Рабочим Магнитостроя и другим

[1]

Дорогие товарищи!

Спасибо за приглашение приехать к вам на стройки индустриальных крепостей! Я очень хотел бы посмотреть, как вы создаёте гигантские заводы, побеседовать с вами, кое-чему поучиться у вас, но у меня нет времени на поездки, я занят работой, которую со временем вы, надеюсь, оцените как полезную для вас. Вы сами знаете, что каждый человек должен делать своё дело во всю силу своих способностей, со всею энергией, которой он обладает, – лучшие из вас особенно хорошо знают это, и трудовой героизм их служит примером для всего трудового народа Союза Советов, служит примером и для меня. Время для нас дорого, нельзя терять даром ни единой минуты; задачи, которые мы обязаны решить, – огромны; никогда ещё, никто, ни один народ в мире не пытался поставить пред собою такие трудные цели и задачи, которые поставил и разрешает рабочий класс Союза Социалистических Советов.

Нам нужно в кратчайший срок уничтожить всю старину и создать совершенно новые условия жизни, – условия, каких нигде нет. Мы должны вооружить наше многомиллионное крестьянство машинами, облегчить его каторжный труд, сделать землю более плодородной, научить бороться с засухами и другими капризами природы, которые уничтожают посевы на полях; создать миллионы километров хороших дорог, уничтожить тесные, грязные деревни, построить для работников полей хорошие города со школами, театрами, общественными банями, больницами, клубами, хлебопекарнями, прачечными – вообще со всем тем, чем богаты города и что издавна создавало различие между обычаями, привычками, бытовыми особенностями – «душевным строем» – людей города и деревни. Это вредное различие, навязанное нам прошлой историей, мы должны уничтожить с корнем. Мы должны воспитать сами себя качественно иными: выкорчевать из наших душ всю проклятую «старинку», воспитать в себе больше доверия к всепобеждающей силе разумного труда и техники, должны стать бескорыстными людьми, научиться думать обо всём социалистически, ставить мелкие, личные наши интересы ниже великих задач, решения которых требует от нас работа строительства первого в мире государства, где не будет деления людей на классы, не будет богатых и бедных, хозяев и рабочих, исчезнет главная причина всех бедствий и страданий людей – исчезнет стремление к личной собственности, основе зависти, жадности, глупости. Мы строим государство, в котором каждый будет работать по способностям и получать по потребностям, каждый будет чувствовать себя владыкой всех сокровищ его страны, и пред каждым человеком будут широко открыты пути к свободному развитию всех его способностей. Мы хотим создать новое человечество и уже начали создавать его.

По некоторым письмам ко мне я вижу: ещё далеко не все понимают, что личный эгоизм – родной отец подлости, и не всем ещё надоело жить той пошлой, глупой жизнью, как жили деды и прадеды. Среди вас, товарищи, немало таких людей, отравленных прошлым, – деревня всё более густым потоком вливает их в среду вашу. Но ваша среда здорова, она оздоровляет даже закоренелых индивидуалистов: вы постепенно насыщаете их вашей трудовой энергией, и уже нельзя сказать, что социально «горбатых одна могила исправит», – исправляет их и социалистический героизм рабочего класса. Однако вы должны неустанно твердить людям старого мира, что у дедов и прадедов их не было в жизни иной тропы, кроме подленькой и узкой тропинки к богатым. По этой тропе можно было пробраться только верхом на хребте бедняка, классового брата своего, – так деды, прадеды и пробирались к большим деньгам, теряя совесть, увеличивая тяжесть гнёта богатых над бедными. Большие деньги растут, как плесень, и чем более богат человек, тем меньше он человекоподобен, тем более жадно, с мясом и кровью, выжимал из бедняков рубли.

