О религиозно-мифологическом моменте в эпосе древних

[1]

Товарищ Сурков, вот мои соображения по поводу «Соображений о читателе, типе и содержании журнала «Литучёба».

Вы предполагаете «раскрыть влияние религиозных представлений» «на характер и строй поэзии древних», пользуясь материалом «Илиады» и «Одиссеи», – мне думается, что начать нужно с Гезиода и с древнейших мифов Востока. Но и это ещё не начало. Мы обязаны ответить на вопрос, каковы были социальные мотивы происхождения религиозных представлений. Мы не можем пользоваться показаниями буржуазной науки по этому вопросу – мы обязаны искать и найти своё объяснение феномена. Почему и когда рождённая трудом мысль древности, организующая земной, житейский опыт, оторвалась от земли – в небеса, от хлебных злаков и трав – к звёздам, от разумного труда, эксплуатирующего бесчисленные богатства и силы материи, – к сверхразумному, сверхчувственному, к эксплуатации творческих сил людей? Археология показывает нам людей менее искусными в деле строительства жилищ, чем бобры, муравьи, пчёлы, осы. Затем она показывает их шлифующими камень, овладевшими искусством соединять свинец и медь, обрабатывающими железо; затем они изобретают из непрозрачной материи – прозрачную, стекло, открывают среди трав – лён. Эти открытия разделялись одно от другого, вероятно, тысячелетиями, но с каждым изобретением орудий и предметов самоохраны, самозащиты сроки между ними становились всё короче. В какое-то время боги Олимпа и Асгарда ходили по земле, и этот «факт» настолько глубоко врезался в память трудового народа, что ещё в XIX веке в Белоруссии ходил по деревням Христос, сопровождаемый «святыми». Вам, вероятно, известно, что, по моему мнению, которое я ведь не «из пальца высосал», боги древности, благоприятные людям, были мастерами и «героями труда». Нужно понять, почему эти боги переселились на небеса, а на земле заменили их враждебные людям чудовища, волшебники, Кащей Бессмертный, Лихо Одноглазое, Баба-Яга и пр. Почему Демокритово объяснение мира, данное почти за пятьсот лет до христианской эры, получило научное обоснование и практическое значение лишь через две тысячи четыреста лет, а микроскоп изобретён через двести лет после телескопа? Можно привести десятки фактов из области науки и техники, все эти факты будут говорить об одном и том же: в нашем мире издавна работали и работают две мысли, две силы, и одной из них боги когда-то нужны были как образы совершенства, как пример для подражания в труде, а другой – для укрепления её беззаконной власти, которая не находила на земле иного оправдания себе, кроме физической силы. Моя мысль будет понятна Вам, если Вы обратите внимание на «Доклад» мой[2] и на дополнения к «Проекту программы для работы с начинающими писателями», – проекту, с которым «Литучёба», конечно, – и обязательно – должна считаться.

Для того, чтоб раскрыть влияние религиозных представлений на художественное творчество древних, нужно сначала показать это творчество, основанное на труде, облагораживающее и «освящающее» труд, фантазирующее о полной власти над веществом и силами природы, считающее возможным изменять это вещество, взнуздывать эти силы в интересах людей. Всё это дано в сказках. Отзвуки этих стремлений, разумеется, можно найти и в «Калевале», «Гайавате», «Эдде», и нет никакой надобности искать в дружинном, раннефеодальном эпосе, ибо эпос почти исключительно посвящён восхвалению подвигов чудовищной физической силы князя, дружинника, рыцаря и скрытому противопоставлению этой силы творческой силе кузнецов, кожемяк, ткачих, плотников, – силе, которая одевала, обувала, вооружала князя и дружину, строила для них жилища. Несомненно, что, кроме былины о Микуле Селяниновиче, были и другие, в коих отмечались социальные противоречия между пахарем и князем, но от них остались только осколки и намёки. Для нас интересны не только столкновения по этой линии, а главным образом отражения чудесных подвигов труда в сказках о Василисе Премудрой, о Храбром портняжке и т. д., потому что «труду, производящему ценности», мы должны возвратить его значение как возбудителя художественного творчества, как основного источника искусства. Именно таков он был – таковым и должен быть у нас, где он работает на весь мир, работает как показатель дарований, талантов трудового народа и как возбудитель его «духовного», культурного роста. Предполагая пользоваться духовным стихом «как законченным воплощением религиозной функции песенного образа», Вы не должны забывать, что духовный стих – это церковный стих и участие трудового народа в творчестве этого стиха весьма сомнительно. Обратите внимание на следующее: от «языческих» религиозных воззрений, богатых всевозможными противоречиями, довольно слабо канонически и государственно организованных и – как «церковь» – почти не стеснявших свободу религиозного мифотворчества, – вы переходите к церкви христианской, организованной византийски хитроумно, строго и жёстко, о чём говорит её пятивековая жесточайшая борьба с «ересями», в дальнейшем – тысячелетний мрачный гнёт, а ещё ближе к нам – усердная помощь ей со стороны идеалистической философии.

