Эш и Скай. Когда небо обращается в пепел
- -
- 100%
- +
В тот день, когда Сибилл пришла ко мне, чтобы уговорить ехать с ними в Нью-Йорк, заплаканный Элиас сидел на заднем сиденье машины. Он не хотел уезжать без меня, а поскольку меня больше ничего в Блумингтоне не удерживало, я позволил Сибилл себя убедить. Я собрал вещи ради того, чтобы этот малыш был счастлив. Вот только я ни на миг не забываю, что занимаю чужое место. Мне становится тошно всякий раз, когда я думаю о Заке, и я больше не могу скрывать это от Элиаса.
– Я улыбаюсь, дружище. Смотри! – отвечаю я и растягиваю губы в подобии радостной улыбки.
– В Блумингтоне ты улыбался чаще.
Элиас идет вперед, и я иду за ним. Темные кудри у него порядком отросли, и Сибилл отказывается их подстригать. Волосы падают ему на глаза, и Элиасу приходится постоянно их убирать, чтобы лучше видеть. Но Сибилл права: с такой прической, матовой кожей и золотистыми глазами он настоящий красавец. Когда вырастет, разобьет немало сердец. Будем надеяться, что выбирать он будет с умом, в отличие от меня.
Элиас умолкает, когда мы садимся в поезд метро, который уносит нас в Нью-Йорк. Чтобы убить время, он играет с собакой другого пассажира, а я стою рядом, наблюдаю за ним и думаю о Заке и обо всем, что я у него отнял: его жизнь, его семью. За всеми этими повседневными делами я чувствую себя самозванцем.
Мы выходим на Сто шестнадцатой улице – оттуда рукой подать до Колумбийского университета. Чтобы преодолеть последний километр нашего нелегкого путешествия, я сажаю Элиаса к себе на плечи. Каждый раз, когда мы сюда заглядываем, у меня мелькают мысли о Блумингтоне. Он кажется таким далеким.
Затем мы терпеливо ждем на лужайке перед старинными зданиями университета. Осень в этом году выдалась жаркая, а я не успел привыкнуть к духоте мегаполиса. Легкий ветерок приносит прохладу, и я снимаю куртку, чтобы остаться в майке. Положив руки на колени, я скольжу взглядом по татуировке, посвященной Заку, и мысли тут же перескакивают на ту, что я набил в честь Скай. Эти двое нераздельно связаны в моей голове. Как бы я ни старался о них не думать, они притягивают мое внимание, как магниты, от которых я не могу избавиться.
– Смотри, Эш! Сейчас получится!
Элиас в который раз пытается сделать «колесо» на траве, но выходит у него какой-то жабий подскок, и в результате он опять приземляется на попу. Впрочем, падение приводит его в восторг, и ангельский смех мальчишки звенит над разговорами студентов, покинувших аудитории, чтобы насладиться мягким солнцем, которое ласкает макушки небоскребов. Невинный малыш притягивает умиленные взгляды студенток, а затем их внимание неизбежно привлекает его татуированный нянь, то есть я. Я прекрасно понимаю, какой эффект наш горько-сладкий дуэт оказывает на юных жительниц Нью-Йорка, и прежний Эш непременно воспользовался бы ситуацией. Но того, кем я стал, подобное не интересует. Я выгорел и потух еще в Блумингтоне, краю остывшего пепла, но все же откликался на то, что наполняло мою жизнь: часы, проведенные с Элиасом, пикировки с мисс Паркс, на девушек, сменявших друг друга в моей постели, на Скай…
Здесь же у меня не получается ни быть счастливым, ни наслаждаться новым равновесием, обретенным с Элиасом и Сибилл. Прежде, чтобы рассмешить малыша, я бы первым бросился кататься по траве. Его радость осушала слезы в моем сердце, но теперь я стыжусь того, кем я стал, равно как и того, кем я мог бы стать… Я несчастен, потому что ее нет рядом. Я несчастен, потому что я здесь, хотя не я должен веселиться с Элиасом на этой лужайке.