Мы видим теперь, до чего дошли капиталисты Европы и Америки: разбогатели пышно, сказочно и накопили 35 миллионов безработных; тысячи богачей задыхаются в золоте, а миллионы бедняков издыхают с голода. Сосчитайте: если б каждый из 35 миллионов безработных мог купить для себя хоть на рубль в день, – сколько прибыли попало бы в карманы капиталистов? Но получилось так, что продать есть что, а купить – некому. Дёшево продавать капиталисты не хотят, они предпочитают уничтожать избыток товаров для того, чтоб не понизилась цена их. Это гнусно, но это правда. 14 августа газеты Европы поместили такую телеграмму из Америки:

«Нью-Йорк. 12 августа сельскохозяйственное управление САСШ сообщило губернаторам четырнадцати хлопководческих штатов своё предложение – уничтожить одну треть урожая хлопка 1931 года в целях повышения цен.»

Телеграмма эта – не выдумка. Её подтверждают газеты Америки, и одна из них – «Вашингтон пост» – пишет даже так:

«Унизительным комментарием современного умственного состояния Америки и её производительных сил, позорным крахом системы регулирования потребления и распределения является такое положение, когда при сверхизобилии, с одной стороны, и сильной нужде – с другой, необходимо уничтожать ценные продукты. Что произошло с производительными силами Америки, когда пшеницу и хлопок нужно сжигать или оставлять гнить на полях, в то время как миллионы граждан нуждаются в том и другом?»

Нередко указывалось, что преступную, бесчеловечную деятельность капиталистов можно объяснить только их безумием, только тем, что страсть к наживе, к накоплению денег свела их с ума. Это говорилось для того, чтоб «усилить впечатление», чтоб яснее подчеркнуть бесстыдство грабителей мира. Но действительность оправдывает и эти слова. «Возрождение» – парижская газета эмигрантов-монархистов – сообщает такой факт:

«В Нью-Йорке в качестве жалобщика на суде выступил миллионер Джон О'Баннон, требовавший, чтобы было уничтожено требование врачей о помещении его в сумасшедший дом. Миллионер рассказал судьям о своей жизни. Она началась с того, что он изобрёл некий суррогат кожи, учредил общество и приобрёл состояние в 15 миллионов долларов. Страдая нервозностью, он обратился к врачам, которые признали его сумасшедшим и распорядились поместить в дом умалишённых. За короткое время, уже в сумасшедшем доме, он увеличил своё состояние ещё на 2 миллиона долларов. Он обнаружил деловитость даже в пределах больницы, предлагая её директору различные проекты усовершенствования и увеличения её доходности. На суде были допрошены врачи-эксперты, которые однако пришли к заключению, что этот выдающийся делец всё-таки сумасшедший, так что он был снова препровождён в психиатрическую лечебницу.»

Из этого факта можно сделать только один вывод: приёмы грабежа капиталистами рабочих стали так просты, что даже явно сумасшедший легко может награбить миллионы. Система капиталистического хозяйства всё более откровенно и нагло становится системой бандитизма, а условия быта принимают характер ничем не прикрытой анархии. Недавно газеты напечатали такое сообщение из Америки:

«Названия «бандитской вотчины» заслуживает не только Чикаго, но все более или менее крупные города Соединённых Штатов. Об этом достаточно откровенно говорит доклад комиссии Викершэма, назначенной президентом Гувером для обследования состояния тюрем и постановки полицейского дела.

«Почти во всех больших городах, – спокойно повествует доклад, – существует союз между полицией и преступным миром. В городах, где начальник полиции обязан слепо повиноваться мэру и где это высокое должностное лицо является политической креатурой убийц и жуликов всякого рода, полицейская практика неминуемо опускается до уровня тех элементов, которые оказывают на неё влияние»… К чему приводит такое положение, все могли видеть на примере Чикаго, Нью-Йорка или Сан-Франциско, где бандиты грабили и убивали среди бела дня кого хотели.»

Недавно во время перестрелки полицейских с бандитами Чикаго на улице было убито четверо детей. Вообще в этой маленькой войне полицейских – квалифицированных бандитов – против просто бандитов с прохожими не церемонятся, а убийство полицейским постороннего лица не наказуемо, как «убийство по неосторожности».

Капиталистический мир издыхает, разлагается. Собственных сил для возрождения в нём уже нет, они истрачены, видно, целиком, до конца. Мир этот держится механически, по инерции, опираясь только на грубую силу полиции, армия – не очень надёжная сила, потому что большинство солдат – пролетарии, и хотя головы их сильно засорены хламом мещанских предрассудков, но политическое, классовое, революционное самосознание их не может не расти в данных условиях. Мировая социальная революция не фантазия, а неизбежное и назревающее событие.

