Русские сказки

Комические фигуры «мудрейших жителей», углубившихся в созидание «нового человека», Горький рисует в сказке XI. В «мудрейших» угадываются идеологи веховства: Н. А. Бердяев, С. Н. Булгаков, М. О. Гершензон, П. Б. Струве и др.[62]

Сатирический портрет одного из «мудрейших» Горький дал в сказке V. Барин, который старательно искал свое «национальное лицо», многими чертами напоминает П. Б. Струве. В 1911 г. вышел сборник его статей «Patriotica». Отстаивая идею «Великой России». Струве по существу солидаризировался с премьер-министром П. А. Столыпиным, который сказал о революционерах: «Им нужны великие потрясения, нам нужна Великая Россия» («Государственная дума». Стенографический отчет. Сессия II, заседание 36, 10 мая 1907 г.).

На практике идея «Великой России» означала защиту империализма, великодержавный шовинизм и угнетение «малых наций». В письме к редактору «Запросов жизни» Р. М. Бланку в июне 1912 г. Горький заметил: «Особенно пугает и тяготит несомненный рост ветшания к проповеди зоологического национализма, к идее „Великой России" – пагубнейшая идея ‹…› Надобно возможно чаще и понятнее говорить о грозном для России международном положении ее, о тех несчастиях, коими эта позиция грозит народу» (Архив А. М. Горького, ПГ-рл-4-18-3).

Высмеивая лозунг «Великой России», Горький в сказке V подверг критике позицию кадетов в спорах по национальному вопросу. Здесь есть намеки на политическую и литературную карьеру Струве: «и социалистом был, и молодежь возмущал, а потом ото всего отрекся…» (см. реальный комментарий к стр. 192). Однако значение сатирического образа «барина» неизмеримо тире. Это образ националиста, идеолога российского империализма, вобравший в себя конкретные черты многих кадетских и октябристских деятелей тех лет.

Многие сказки Горького разоблачали вдохновителей реакции на идеологическом фронте. Еще весной 1910 г. Горький писал Л. А. Никифоровой: «Страна наша состоит сплошь из разнесчастных Ванек, не помнящихродства, не чувствующих своей связи с родиной, с миром и людьми. Именует ли себя оный Ванька Петром Струве или Федором Сологубом – всё едино – в существе его нет двух основных человеческих свойств: любви к жизни, уважения к самому себе. Он всю жизнь возится с неким мыльным пузырем, своим „я", надувается, пыжится, хочет создать из своей пустоты „неповторяемую, единственную индивидуальность" и – создает жалчайшее нечто ‹…› Боязливо играя в прятки с жизнью, он холопски преклоняется пред нею, когда она его находит…» (Архив А. М. Горького, ПГ-рл-28-4-13). Боязнь жизни, проповедь пессимизма приобрели в годы столыпинской реакции большое распространение. Типические особенности проповедника такого рода «философии» запечатлены в гротескном образе Смертяшкина.

Впоследствии Горький признавался: «Вероятно, когда я писал Смертяшкина, то „в числе драки" имел в виду и пессимизм Сологуба. Не отрицаю, что издание Чеботаревской книги только положительных рецензий о Ф‹едоре› К‹узьмиче› очень развеселило меня» (Г-30, т. 30, стр. 275).

В сказке III Горький пародирует художественную манеру Ф. Сологуба, его тяжеловато-«возвышенные» периоды, воспевающие вечность, космос и смерть (см., например, рассказ Сологуба «Алая лента», напечатанный в «Биржевых ведомостях», 1912, № 12768, 3 февраля).

Однако, создавая образ Смертяшкина, Горький стремился к широкому художественному обобщению. В той же сказке пародируются стихи З. Гиппиус «О, ночному часу не верьте!» и другие произведения «кладбищенской» литературы. Поэтому, когда Ф. Сологуб узнал в сказке III себя и свою жену, Горький с ним не согласился. 18 (31) декабря 1912 г. Ф. Сологуб направил Горькому письмо, в котором говорилось:

«Алексей Максимович, Вы, как искренний и большой человек, не станете отрицать, что Ваша „сказка", помещенная в „Русском слове" 16 декабря, метит в меня. Если бы это было только против меня, я и не возражал бы. Но Вы захотели говорить и о жене Смертяшкина ‹…› Я не понимаю, зачем Вы это сделали?» (Архив А. М. Горького, КГ-п-73-8-1; см. также: Г, Материалы, т. I, стр. 198).