Лучи осеннего солнца очерчивают силуэт студента, который проходит позади Элиаса, и мне чудится, что это Зак идет к нему. На миг я представляю их вместе: Элиас затихает на руках отца, а в глазах Зака плещется любовь к сыну, обжигая мне кожу сильнее, чем солнце. Но образ улетучивается, оставляя привкус пепла на языке. Пепел – вот и все, что я есть.
– Привет, любовь моя.
Я подскакиваю, услышав голос Сибилл, и до меня не сразу доходит, что она обращается к Элиасу, который тут же бросается к маме. В Блумингтоне казалось, что она погребена под грузом работы, учебы и заботы об Элиасе. Но, переехав в Нью-Йорк, Сибилл словно выстроила разрозненные вагоны своего существования в ряд и прицепила к локомотиву жизни. Она отправилась в новое путешествие с маленьким пассажиром на борту. А я всего лишь безбилетник. Здесь Сибилл засияла, она больше не скрывает, что у нее есть сын, живет, ни от кого не таясь, и широкая улыбка не сходит с ее лица. В отличие от меня, рядом с Элиасом она не притворяется счастливой. Эти двое – все, что у меня осталось, и, когда я смотрю на них, мне легче дышать. Я понимаю, что если не совладаю со своими темными мыслями, то снова их потеряю, как в прошлый раз… Но тогда почему? Почему я не могу быть счастливым?
Бескрайнее синее небо – вот ответ на мой вопрос. Как Скай, оно кажется близким, только руку протяни. Но мне никогда его не достать…
– Не хотите взять мороженого по пути домой? – предлагает Сибилл.
– Возвращайтесь без меня, я хочу еще кое-что сделать перед работой.
Несколько секунд Сибилл с любопытством меня разглядывает.
– Хочу узнать про один курс на факультете, – добавляю я.
– Правда? – тут же радостно восклицает она. – Напоминаю, я всегда могу найти подработку, чтобы помочь тебе с оплатой учебы. Или узнать про специальную стипендию, о которой говорил Джексон…
– Сиб, притормози, – перебиваю я, не давая ей понастроить воздушных замков. – Я же не сказал, что пойду учиться. Просто хочу разведать.
Посверлив меня взглядом, Сибилл вздыхает. Потом подходит и целует в щеку:
– Но ты начал об этом задумываться – уже хорошо. Что за курс?
– Политология.
Она фыркает – понимает, что я шучу, лишь бы утолить ее любопытство. Потом они с Элиасом уходят, и у Сибилл даже мысли не мелькает, что я собираюсь погрузиться глубже во тьму. Впервые с тех пор, как я перебрался с ними в Нью-Йорк, я вынашиваю тайный план: нет, я действительно собираюсь разузнать побольше про курс политологии (расписание, номера аудиторий и т. д.). Но не потому, что думаю туда поступить.
Дойдя до нужного корпуса, я терпеливо жду снаружи, разглядывая выходящих из здания студентов. Хорошо одетые, стильные, элегантные, готовые покорить мир. Они скользят по мне презрительными взглядами, я игнорирую их в ответ. Мне на них плевать: я пришел сюда исключительно ради этого ублюдка Эдриана Кларкса.
Когда он наконец появляется, я делаю вид, что внимательно изучаю листовку, прилепленную скотчем к двери. Он со своей подружкой – обнимает ее за шею донельзя собственническим жестом. Когда они проходят у меня за спиной, я резко разворачиваюсь, так что врезаюсь в них.
– Смотри, куда идешь! – с недовольным видом рычу я.
– Приятель, по-моему, это ты не смотришь, куда идешь. Так бывает, когда вовремя не принял дозу, – снисходительно усмехается Кларкс.
Отлично, он заглотил наживку.
– Ты на что намекаешь?
