметкой: «за смертью адресата».
Извозчик говорит:
«После славных лет, когда жизнь наша потрясена со всех концов до глубины, требуется теперь нам осмотреть друг друга. Чего нам ждать одному от другого и что делать дальше с пользой для всех. Теперь каждому хочется сказать – а я вот как думаю об этом о жизни, а сказать негде. Мне не требуется денег за мое писание, только пожалуйста напечатайте, подымите дух.»
Крестьянин пишет:
«В настоящее время приходится стать ближе к природе и смотреть на будущию жизнь открытыми глазами, где правда.»
Сапожник:
«Одиночество и тоска гнетет меня здесь и тянет куда-то и вот по ночам пишу для кого-то, как будто близкого мне, но неизвестно где находящаго.»
Профессия неизвестна:
«…Я служил мальчиком в сапожном магазине, хозяин послал меня по своим делам, но дорогой меня застал дождь и я должен был укрыться. Оглянувшись кругом, я увидел недалеко книжный магазин, крыльцо которого было с навесом, я спрятался под навес и стал осматривать выставку. Вдруг я заметил небольшую книжку, немедля я взошел в магазин и купил ее и стал читать. Уж дождь давно перестал, солнце раскинуло свои золотистые лучи, облака поднялись выше, а я еще только что вернулся в магазин. Конечно, я не отделался от подщечин: щедрый доверинный всегда своей широкой ладонью бил с права налево; удары были сильны, но не было больно, только лишь заплакал за то, что мою книжку он скомкал и бросил в мусор. За то с тех пор я стал не спать ночей и все писал, и это писание – не угасимое до сих пор пламя, которое хочет все больше и больше разгореться, но нет тех средств, от чего могло бы ярче разгоратся.»
Настроение большинства, – как это видно из сказанного выше, – бодрое, дееспособное и часто восторженное.
Вот что пишет один из авторов, профессия и сословие которых мне неведомы:
«Чувствую, ростет во мне сила великая», – говорит Илья Муромец старцам, когда выпил здоровую чашу браги; то же самое и я мог бы сказать о себе в духовном отношении. Внешне это было бы неудержимо смешно: я очень мал, слаб и мизерен, и слабею от различных недостатков и переживаний с каждым днем. Досадно мне это, хотелось бы что-нибудь особенно хорошее, милое сделать на свете…»
«Кто знает, может я с ума схожу от радости, что живу на белом свете!» – восклицает рабочий, автор длинного стихотворения «Дни осени», написанного в таком тоне:
«Ветер словно пес голодныйЗа окном уныло воет,Говорит философ модный:Вася Демин – жить не стоит!Угол Васи сыр и темен,Жизнь полна тоски и зла,Но – смеется Вася Демин,Знает Вася: жизнь – светла!Вася – крепкая натураИ хоть от простуд проклятыхУ него температура 38 3/10 —Но Василий наш не стонет,Не опустит он руки,Ведь болезнь – души не тронет,Остальное – пустяки!»Рабочий железнодорожного депо говорит:
«Я бы не хотел лучшей жизни для себя, в смысле пищи, одежды и жилища, нет, я здоров, могу обходиться самым необходимым, скромно одеться и покушать, вот и все, но мне хотелось бы подъ-учиться немного, чтобы то, что накопилось в душе, могло свободно вылиться в слова, а эти мои слова и мысли и чувства прочли бы окружающие и может быть нашли бы в них что-нибудь интересное.»
Другой:
«Я самоучка, по профессии слесарь, много лет работал на машиностроительных заводах по России; все это я испытал на своей шкуре, всю суровую жизнь; как говорится прошел все огни и воды и медные трубы, но какая-то неведомая сила заставляет меня обратиться к писательству.»
Третий:
«Я рабочий, необразован, но я стремлюсь к чемуто, к чему и сам не знаю, а бедность и необразованность прижимают меня к земле и не дают мне возможности выбиться на путь и привести в исполнение мои мечты. Поверите или нет, что я иногда отказываю себе в пище, чтобы приобрести хорошую книжку и часто бывает, что у меня нет денег даже на марку.»