В Европе, кроме полиции и армии, капиталистов поддерживают «вожди» социал-демократии и некоторая часть рабочих, околпаченных «вождями», которые стремятся к власти и славе. Поведение этих «вождей» становится всё более позорным. Вот пример: лорд Лотиен, приезжавший к нам с Б. Шоу, возвратясь в Англию, сказал: «В русской революции заложены идеи, которые окажут огромное влияние на последующее развитие человечества. Пред нами встаёт вопрос, каким образом применить их у себя», то есть – в Англии. Глава социал-демократов Вандервельде выступил против лорда со статьёй и в ней заявил, что «если привилегированный мир станет рассуждать подобно Лотиену, то время свержения капитализма настанет очень скоро». В этих словах «вождя» рабочего класса не чувствуется радости и явно звучит скорбь старого лакея, который боится, что завтра барина его выгонят вон из жизни. «Социалисты», которые поучают капиталиста: «ты недостаточно крепко стоишь на твоей классовой позиции», вполне заслужили позорное клеймо предателей рабочего класса. Что, в конце концов, говорят эти «социалисты»? «Нельзя допустить, чтоб миллионерам жилось неудобно, пусть лучше голодают миллионы рабочих», – вот что они говорят.

Капиталистический мир разлагается и заражает трупным ядом своим всех, кто вольно или невольно служит его бесчеловечным интересам, его – уже бессильному – стремлению обращать в золото плоть рабочих и крестьян. Быстро разлагаются и те «социалисты на словах», которых рабочий класс ещё недавно считал своими друзьями и вождями. Теперь рабочие, справедливо негодуя, бьют стёкла в окнах редакции социал-демократической газеты «Vorverts»[2], – в редакции, где сидит жалкий старичок Каутский, человек, который когда-то был одним из видных учителей пролетариата Европы. Теперь рабочий народ всего мира всё более ясно понимает, что у него ость только один друг, учитель-вождь, который не изменит ему, не предаст его, – этот вождь живёт и работает в Союзе Социалистических Советов, и это не индивидуальность, а крепко спаянный сознанием своей классовой, исторической задачи многомиллионный коллектив.

В Союзе Советов есть люди, которые, сказав: «наша страна переживает эпоху небывалого подъёма творческой энергии», тотчас же начинают играть на понижение этой энергии. Они делают это по различным мотивам, но общий для них мотив – сомнение в силах рабочего класса. Отражение этого сомнения и неверия, должно быть, проникает и в среду рабочих, потому что вместе с коллективными письмами героев социалистического соревнования я иногда получаю письма от единиц, – письма, в которых тоже явно звучит недоверие людей к их собственной силе и сомнение в возможности довести до конца начатое великое дело, сомнение в победе. Этим людям я напомню то, что сказал товарищ Сталин[3] в одной из своих речей, которые он всегда строит на проверенных фактах, на фактах творчества многомиллионного коллектива рядовых «чернорабочих» строителей социализма. Он сказал: «У нас есть все объективные условия для победы, дело за нашей волей, за нашим разумом». В чём смысл его слов?

В том, что вы, товарищи, взяли в свои руки власть над самой богатой страною мира, – над страною, природные сокровища которой уже и теперь неизмеримы, а мы всё ещё недостаточно изучили богатства её и начали пользоваться только ничтожной частью их. Почти ежедневно учёные наши, исследуя недра земли, находят в ней всё новые огромнейшие запасы каменного угля, металлических руд и удобрений, необходимых для того, чтоб усилить плодородие наших полей. Земля как бы чувствует, что родился на ней законный, настоящий, умный хозяин, и, открывая недра свои, развёртывает пред ним сокровища.

От простейшей пуговицы и спички до комбайна и аэроплана – всё создаётся человеком. Все тайны жизни, все её загадки разрешает трудовая энергия людей. Значит – дело только в развитии, в усилении этой энергии, дело – за вами!