Горький ответил 23 декабря 1912 г. (5 января 1913 г.): «Милостивый государь! Я очень удивлен письмом Вашим: какие основания имеете Вы полагать, что фельетон мой о Смертяткино „метил" именно в Вас?

Считая меня „искренним человеком", Вы должны верить, что если б я хотел сказать Вам: „Да, Смертяшкин – это Вы, Ф. Сологуб". – я бы это сказал. Я отношусь отрицательно к идеям, которые Вы проповедуете, но у меня есть известное чувство почтения к Вам, как поэту; я считаю Вашу книгу „Пламенный круг" образцовой но форме и часто рекомендую ее начинающим писать, как глубоко поучительную с этой стороны. Уже одно это делает невозможным знак равенства Смертяшкин = Сологуб. Разницу в моем отношении к Вам и, например, Арцыбашеву Вы могли бы усмотреть в моей заметке о самоубийствах – „Запр‹осы› жизни", № 27-й.

Прочитав мой фельетон более спокойно, Вы, вероятно, поняли бы, что Смертяшкин – это тот безымянный, но страшный человек, который всё, – в том числе и Ваши идеи, даже Ваши слова, – опрощает, тащит на улицу, пачкает и которому, в сущности – всё, кроме сытости, одинаково чуждо.

Вышесказанное, надеюсь, позволяет мне обойти молчанием Ваши совершенно нелепые обвинения в том, что я „оклеветал женщину" и питаю какую-то злобу к Вашей супруге ‹…› Я могу объяснить Ваше письмо только так: вероятно, нашлись „догадливые толкователи" и немножко побрызгали в Вашу сторону грязной слюною ‹…› Мне трудно представить, чтоб Вы сами, изнутри, без толчков извне, отождествили себя со Смертяшкиным» (Г-30, т. 29, стр. 289–290).

В ответном письме 28 декабря (10 января) Сологуб писал Горькому: «Само собою разумеется, что я принимаю с совершенным доверием Ваши объяснения того, что Вы имели в виду сказать Вашею „сказкою" ‹…› Но Вы напрасно удивляетесь тому, что русский писатель способен отождествлять себя с героями сатирических и юмористических рассказов: в России не принято очень ласково обращаться с писателями, и мы привыкли ко многому» (Архив А. М. Горького, КГ-п-73-8-2).

В том же письме Сологуб отрицал факт существования у него «догадливых толкователей». «Весьма обрадован Вашим письмом, – отозвался Горький, – а особенно Вашим заявлением, что „догадливых толкователей" – нет ‹…› Мне приятно, что это печальное недоразумение окончилось без шума» (там же, ПГ-рл-40-15-2).[63]

Собирательный сатирический образ Смертяшкина действительно нельзя считать личным выпадом против Сологуба и Чеботаревской. В сказке пародируются стихи Ф. Сологуба, 3. Гиппиус и Вяч. Иванова, а также высмеиваются статьи критиков-декадентов о творчестве Сологуба. Говоря о «поэзах» Смертяшкина, Горький намокает на изысканно-претенциозные стихи И. Северянина. Описывая убранство стильной квартиры Смертяшкина, высмеивает быт многих интеллигентских семей.

Сатира Горького направлена не только против российского декаданса. Еще в статье «Поль Верлен и декаденты» (1896) Горький саркастически описывал повальное увлечение «культом смерти» во Франции, где действовал «Кабачок смерти». Его посетители смаковали мистические идеи, «сидя в гробах, заменяющих столы, и попивая вино из черепов, играющих роль бокалов» (Г-30, т. 23, стр. 129).

«Русские сказки», созданные в 1911–1912 годах, едины по своей философской и идейной концепции: они разоблачают политическую и общественную реакцию во всех ее проявлениях (политика – идеология – литература – быт).

Второй цикл составляют сказки, большинство которых написано в 1916–1917 годах. Их объединяют темы: война, проблема русского национального характера, судьбы России, народ – интеллигенция – революция. О настроениях Горького в период создания этих сказок можно судить по его письмам к Е. П. Пешковой. 1(14) марта 1917 г. он писал: «Происходят события внешне грандиозные, порою даже трогательные, но – смысл их не так глубок и величественен, как это кажется всем. Я исполнен скептицизма ‹…› Много нелепого, больше, чем грандиозного». В письме от 11 (24) марта того же года: «Сколько смешного вокруг! Сколько глупости и пошлости!» (там же, стр. 195).