Политический с сыльный:
«Чувствую, что действительно во мне есть какая-то искра, которая, при умелом раздувании, может обратиться во что-нибудь большее… К чему-то рвется душа, к чему-то высокому, светлому, порывается, а кругом скользко, скользко и, обессилев, опять ползешь вниз, чтобы снова кинуться в другую сторону. И вот в этих поисках хорошего светлого и кидается, кидается человек из стороны в сторону, да и сядет в самую что ни на есть грязную лужу…»
«Неведомая сила», «неодолимое тяготение», «нечто сжигающее душу», «что-то» и прочие в этом духе определения, как мотив к писательству, упоминаются в девяноста двух случаях.
Нередко автор определённо говорит, для чего именно он написал данную вещь и кто он сам по себе.
«Написал сие элементарное произведение для желающих детально познакомиться с психологией крестьян, и потому описал весь жизненный путь крестьянина; начиная с младенческих лет и до старости. Живя среди крестьян, видевши противоположные культуре стороны, как бедность, темнота и невежество, и смотреть индифферентно на все это, не хватает сил, и потому в моем хотя и примитивном произведении, я хочу показать, как живет самый полезный элемент нашего государства труженик земли русский крестьянин.
Повесть эту я писал под впечатлением затруднявшего меня своим решением вопроса – семья для нас, рабочих, и совмещение этого положения с работою на благо своего класса.»
Неизвестной профессии:
«Я хотел изобразить действительно революционное, полудетски-восторженное и наивное, но прекрасное, искреннее возбуждение лучшей части современного юношества в лице одного представителя, в лице другого – консервативный, глубоко-любовный застой, слепое верование, подчиненность и с виду величавую, а внутренно дряблую, ничтожную крепость также лучших, но отживающих представителей старого мира. Удалось плохо; на публицистику похоже; никак не мог обойтись без рассуждений. Теперь, может, лучше написал бы, если бы пришлось заново писать то же самое, да не приходится, физически не могу.»
Слова «глубоко-любовный застой» обращают внимание: мне кажется, надо иметь какую-то особенную душу, чтобы назвать чуму, например, глубоко любовным явлением.
Позволю себе привести отрывок из письма «группы читателей ссыльных крестьян и рабочих» – может быть, этот отрывок несколько объяснит смысл благодушных слов:
«Мы думаем, что злобу жизни следует вскрывать не для возбуждения вражды, а для стыда. Конечно, пристыженнные могут и обозлиться, но это уже не ваше дело, вы только сами-то не разжигайте злость, о чем и просим.»
В другом письме сказано ещё более ясно:
«Все виноваты, всех жалко, замучился, напуган народ, так что если бы мы трое были судьями, то оправдывали бы всех людей. Не смейтесь, так многие думают, очень уж устали, а отдохнуть не на чем.»
Семнадцать человек кратко и вполне определённо заявляют, как в один голос: «Люблю писать».
Уместно сказать, что произведения этой группы являются наиболее литературными, интересными и что-то обещающими. Но, как назло, авторы – люди, заключённые в плен невероятно тяжких условий, а двое из них – в каторге.
«Я даю полный ход вольной, легкой мысли – пускай летает где и как хочет – может так лучше будет…» – говорит восемнадцатый.
Кладбищенский сторож пишет:
«Люблю следить, как звонкие словаРядами стройными ложатся на бумагу,От них кружится сладко голова,А в сердце чувствуешь какую-то отвагу.»– Если автору этого четверостишия попадётся на глаза моя заметка, я убедительно прошу его сообщить мне – куда ему писать. Письмо к нему и рукопись возвращены «за ненахождением адресата», книги и снимки с картин – тоже, хотя были посланы по другому адресу, на Пензу. —
«Люблю писать стихи.
Не могу не писать.
Зимой уложишь спать жену и ребятишек, сядешь в уголок, к столу и, нанизывая слово за словом на чистенький листок бумаги, приятно позабудешь всю окружающую жизнь, зверски-бедную,»
– пишет крестьянин.
«Мне 23 года. С 15 лет я почувствовал в себе сильное стремление к литературному труду и вот уже 8 лет мучаюсь этим стремлением.»
Наборщик в письме:
«Лишился аппетита,Лишился я снаИ жизнь моя разбита —Поэзия всему вина!Но – я не винюПоэзию, боже упаси!Я еще больше мук приму,Лишь бы научиться писать стихи!»Портной пишет:
«Другие страдают запоем, а я, грешник, к писательству пристрастился.»
Рабочий:
«Хотя я и обещал сам себе не писать пока стихотворений, но – не могу утерпеть, что-то невольно тянет меня к перу и я пишу – не для того, чтоб сочинять, а чтобы душу свою вылить в звучных строках, поделиться тоской своей сердечной с кем-нибудь.»