– А ты себя видел? Если притащился сюда торговать наркотиками, надо было поскромнее одеться. Неужели думал, что сойдешь тут за своего?
Он упивается самодовольством. Ему нравится демонстрировать собственное превосходство. Потребность продемонстрировать, что он тут главный, сквозит в голосе Кларкса – ведь его подружка рядом, он не хочет потерять лицо. Прекрасно, на это я и рассчитывал.
– Наверное, стоит проверить, на месте ли бумажник…
Уничижительный тон обвинения дает мне отличный повод. Кларкс уверен, что у нас тут состязание ораторов и ему ничего не грозит. Но я с ним дискутировать не собирался. Так что бью левой точно в челюсть, чувствую, как от удара смещается кость, и смотрю, как мой противник летит на землю. Затем я опускаюсь на колени, хватаю его за воротник и слегка приподнимаю.
– Потом на всякий случай пересчитай зубы, придурок.
Я бью Кларкса снова, и снова, и снова. Его нос сворачивается набок, мой кулак покрыт горячей липкой кровью. Подружка Кларкса что-то вопит, но я не могу разобрать что, слишком наслаждаюсь процессом, чтобы обращать внимание на происходящее вокруг. Единственное, что меня заботит, – чтобы это нападение никак не смогли связать со Скай. Мне приходится делать над собой усилие, чтобы не объяснить этому уроду мотив своей мести. Ужасно хочется заставить его пожалеть о том, что он поднял руку на Скай, но я прекрасно понимаю, что у Кларксов есть немало возможностей превратить ее жизнь в ад. Я молчу и изображаю из себя обычного хулигана, сорвавшегося с цепи.
Я отдаю себе отчет, что напал на Кларкса не для того, чтобы защитить Скай. Она сильная и всегда сама прекрасно с этим справлялась. Нет, я делаю это ради себя. Чтобы простить себя за то, что тогда меня не было рядом с ней.
Я вспоминаю о мальчишках, которые издевались надо мной в школе, и вижу их лица на месте окровавленного лица Кларкса. Вспоминаю Зака, который спас меня – и которого я предал. Неужели я всегда был тем другом, на которого нельзя по-настоящему положиться?
Я останавливаю занесенный в очередной раз кулак, когда до меня доходит, что наказывать мне стоит только одного человека – себя самого. Отпускаю бывшего Скай, и он вытягивается на земле. Потом пытается подняться, сплевывая кровь. У меня трясутся руки, и, чтобы унять дрожь, я снова стискиваю кулаки. Представляю, кого видит перед собой подружка Эдриана: запыхавшегося монстра, забрызганного кровью ее парня. Перед глазами встает Скай с пустым взглядом – такой она приехала в Блумингтон после Дня благодарения со своей семьей. Я все еще вижу ее спину, покрытую следами ударов. Я был бы рад предупредить эту девушку, чтобы она избежала подобной судьбы.
Но если Эдриан меня услышит, то сразу сообразит, зачем я притащился сегодня в Колумбийский. Времени в обрез, скоро здесь будет охрана, поэтому за неимением лучшего варианта я подхожу к его подружке, заставляя ее вжаться в холодную кирпичную стену. Она не отводит взгляд, но напускным спокойствием меня не обманешь: я чувствую, что она боится. Есть ли хоть малейший шанс, что она прислушается к словам сомнительного типа, который только что отметелил ее парня? Вряд ли, но что мне остается? Я понижаю голос до шепота:
– Знаю, у тебя нет никаких причин мне верить, но монстрами не всегда оказываются те, кто ими кажется. Вот тебе мой совет: держись от него подальше, пока он не показал свое истинное лицо.
И я ухожу, пока до меня не добралась университетская охрана.