Горький не преувеличивал значения Февральской буржуазно-демократической революции в России Но в то же время, недооценивая силы пролетариата, он с тревогой следил за ростом обывательских настроений, его пугал анархизм несознательных слоев крестьянства. Всё это отразилось в последних сказках, придав раздумьям Горького о национальном характере русского народа некоторую односторонность.

Тем не менее в сказках велика разоблачительная сила сатиры, направленной против буржуазии и либеральной интеллигенции. В сказке XII высмеивается Государственная дума и пустая игра либеральных партий в законодательство. Сказка XIII дает сатирическое изображение империалистической войны между русскими (Кузьмичи) И немцами (Лукичи).

В сказке XIV отразились мысли Горького о русском народе, его национальном характере. Она исполнена глубокой любви писателя к своему народу, продиктована желанием побудить его к активному протесту против войны. Видимо, сказка была создана в тот период, о котором Горький писал Касаткину: «Я хожу по всей длине общественной лестницы от рабочих – снизу до графья и князья – наверху. Внизу – поярче, вверху – помертвев, но каких-либо душерадостных впечатлений – не испытываю. Приходится самому создавать их. Стараемся» (цит. по кн.: Овчаренко, стр. 344).

Сложнее по идейной концепции сказка XV, в которой высмеивается дремучая российская обывательщина, «проживающая» в Мямлине, Дремове и Воргороде. Освобожденный от нечистой силы (царизма) солдатом (Февральская революция), герой сказки Микешка «шлендает по улицам день и ночь ‹…› фордыбачит, хвастается, – шапка набекрень, мозги – тоже». Было бы неверно видеть в этом образе пародию на русский народ. В одной из статей цикла «Издалека» Горький заметил: «Схватив ‹…› мысли Достоевского, не задумываясь, чем они вызваны у него, наши русские бездельники прикрывают ими свое неуменье жить, нежелание работать и, хвастаясь своим великим назначением проводить в мир начала „всечеловеческого единения, братской любви", орут на всю улицу: „Всё или ничего! Гармонии мировой, или я не приемлю мира!"» (Г, Статьи, стр. 131–132). И, высмеивая Микешку, Горький критиковал «крикливый, а потому оглушающий молодое поколение, заразный нигилизм» (там же, стр. 132).

Последняя сказка цикла написана накануне Октябрьской революции – в момент, наиболее сложный в политическом отношении (конец июня – начало июля 1917 г.). Она рисует Россию (баба Матрена), освобожденную от царизма (дядя Никита с разной челядью), разочаровавшуюся в буржуазной революции, но, как казалось Горькому, не имевшую необходимых объективных предпосылок, чтобы «перейти на следующую стадию культуры» (социалистическая революция). В сказке есть намеки на «двоевластие», на попытки лишить рабочих их революционных завоеваний, на стремление Керенского и других деятелей установить в стране военную диктатуру. Хотя «герой» и «спас» Россию, он не изменил жизни народа: «воры – воруют, купцы – торгуют, всё идет по-старому, как в дядины времена…»

«Русские сказки» вызвали немногочисленные, но характерные отклики в печати. Большинство реакционных, буржуазных и либерально-буржуазных критиков попытались «убить» их молчанием. Те же из них, кто счел необходимым откликнуться, снова стали твердить о падении таланта Горького.

«„Сказки" не представляют явления значительного, – заявлял не назвавший себя рецензент на страницах „Биржевых ведомостей". – Соседство Салтыкова для Горького трагично. Если что удалось ему, то только отдельные меткие выражения, не лишенные юмора» («Биржевые ведомости», 1912, № 13181, 6 октября).

На страницах полицейско-черносотенной газеты «Россия» неистовствовал А. Б-н, задетый сказкой о двух жуликах. Верно уловив своим классовым инстинктом связь «Русских сказок» с идеологией русской социал-демократии, критик предпринял попытку возродить старую выдумку буржуазно-декадентских литераторов о «конце Горького»: «„Сказки" г. Горького – упражнение в политической сатире, достаточно ярко говорящее о полном оскудении горьковского таланта» («Россия», 1912, № 2119, 20 октября).