Капиталистический мир, мир хищников-индивидуалистов, не имел надобности особенно энергично заботиться об исследовании и открытии сокровищ земли, – хищники предпочитали богатеть грабежом живой, дешёвой силы рабочих. Вы строите государство, в котором совершенно невозможны будут насилие над человеком и бессмысленная трата его энергии на безумнейшую пошлую роскошь, на содержание огромных армий, на истребление ценнейших металлов для орудий массовых убийств, для войны. Вы строите государство, в котором все люди имеют равное право на развитие своих талантов и способностей, пред каждым широко открыты пути к науке, искусству, – государство, в котором нет класса хозяев, но каждый человек – хозяин, равноправный со всеми.

Это – великое дело, трудное дело, и я, разумеется, знаю: вам трудно живётся. Но вы свободны облегчить свою жизнь, и только вы сами можете сделать это. Вам ещё многого не хватает, но только вы сами можете выработать всё, чего не хватает вам. В среде вашей всё ещё пищат, ноют враги ваши, люди старого мира, нашёптывая вам гнусненькие мещанские мыслишки, пытаясь вызвать у вас недоверие к великому смыслу вашей работы, сомнение в неизбежности вашей победы, – только вы можете и должны истребить эту гнусь, эти дрянненькие обломки старого мира.

Ваша сила – несокрушима, товарищи, вы доказали это в гражданской классовой битве, и вы ежедневно доказываете это своим героическим трудом. Ваша сила – несокрушима, и она обеспечивает вам победу над всеми препятствиями. Вы должны всё преодолеть и – преодолеете. Крепко жму могучие ваши лапы.

О пьесах

[4]

Наиболее трудно и плохо усваиваются простые мысли. Вот, например, за сто лет до наших дней Гёте сказал: «В деянии начало бытия»[5].

Очень ясная и богатая мысль. Как бы самосильно является из неё такой же простой вывод: познание природы, изменение социальных условий возможно только посредством деяния. Исходя отсюда, Карл Маркс сказал: «Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его».

Простые мысли плохо усваиваются потому, что человечество века прожило в туманах соблазнительной и лукавой мудрости, совершенно необходимой владыкам жизни для того, чтобы скрыть позор, ужас и непримиримость социально-классовых противоречий, которые в наши дни доразвились до мерзостной очевидности, – прикрыть её уже невозможно никаким суемудрием, никакой хитрой ложью. Но издревле данная привычка мудрствовать лукаво всё ещё действует, и особенно крепко сидит она в мозгах людей, не считающих себя ответственными за мерзость жизни. Разуму этих людей простые истины как бы химически враждебны.

О том, чем занимались и занимаются философы, кратко, но вполне вразумительно рассказал баснописец Иван Хемницер в басне «Метафизик». Суть этой басни такова. Некий молодой человек, гуляя в поле и размышляя «о начале всех начал», свалился в яму, откуда своими силами вылезти не мог. Ему бросили верёвку, но он тотчас же поставил вопрос: «Верёвка – что такое?» Ему сказали, что философствовать о верёвке как «вещи в себе» – не время, – вылезай. Но он спросил: «А время – что?» Тогда его оставили в яме, где он и по сей день рассуждает: необходима ли вселенная, и если необходима, то – зачем?

Метафизики, отрывая мысль от деяния, переносят её в бесплодную область чисто словесных, логических построений, а время постигается только как вместилище движения, то есть – деяния.

Рабочий класс, идущий ныне к власти над миром, является родоначальником нового человечества и совершенно нового отношения к миру, – он наполняет время своей работой и осознаёт весь мир как своё хозяйство.

Художник слова вправе представить себе рабочий класс в образе исторического, всемирного человека, источником самой мощной, всё побеждающей энергии, создателем «второй природы» – материальной и «духовной» культуры.

Работа возбуждает мышление, мышление превращает рабочий опыт в слова, сжимает его в идеи, гипотезы, теории – во временные рабочие истины.

Всякий знает, что превратить слово в дело гораздо труднее, чем дело в слово.

Литератор, работая, одновременно превращает и дело в слово и слово – в дело. Основной материал, с которым работает писатель, – слово.