– Флэшбек – Ловить падающие звезды
If I weren't so coldWe could unfreeze this momentAnd as the world grow old[5].17 Crimes, AFIЯ сажусь на велосипед, когда небо колеблется на грани между днем и ночью. Тренировка с мистером Харрингтоном затянулась. Он хочет, чтобы я был идеально подготовлен к отбору в старшей школе. Я ему твердил, что первогодков все равно никогда не берут в основной состав, а он возражал, что с моей рукой я еще всех в бейсбольной команде удивлю.
Впервые я прикоснулся к мячу, когда мы гуляли с Заком: это он предложил покидать мяч на улице. Если у тебя нет ни отца, ни друзей, тяжело заниматься спортом, а лишние килограммы только все усложняли. Я жутко боялся упустить мяч и показать себя полным ничтожеством. Боялся, что Зак во мне разочаруется и я снова останусь один. Но я ничего ему не сказал, только улыбнулся и кивнул.
Первый бросок я принять не смог, хотя он был плавным и точным. Меня мгновенно прошиб испуг, к горлу подступила тошнота. Но Зак не стал надо мной смеяться, вместо этого он начал объяснять мне основы. Следующие несколько подач я тоже упустил, а потом у меня наконец получилось – благодаря его советам. Этот скромный успех я воспринял как большую победу. Что удивительно – Зак тоже. Он подскочил ко мне, обнял, улыбаясь так искренне и так сверкая глазами, словно я совершил какой-то невероятный подвиг или открыл лекарство от рака. Его радость была заразительной, и я почувствовал, что рядом с ним способен на все. Страх отступил.
Правда, мои броски все равно оставляли желать лучшего. К счастью, на помощь мне пришел отец Зака, тренер бейсбольной команды в школе Нью-Олбани-Хай. Мы играли, пока солнце не опустилось за горизонт, заливая небо оранжевым пламенем. Я весь взмок, тяжело дышал. Кажется, я в жизни столько не двигался. И все же мне было очень, очень хорошо.
Мне еще ни разу не удалось нормально бросить мяч, но мистер Харрингтон не отчаивался, совсем как его сын. Он мог бы махнуть на меня рукой, я бы не обиделся. Все это было для меня в новинку. Зак кинул мне мяч – молча, но с выражением абсолютной уверенности на лице. Его отец перехватил мяч в воздухе и сунул его мне под нос, держа на кончиках пальцев, словно хотел, чтобы я хорошенько его рассмотрел.
– Послушай, это не просто мяч, это губка, которая впитает все чувства, которые ты вложишь в свой бросок, чтобы сделать его лучше. Бросай нутром, Эш, и сосредоточься на цели. Не своди с нее глаз.
Но что я мог вложить в бросок? Мой стыд из-за того, какое я ничтожество? Из-за того, что я жирдяй? Ярость, что меня бьют? Что надо мной издеваются? Грусть из-за того, что я один? Совсем один…
Зак поймал мой следующий бросок – мяч прилетел точно в перчатку, звонко впечатался в кожу. Зак выронил мяч и вытащил руку из перчатки – ему явно было больно. Я испугался, что он на меня разозлится. Посмотрел на него с опаской, но, увидев, что он снова улыбается, успокоился. Отец Зака одобрительно похлопал меня по плечу. Вроде бы простой жест, но до того отеческий, что сердце сжалось. В хорошем смысле.
С этого дня мистер Харрингтон взял меня под крыло и стал тренировать вместе с сыном. Я схватывал на лету. Потом Зак забросил спорт, чтобы посвятить себя музыке, и в итоге остались только мы с мистером Харрингтоном. Я вцепился в занятия спортом, как тигр: поддержка Зака и наставления его отца очертили контуры моей жизни, как тренировки сформировали тело. К старшей школе я потерял лишние килограммы, подрос и набрался уверенности. Теперь никто бы не признал во мне маленького толстяка, которого задирали одноклассники. Но в душе я остался тем же. Зак склеил кусочки моей сути, но некоторые вещи нельзя было починить.