Чтобы умалить значение «Русских сказок», многие критики, но стесняясь, перетолковывали замысел Горького, уверяя, например, что сказка о двух жуликах всего лишь «бичует мерзость современного практицизма, сделавшего предметом торговли те явления жизни, которым, казалось бы, следовало быть охраною порядочности» («Биржевые ведомости», 1912, № 13181, 6 октября). Сказку X о советнике Оном, ядовито высмеивающую черносотенцев, та же газета трактовала как произведение «на довольно общую тему о том, как в жизни всегда, а сейчас в особенности, преуспевают пошляк и нахал», хотя выше критик уверял, что все сказки Горького «имеют политический характер, некоторые бьют в гнусно-практическое настроение века» (там же).

По тому же «принципу» построена рецензия А. А. Измайлова в журнале «Новое слово». Признавая родство сатиры Горького и Салтыкова-Щедрина, он отметил политический характер сказок-аллегорий: «Горький делает здесь вылазки против лжепатриотов, черносотенцев, гонителей национальности, современных спекулянтов, промышляющих торговлей убеждениями и мыслью» («Новое слово», 19I2, № 1I, стр. 128). Но приведя текст наиболее безобидной сказки Горького о поэте и кнуте, Измайлов сделал неожиданный вывод: «Сказки просто но удались Горькому. Их юмор груб и натянут, мысль примитивна, задор не выше того, каким нас угощали сатирические „красные" журналы недавней поры» (там же).

К мнению названных критиков присоединился Иванов-Разумник, заявив в годовом обзоре: «…без успеха прошли неудачные „Сказки" М. Горького» (приложение к газете «Русские ведомости», 1913, JV» 1, 1 января, стр. 56).

Злобными выпадами против Горького реакционная и либерально-буржуазная критика, а также интеллигентные обыватели встретили сказку о Смертяшкине. В Архиве А. М. Горького хранится анонимный пасквиль с частями текста сказки, вырезанными из газеты «Русское слово». Текст снабжен рукописными «комментариями». Наверху надпись: «По поводу глупого и бессмысленно оскорбляющего слух читателя рассказа „Сказка"». В текст вкраплены негодующие восклицания, обращенные к Горькому: «Простой булочник», «булочник Максим», «пек бы только баранки, а не писал бы глупости в стихах…» (Архив А. М. Горького, ПГ-рл-40-15-1).

Лишь очень немногие критики из буржуазных газет решились объективно оценить «Русские сказки». Одни из них, И. Н. Игнатов, в статье «Литературные отголоски» отдал должное «Русским сказкам» Горького как «умным, нравоучительным, пропитанным тенденцией» («Русские ведомости», 1912, № 98, 23 апреля). Сочувственно отозвались «Одесские новости»: «Украшением девятой книжки „Современного мира", которая выйдет 20 сентября, несомненно, явятся „Сказки" Максима Горького, затрагивающего в них в иносказательной форме все больные вопросы русской жизни». Газета признавала, что сказки Горького написаны «в чисто щедринском духе» («Одесские новости», 1912, № 8812, 1 сентября).

В первые годы Советской власти появились две рецензии на «Русские сказки», выпущенные издательством «Парус» (1918).

Критик, выступивший под псевдонимом «Имярек», сравнивая сказки Горького с произведениями А. Амфитеатрова, В. Дорошевича и Ф. Сологуба, пришел к заключению: «Сказки Горького ближе других народу по своему содержанию, так как проникнуты духом глубокой демократичности» («Рабоче-крестьянский нижегородский листок», 1918, № 207, 21 сентября). Отмстив, что сказки написаны великолепным языком, критик особо выделил последнюю сказку – XVI.

Вторая рецензия подписана псевдонимом Дм. В ней дан более подробный анализ книги. Критик писал: «Политические сказки – фельетоны Горького, созданные им большею частью в эноху безвременья, в годы гнетущего царского режима. Необходимость тогда выражать свои мысли, делать жгучие обличения, которых просила душа, эзоповским нарочито темным языком напоминает в данном случае притчи и басни Салтыкова-Щедрина, интересные теперь главным образом с исторической точки зрения». Критик остановился на последних сказках Горького, из которых, по его мнению, «особенно блещут печатью подлинного мощного таланта» три – о Лукичах и Кузьмичах (XIII), о Ваньке (XIV) и о Микешке (XV). Микешка – это, по определению критика, русский обыватель, стосковавшийся «сейчас же после своего освобождения от нечистой силы (старого режима) по городовому» («К свету». Самара, 1919, № 1–2, стр. 24).

Примечания