Народная мудрость очень верно и метко – в форме загадки – определяет значение слова: «Что такое: не мёд, а – ко всему льнёт?»

В мире нашем нет ничего, что не имело бы имени, не было бы заключено в слово. Всё это – примитивно просто, но мне кажется, что значение слова недостаточно освоено молодыми писателями пьес.

Нахожу нужным предупредить, что всё нижеследующее говорится мною не как автором пьесы, а как вообще литератором и театральным зрителем. У нас, к сожалению, вошло в обычай, что молодой человек, написавший одну-две пьесы, воображает себя «сих дел мастером», тотчас же начинает прилаживать к ним газетные статейки или же устные доклады, в коих рассказывает «городу и миру» о методах своего творчества и даже иногда пытается сочинить нечто вроде «теории драмы». В силу соображений, которые в дальнейшем – я надеюсь – будут поняты правильно, я считаю себя вправе последовать дурному примеру. Я написал не две, не пять, а около двадцати плохих пьес и, как старый литератор, обязан поделиться с молодёжью моим опытом.

Пьеса – драма, комедия – самая трудная форма литературы, – трудная потому, что пьеса требует, чтобы каждая действующая в ней единица характеризовалась и словом и делом самосильно, без подсказываний со стороны автора. В романе, в повести люди, изображаемые автором, действуют при его помощи, он всё время с ними, он подсказывает читателю, как нужно их понимать, объясняет ему тайные мысли, скрытые мотивы действий изображаемых фигур, оттеняет их настроения описаниями природы, обстановки и вообще всё время держит их на ниточках своих целей, свободно и часто – незаметно для читателя – очень ловко, но произвольно управляет их действиями, словами, делами, взаимоотношениями, всячески заботясь о том, чтобы сделать фигуры романа наиболее художественно ясными и убедительными.

Пьеса не допускает столь свободного вмешательства автора, в пьесе его подсказывания зрителю исключаются. Действующие лица пьесы создаются исключительно и только их речами, то есть чисто речевым языком, а не описательным. Это очень важно понять, ибо для того, чтобы фигуры пьесы приобрели на сцене, в изображении её артистов, художественную ценность и социальную убедительность, необходимо, чтоб речь каждой фигуры была строго своеобразна, предельно выразительна, – только при этом условии зритель поймёт, что каждая фигура пьесы может говорить и действовать только так, как это утверждается автором и показывается артистами сцены. Возьмём, для примера, героев наших прекрасных комедий: Фамусова, Скалозуба, Молчалина, Репетилова, Хлестакова, городничего, Расплюева[6] и т. д., – каждая из этих фигур создана небольшим количеством слов, и каждая из них даёт совершенно точное представление о своём классе, о своей эпохе. Афоризмы этих характеров вошли в нашу обыденную речь именно потому, что в каждом афоризме с предельной точностью выражено нечто неоспоримое, типическое.

Мне кажется, что отсюда достаточно ясно, какое огромное и даже решающее значение для пьесы имеет речевой язык для создания пьесы и как настоятельно необходимо для молодых авторов обогащать себя изучением речевого языка.

Общим и печальным пороком нашей молодой драматургии является прежде всего бедность языка авторов, его сухость, бескровность, безличность. Все фигуры пьес говорят одним и тем же строем фраз и неприятно удивляют однообразной стёртостью, заношенностью слов, что совершенно не совпадает с нашей бурной действительностью, с тем напряжением творческих сил, в котором живёт страна и которое не может не отражаться и в области словотворчества. Подлое и вредоносное или честное, социально ценное дело превращается на сцене театра в скучный шум бесцветных, небрежно связанных слов.