Налегая на педали, я выруливаю на дорогу к жилым кварталам. До дома путь неблизкий, и лучше мне вернуться засветло, иначе не избежать головомойки от бабушки. Вспыхивают фонари, и моя тень ложится на асфальт. Солнце почти скрылось за горизонтом, сумерки наступают, обращая деревья в смутные силуэты. У машин уже горят фары, и грузовик, мимо которого я проезжаю, освещает ее. Она сидит на автобусной остановке совсем одна. Босоножки, легкая юбка, белая футболка – наряд, безусловно, стильный и подходящий для солнечного дня, но не для прохладного вечера. Сомневаюсь, что она планировала гулять допоздна в таком виде…
Я торможу в последний момент и резко выкручиваю руль – чтобы не грохнуться, а не для того, чтобы ее впечатлить. Но внимание все-таки привлекаю. Подхожу к автобусной остановке, прислоняю велосипед к столбу и сажусь на другой конец скамейки. Девушка чуть отодвигается, несомненно, жалея, что скамейка недостаточно длинная, и словно воздвигает между нами стену изо льда. Тут мне не в чем ее упрекнуть: придурок на велосипеде, рассевшийся на автобусной остановке, определенно не собирается ждать автобус.
– Прости, если напугал.
Идеальная фраза для маньяка, подкатывающего к девушке поздно вечером… В ответ я слышу лишь пение цикад. Девушка тайком бросает взгляд на часы – наверное, мысленно молится, чтобы автобус пришел поскорее.
– Дай угадаю: ты в нашем городе недавно.
– А ты, значит, ведешь список местных девушек?
Она произносит это достаточно сердито, чтобы у меня отпало всякое желание продолжать разговор.
– Нет, просто во время каникул автобус ходит только днем… До завтрашнего утра отсюда ни на чем не уехать.
– Шутишь?
– Тут расписание не слишком четкое, но про часы работы точно написано, можешь сама посмотреть, если не веришь.
– Да чтоб меня…
Она явно раздосадована тем, что застряла здесь, – или тем, что застряла здесь со мной.
– Ты где живешь?
Она прикусывает щеку изнутри, сомневаясь, стоит ли отвечать. Наверное, думает, что сообщать мне свой адрес – не лучшая идея. Я уже решаю, что она так и будет молчать, когда она все-таки говорит:
– На Кросс-Крик.
– Ничего себе, это на другом конце города. У тебя есть телефон, чтобы позвонить родителям?
– Он сел.
– Дерьмо.
Пару секунд она сверлит меня взглядом, потом осмеливается спросить:
– Можно с твоего позвонить?
– Моя бабушка даже не в курсе, что эти штуки существуют, не говоря о том, чтобы мне его купить… Я еще не накопил на мобильный.
– Бабушка?
Несмотря на беспокойство, она уловила в моих словах убийственную деталь. Постоянно забываю, что для меня упоминание о бабушке – нечто само собой разумеющееся. Но для других это прямое указание на то, что я расту без родителей. Девушке хватает такта не задавать лишних вопросов о том, о чем она и сама догадалась.
– Автобуса нет, телефона тоже, но есть мой велосипед. Если хочешь, могу тебя подвезти.
– Ты готов сделать крюк до Кросс-Крика?
– Да, а что?
На этот раз она мне улыбается, так что на щеке появляется ямочка.
– Спасибо.
– Без проблем. Кстати, меня зовут Эш. А тебя?
– Сибилл.
– Красивое имя, – невольно выпаливаю я.
– Эш тоже ничего. Это сокращенное от…
– Эшли, – говорю я, встаю и жестом показываю на багажник. – Карета подана.
Сибилл не выдерживает и смеется, потом подходит к велосипеду.
– Погоди.
Я снимаю куртку и набрасываю ей на плечи:
– А то замерзнешь, пока будем ехать. И так уже на скамейке сидела дрожала.
– Да это ты меня перепугал, явился из ниоткуда!