«Духовный стих» для нас может быть интересен настолько, насколько в него просочились старинные влияния языческого фольклора, насколько он отражает влияния этого фольклора. Они – есть, точно так же, как в «житиях святых» христианской церкви есть чудеса, заимствованные из языческих сказок. Это свидетельствует о живучести древнего фольклора, но очень мало о религиозном творчестве трудового народа христианской эпохи. «Сон богородицы», «Стих об Алексии божьем человеке» и т. д. – это творчество одиночек, монахов, сердобольных «стариц», смущённых горем и невзгодами мира, и вообще безымянных «гуманистов» из среды ущемлённого жизнью мещанства. Наиболее богато дан духовный стих в сборниках Бессонова[3] «Калики перехожие», но, разумеется, все стихи этого порядка правлены цензурой. Обращение с ними требует сугубой осторожности, её же требует и «антропоморфизм», который ещё нечем заменить в нашем языке, в нашем стремлении к олицетворению феноменов природы, а фольклор нужен нам именно как показатель изумительного мастерства олицетворять, образно мыслить. Я думаю, что, прежде чем говорить о богоборчестве, следует осветить вопрос о происхождении зла. Если б бог был – добро для всех, не было бы смысла кому-то бороться против него. Он был «добром» только для тех, кто нуждался в сверхразумном укреплении своей власти, и злом для разума, воспитанного процессами труда. Стало быть, его ввели в игру после того, как совершилось социальное разобщение, источник и возбудитель всякого зла. Значит – сначала нужно показать, как в процессе борьбы за жизнь совершилось расслоение людей на творящих и командующих и как последние создали бога в помощь себе. По линии богоборчества крайне важно ещё раз отметить языческое – совершенно лишённое мистики – представление трудмасс о боге. Бог – существо человекоподобное, на его волю можно действовать посредством молитвы, молитва дохристианской эпохи имела все признаки «заклинания», да и позднее сохранила их. Здесь надобно пользоваться пословицами, отзвуками очень старой социальной морали; пословицы обнаружат два отношения к богу: доверия к его милости и силам его и – недоверия.

«Бог – справедлив», «Авель праведен, Каин грешен, а – оба убиты», «Адам прельщён женой, жена змеёй, оба – вон из рая, а змея – там».

«Без тебя, боже, червь сгложе».

«Без бога – ни до порога».

«Бог-то бог, да и сам не будь плох».

«На бога надейся, а сам не плошай».

«За богом молитва не пропадёт».

«Плачься богу, а слёзы – вода».

«Молился, молился, а – гол, как родился» и т. д.

Пословицы вообще дают неисчерпаемый материал для освещения разнообразия взаимоотношений людей. Вот примеры: «Пред богом все равны», «Знай, сверчок, свой шесток», «Не в свои сани не садись» и т. д.