Мы живём в атмосфере ненависти к нам со стороны дикарей Европы, её капиталистов, нам тоже нужно уметь ненавидеть, – искусство театра должно помочь нам в этом; вокруг и среди нас шипит огорчённое мещанство, – театр, обнажая пред зрителем гнуснейшую сущность мещанина, должен возбуждать презрение и отвращение к нему; нам есть чем гордиться, есть чему радоваться, но всё это не отражается в художественном слове с должной силой. Наша молодая драматургия – ниже героической нашей действительности, а основное назначение искусства – возвыситься над действительностью, взглянуть на дело текущего дня с высоты тех прекрасных целей, которые поставил пред собой рабочий класс, родоначальник нового человечества. Мы заинтересованы в точности изображения того, что есть, лишь настолько, насколько это необходимо нам для более глубокого и ясного понимания всего, что мы обязаны искоренить, и всего, что должно быть создано нами. Героическое дело требует героического слова.

Что искусство никогда не было, не могло быть «самоцелью» для себя – в наши дни это слишком ясно по тому, как трагически обессилело оно вместе с дряхлостью класса, его старого заказчика и потребителя, и как быстро растёт оно вместе с культурно-революционным ростом пролетариата. Так же, как религия, оно в буржуазном обществе служило определённым классовым целям, так же как в области религии, в искусстве были еретики, которые безуспешно пытались вырваться из плена классового насилия и платили за позор слепой веры в «незыблемые истины» мещанства истощающей тревогой неверия в безграничную творческую силу исторического человека, в его неоспоримое право разрушать и создавать.

Лично я причиной неверия считаю отсутствие страсти к познанию и недостаток знаний. Но, разумеется, я не утверждаю, что знание требует веры в него, знание – непрерывный процесс изучения, исследования, и, если оно становится верованием, значит – оно прервалось.

В нашей стране жажда знаний разгорается всё более пламенно; особенно мощно и продуктивно эта жажда заявляет о себе в области науки и техники. Молодые наши учёные и техники изумляют зрелостью своей, пафосом любви к знанию, обилием своих достижений и дерзновением намерений. Молодые литераторы явно недооценивают значение знаний. Они как будто слишком надеются на «вдохновение», но мне кажется, что «вдохновение» ошибочно считают возбудителем работы, вероятно, оно является уже в процессе успешной работы как следствие её, как чувство наслаждения ею. Не совсем уместно и слишком часто молодые литераторы употребляют громкое и тоже не очень определённое церковное словцо – «творчество». Сочинение романов, пьес и т. д. – это очень трудная, кропотливая, мелкая работа, которой предшествуют длительное наблюдение явлений жизни, накопление фактов, изучение языка.

«Творчество» большинства драматургов наших сводится к механическому, часто непродуманному и произвольному сочетанию фактов в рамках «заранее обдуманного намерения», при этом «классовая начинка» фактов взята поверхностно, да так же поверхностно обдумано и «намерение», плохо обдуманное намерение увечит факты, не обнажает их смысла, а к этому добавляется грубая шаблонность характеристик людей по «классовому признаку». Неоспоримо, что «классовый признак» является главным и решающим организатором «психики», что он всегда с различной степенью яркости окрашивает человеческое слово и дело. В каторжных, насильнических условиях государства капиталистов человек обязан быть покорнейшим муравьём своего муравейника, на эту роль его обрекает последовательное давление семьи, школы, церкви и хозяев, чувство самосохранения усиливает его покорность закону и быту; всё это – так. Но конкуренция в недрах муравейника до того сильна, социальный хаос в буржуазном обществе так очевидно растёт, что то же самое чувство самосохранения, которое делает человека покорным слугой капиталиста, вступает в драматический разлад с его «классовым признаком».

В наши дни в среде европейской интеллигенции такие «разлады» становятся обычным явлением, они неизбежно будут количественно возрастать в соответствии с ростом социального хаоса и, естественно, усиливать хаос. Разумеется, далеко не вся масса таких фактов говорит об отмирании или даже ослаблении «классового признака», о наличии глубокого идеологического перерождения, нет, – гораздо чаще дело объясняется просто: старый хозяин одряхлел, разоряется – слуги приближаются к новому хозяину, и вовсе не всегда в намерении работать с ним, а лишь для ознакомления с его качествами. Кроме этого, не следует забывать, что некоторые животные обладают способностью «мимикрии» – способностью подражания окружающей обстановке, слияния с нею в целях самосохранения, самозащиты. Обычно слияние это неглубоко, оно исчезает, как только миновала опасность.