Я смеюсь, а она затягивает завязки на куртке, прежде чем снова сказать спасибо. Пристально смотрит на меня пару секунд – и все-таки садится боком на багажник. Мы трогаемся с места, ехать нам несколько километров. И сдаваться нельзя, пусть даже ноги у меня ватные после целого дня тренировок с отцом Зака.
Мы едем в тишине: видимо, моего надсадного пыхтения хватает, чтобы отбить у нее всякое желание разговаривать. Одной рукой она обнимает меня за пояс. Другую – вместе с головой – кладет на спину. Спрашивает, не мешает ли мне, но я не в состоянии ответить, поэтому она так и едет дальше. А я ничего не имею против небольшого контакта и даже чуть медленнее кручу педали, чтобы продлить этот момент.
Завидев знакомые дома, она просит меня притормозить у остановки. Слезает с багажника и выпрямляет ноги, которые, должно быть, затекли после неудобной поездки.
– Точно дальше сама?
Солнце давно село, и тусклый фонарь в паре метров от нас слабо освещает тротуар.
– Да, прости, но мой папа не обрадуется, если я приду так поздно, да еще и с парнем, – объясняет она.
– Понимаю.
– Спасибо, что подвез.
– Не за что.
Несколько секунд мы оба не произносим ни слова, и наконец она нарушает молчание:
– Я буду ходить в Нью-Олбани-Хай.
– Значит, еще увидимся.
На ее губах снова появляется улыбка, потом она запрокидывает голову, чтобы посмотреть на небо:
– Обалдеть, сколько сегодня звезд.
– Ага, – отвечаю я, даже не потрудившись оторвать взгляд от ее лица.
Она продолжает любоваться звездами, а я продолжаю любоваться ею. Как будто целая Вселенная отражается в темной радужке ее глаз, а ее улыбка словно комета, которая утягивает меня за собой. Мне очень хочется ее поцеловать. Я собираюсь с духом, чтобы сделать первый шаг, но она уже опускает голову, чтобы попрощаться:
– Ладно, мне и правда уже пора. Спокойной ночи, Эш.
– Спокойной ночи, Сибилл.
И моя падающая звезда, сверкнув, исчезает.
* * *Когда я возвращаюсь домой после поездки на другой конец города, комендантский час уже давно прошел. Но бабушка все равно ждет меня на качелях на крыльце… и глаза ее мечут молнии. Она ведь знает, что я всегда возвращаюсь, зачем же так волноваться?
– Эш, ты видел, сколько времени?
Мне жаль, что из-за меня бабушка до сих пор не спит. Она сидит, завернувшись в плед, который сама связала, и мне кажется, что, пока она меня ждала, у нее прибавилось морщин.
– Прости, пришлось сделать крюк, чтобы полюбоваться Вселенной.
– Что? Надеюсь, это не какое-нибудь молодежное словечко для наркотиков.
– Ха-ха, нет, бабуль. Но я все равно умираю с голоду.
– Ты что, хочешь, чтобы я сейчас вставала к плите, маленький чертенок?
– Бабушка, но я же расту! Неужели ты хочешь, чтобы я питался наркотиками?
– Эшли Уокер! Не заставляй меня ругаться в этом доме, – с притворной сердитостью отчитывает меня бабушка.
Она никогда не отказывалась приготовить мне маленький перекус, и сейчас я уверен, что еда – еще теплая – уже ждет меня на кухне. Но так уж у нас повелось, что сперва нам надо попрепираться, и я не променяю это ни на что на свете.
Бабушка хватает меня за воротник и впечатывает слюнявый поцелуй мне в щеку.
– Я волновалась за тебя, негодник.
– Прости, бабуль.
Я вспоминаю Сибилл. Нет, «любоваться Вселенной» – это не тайный шифр для «употреблять наркотики», но, если подумать, я вполне мог бы впасть в зависимость от этой девушки. Я уже собираюсь зайти в дом, когда бабушка берет меня за руку и легонько ее сжимает, даже не пытаясь скрыть улыбку:
– А теперь скажи-ка мне, как ее зовут, эту «Вселенную»?