Его стихи:
«Как жажду я свободы просвещеньяДуша болит и ноет в темнотеИ каждый стон душевного мученьяЗвучит стихом в житейской пустоте!»Думаю, что эти выписки достаточно ясно отвечают на вопрос, что именно понуждает простого русского человека писать, и, отчасти, отвечают на другой вопрос:
О чем они пишут?
Прежде всего невольно останавливает внимание тот факт, что на темы событий 905-6 года крестьяне и рабочие пишут меньше, чем можно бы ожидать, имея в виду непосредственное участие большинства авторов в этих событиях.
Из общей массы рукописей – а их записано мною 429 – только 67 рассказов и 6 пьес посвящены революционным темам. Революционное настроение главным образом выражается в стихах, и здесь оно – преобладает.
Из 73 произведений, написанных на революционные темы, в 27 случаях авторы – рабочие, в 29 – крестьяне, В 3 – пожарный, швея и сапожник.
Следующий за этим и самый значительный, на мой взгляд, факт – отрицательное отношение к интеллигенции. Это отношение нередко принимает формы убийственно враждебные и злые. В общем тип интеллигента рисуется как тип барина, привыкшего командовать и пинать, слабовольного, всегда плохо знакомого с действительностью и трусливого в момент опасности.
Это – настроение, но, видимо, очень глубокое, оно как будто всё более разрастается и, может быть, способно ещё расширить давний, многократно оплаканный разрыв между культурными людьми и массой. Поясню это: мне и до 906 года приходилось очень много читать рукописей писателей-самоучек, и я совершенно определённо формулирую моё впечатление от литературы того периода так: почти в каждом рассказе и стихотворении было ясно видно, кого из крупных литераторов читал автор перед тем, как самому взяться за перо. Зависимость от книги сказывалась и в манере писать, и в выборе тем, и в настроении; индивидуальность автора в огромном большинстве случаев была совершенно неуловима, она поглощалась рабским подражанием в прозе – Тургеневу, Короленко, Чехову, в стихах – Некрасову, Никитину, Надсону.
В материале, который теперь я имею в руках, – почти совершенно отсутствует подражание. Единственный писатель, техника которого, видимо, влияет на самоучек, – это Андреев, но и подражания ему, будучи очень обильны у студентов и вообще у лиц интеллигентных профессий, – не часты у рабочих и крестьян. В моём материале их – семь, все они являются попытками неудачными и чисто внешними: авторы берут манеру Андреева начинать фразу союзом «и» и безуспешно пытаются придать языку однотонный, гипнотизирующий ритм, свойственный стилю Андреева.
Нередки заявления такого тона:
Крестьянин – кончил двухклассное училище:
«Если хотите знать, – то я – я сам, и не поклонник ни Ницше, ни Толстого, ни Сократа, ни Христа. А прямо я – один, и убеждения мои – все мои, родившиеся во мне.»
Каторжник, бывший матрос:
«Книг прочитано много, а взять в них оказалось нечего, остался сам по себе. Говорят – надо читать старых писателей, те лучше, так пришлите старых.»
Человек этот настроен лирически, им написано такое стихотворение:
«Если бы сняли с меня цепи,Я пошел бы в божий храм,В уголку тихонько стал бы,Помолился там:Христе боже! Души слабыхИ усталых – пожалей!Напои сердца их верой,Луч надежды им пролей!..»Рабочий:
«С трудом достанешь растрепанный журнал, придешь с работы и читаешь до света. Вот – свисток и в голове свисток, а на душе – тоска; что вынес я из книги?.. Мутное что-то.»
Крестьянин, ложкарь:
«Пришлите, Христа ради, хорошего, живого чего-нибудь, а это не идет на душу! Слышал – есть поэт Суриков и Слепцов, прозаист, вот их бы мне.»
Крестьянин:
«Сборники мне не понравились, похабщины у нас и своей довольно, этим нас не удивишь. А вот достал я у священника, о котором писал, Лескова, приложение к «Ниве» – господи помилуй, как хорошо! Такое родное и грустное все, такое близкое душе. Чехова, тоже приложение, прочитал две книжки, хохотал, как чорт. Матери с женой читал, тоже самое, разливаются-хохочут. Вот – и смешно, а мило!»