«Не в силе бог, а в правде», «Холопу на правду не вылезати», то есть свидетелем на суде – не быть. Но в то же время: «Холоп на холопа – послух», то есть доказчик, доносчик-свидетель; однако «Холоп на барина не доносчик», «Господу нужно, чтоб люди жили дружно», а в одном из псалмов Давида сказано: «Врази мужу», то есть человеку, «вси домашние его», а древнеримская пословица говорит: «Сколько рабов – столько врагов». Показания пословиц тем более ценны, что они, так же как сказки, являются «переходящими» из страны в страну, от народа к народу; в массе русских пословиц мы имеем арабские, греческие, персидские, монголо-татарские, финские и т. д., а кроме того переводы из библии, из Деяний апостольских, из Ефрема Сирина, Златоуста и пр., так что «универсальность» пословиц подтверждается их древностью. Религии у Вас отведено так много места, как будто «от неё все качества», тогда как она «производное». Былинная поэзия интересна для нас как прославление подвигов физической силы короля Артура и рыцарей князя Владимира. По этой линии важно отметить следующее: в романском эпосе, который грамотная римская церковь весьма внимательно читала и правила, рыцари озабочены охраной «святого Грааля» и другими церковными делишками, а отношения рыцаря и пахаря отражены весьма слабо. В эпосе славянском, благодаря малограмотности московской церкви, мужик – богатырь Илья – стреляет по церковным главам, ушкуйник новгородский Васька Буслай кощунствует, отношения князя и крестьянина ярко даны организацией Ильёю «кабацкой голи», – момент очень поздний, может быть, отражающий «бунт Болотникова», – столкновением Вольги с Микулой, бессилием Святогора приподнять тягу земную. Допущенное кем-то толкование, что де Вольга «не в ту сторону тащил соху», надо бросить, это – смешно. Смысл былины не в том, что князь и дружинники будто бы не знали, как землю пашут, а – в тяжести крестьянского труда. Религиозных мотивов в русском – и вообще славянском – эпосе вы найдёте очень мало. Можно думать, что славянский эпос меньше засорен влияниями церкви, больше сохранил отзвуков языческой древности. А вот в разделе «Женский образ» можно найти бесчисленное количество фактов, которые отлично изобразят изуверское, садическое, грязное отношение церкви к женщине. Я пытался наметить эту тему в статейке, опубликованной «Большевиком»[4], и мне думается, что было бы неплохо, пользуясь фактическим материалом этой статейки, дополнив его, елико возможно, дать в «Литучёбе» очерк «Женщина и религия» или «Отношение церкви к женщине». Этот очерк, будучи предпослан освещению «женского образа в литературе», весьма помог бы молодым людям понять причины их личного весьма непохвального отношения к женщине.

Мне кажется, если б удалось дать книжки 3–5, посвященных исключительно этим темам, молодым авторам была бы дана весьма вкусная духовная пища – нечто подобное «курсу лекций» по истории устной художественной литературы.

По поводу остальных намёток программы можно только мечтать о расширении оных.

Привет.

1

Впервые напечатано после смерти автора в журнале «Литературная учёба», 1936, номер 7, июль. // Письмо датируется началом 1935 года. // В конце 1934 года заместитель редактора журнала «Литературная учёба» А. А. Сурков разработал (совместно с заведующим редакцией К. Я. Горбуновым) соображения о читателе и типе журнала, а также план содержания дальнейших выпусков. При этом особенно подробно был освещён раздел устного народного творчества. 30 декабря 1934 года «Соображения» были посланы М. Горькому. // В авторизованные сборники ответ М. Горького не включался. // Печатается по авторизованной машинописи, сверенной с рукописью (Архив А. М. Горького)

2

…если Вы обратите внимание на «Доклад» мой… – Имеется в виду доклад на Первом всесоюзном съезде советских писателей (см. в настоящем томе)

3

…в сборниках Бессонова… – Имеются в виду сборники «Калики перехожие. Сборник стихов и исследование П. Бессонова», вып.1–3, М.1861, вып.4–6, М.1863–1864.

4

Я пытался наметить эту тему в статейке, опубликованной «Большевиком»… – Имеется в виду статья М. Горького «О женщине», напечатанная в журнале «Большевик», 1934, номер 7 от 15 апреля. См. в настоящем томе.