– Скай – Сомнения
I'm not scared to be seenI make no apologies, this is me[6].This Is Me, Keala Settle & The Greatest Showman EnsembleВ коридорах университета не протолкнуться. Студенты сбиваются в группы, наслаждаются настоящим, ничуть не заботясь о завтрашнем дне. Они смеются, обсуждают последний матч «Хузерс»[7]. Единственное, что их волнует, – грядущая вечеринка.
Для них это просто обычный день в череде точно таких же.
Но не для меня.
После обеда мы с Вероникой идем на первое УЗИ. И все станет куда более реальным.
Хотела бы я отнестись к этому с непоколебимым спокойствием, но, честно говоря, на душе у меня совсем не спокойно.
Едва я узнала о беременности и справилась с первым потрясением, то увидела в зародившемся во мне крохотном создании шанс все исправить. Но бывают дни, когда я цепенею от страха при мысли о том, насколько хрупка растущая внутри меня жизнь. Я боюсь снова ее потерять. Не из-за аборта, а из-за того, что не готова стать матерью, – именно об этом без устали твердили в прошлый раз мои родители.
Я ужасно боюсь, что через несколько часов врач сообщит мне, что я что-то сделала не так и у ребенка проблемы со здоровьем. Боюсь, что я снова все испортила.
Я вспоминаю об алкоголе, выпитом на вечеринке в честь окончания первого курса, о пропущенных завтраках и обедах, о тоске, которая охватила меня после отъезда Эша: все эти излишества и безответственность могли повлиять на состояние ребенка, который уже был во мне… Знаю, мои страхи иррациональны, но, сколько бы я это ни повторяла, я не могу их унять. Бывает, что тревожные мысли не дают мне уснуть ночью – когда Вероника остается у Паркера, а я сплю одна.
Я спрашиваю себя, получится ли у меня обеспечить ребенку достойную жизнь, воспитать его, дать ему образование. Иногда мне кажется, что я и родить-то его не смогу. Мой образец для подражания – Сибилл, моя подруга и мать-одиночка, – уехала в Нью-Йорк. Склонная видеть все в черном свете, я мрачно думаю о том, что ей хотя бы помогает Эш… Он остался рядом с ней, а меня бросил. Или все-таки я бросила его первой?
Когда я представляю свою жизнь без Эша, то лишь острее ощущаю его отсутствие. А ведь через несколько месяцев я буду держать на руках его маленькую копию, которая будет все время о нем напоминать.
С головой, гудящей от невеселых мыслей, я иду к университетской парковке, где меня ждет Вероника.
– Что я вижу, для некоторых мисс Надень-Презерватив все-таки делает исключения!
Этот голос… Джош. Его слова возвращают меня в прошлое, и я снова вижу нас в той спальне… на вечеринке братства. Ночь, на которую он намекает, я бы предпочла забыть. Я даже пыталась делать вид, что ничего не было, чтобы не смотреть в глаза мерзкой правде, но Джошу доставляет удовольствие напоминать мне о случившемся.
Я не встречалась с ним с тех самых пор, как мисс Паркс поставила его на место в «Дели», куда он завалился с дружками. Он-то привык, что ему все сходит с рук. Не скрою, было приятно посмотреть на торжество справедливости. Какое у него было лицо!
Тот вечер, когда он пытался силой увезти меня на оргию, чтобы его приняли в братство… Скольким девушкам повезло меньше, чем мне? У скольких не было Эша, который бы за них вступился? Как им удается столько лет заставлять их молчать? Как они раз за разом выходят сухими из воды? Я знаю, остальные жертвы знают, но в глазах окружающих Джош – примерный спортсмен, который все лишь нечаянно толкнул старушку.