Манная каша на троих

Пролог

Хайфа, 1982 год

Рука дрожала, а в ней – сложенный пополам листок бумаги. Пожелтевший листок в клеточку, впопыхах вырванный из школьной тетрадки. Мирьям представила, как отец, всегда спокойный и уравновешенный, писал эти строки. Думал о ней, Марише… И плакал. И как дрожала его рука…

Прошло сорок лет. Она держит это письмо, смотрит в окно на туманное небо Хайфы и видит себя шестилетней малышкой, любимой единственной дочкой. Сейчас мама выйдет из спальни, улыбнется ей и скажет: «Ну, маленькая пани, куда мы пойдем сегодня гулять? Какой сюрприз хочет получить наша девочка?»

И Мариша захлопает в ладоши в ожидании светлого, безоблачного дня. Да, у нее было счастливое детство, полное маленьких радостей жизни. Только оно внезапно оборвалось. Словно голубь, прилетевший с напоминанием о трагических событиях прошлого,– это письмо, так удивительно и неожиданно нашедшее ее. Спустя сорок лет…

«Мистеру Оскару Шенкарю

Нью-Йорк, шоколадная фабрика

Дорогой кузен,

Я пишу в трагический момент нашей депортации.

Нашу дочь Маришу мы оставили у знакомых.

Да сохранит ее Господь!

Возьми ее под свою опеку и береги ее.

Желаю мира, и помни о ней!

Хеника и Смилек (Самуэль) Бергер

25/8/1942…»

Часть первая

Краков, 1981 год

Приглашение на свадьбу из Бостона пришло удивительно кстати. Наверное, Ядвига не рассчитывала, что Веслава соберется в такой дальний путь, но все же выслала ей приглашение. Джессика выходит замуж! Кажется, только недавно Веслава стала ее крестной матерью, а вскоре Джессика сама станет мамой. Ядвига намекнула на какие-то непредвиденные обстоятельства, ускорившие решение с замужеством. Написала, что будет рада приезду Веславы, но поймет, если та в силу уважительных причин не сможет присутствовать на свадьбе крестницы. Какое-то слишком американское письмо. И улыбки жениха и невесты на приглашении – тоже сияющие, словно начищенные до блеска белые лакированные туфли.

Веслава отнеслась к этому приглашению как к спасательному кругу. Кароль становился все более и более несносным. После гибели Збишека она ушла в работу, а он – в пиво. От пива нельзя спиться, говорили ее подруги, но если за вечер выпивать четыре литра, то можно.

«Пан учитель не выйдет сегодня на работу, он плохо себя чувствует,– звонит она в школу,– наверное, отравление». В следующий раз ей приходится рассказывать про мигрень, затем – про колики в животе, боли в спине и резь в глазах. В конце учебного года директриса предложила ему написать заявление об уходе по состоянию здоровья. Теперь Кароль зарабатывает редкими частными уроками, Веслава крутится, берет побольше дежурств. Там, рядом с больными, которые нуждаются в ней, почти не остается времени думать о Збишеке, о той проклятой аварии, о раскуроченном мотоцикле и о бесполезном шлеме, не защитившем голову ее мальчика. Измученная бессонной ночью после дежурства, Веслава возвращается домой и видит баррикаду бутылок из-под пива и храпящего мужа. Ей уже не уснуть, даже если она прочитает все детективы любимой Агаты Кристи. Значит, нужно принять снотворное и забыться… До следующего дежурства. И так уже четыре года. Во сне Збишек – живой, смеется, гримасничает. Что поделаешь – пресловутый переходный возраст. Творятся глупости, потом исправляются. Только Збишек уже ничего не исправит.

Веславе месяц назад исполнилось сорок семь. Кароль забыл ее поздравить. В свой день рождения она поехала в Величку к матери. Мама так обрадовалась, даже расплакалась. Они вместе поели бигуса с квашеной капустой, просто объедение, а потом пошли к папе на кладбище. Принесли цветы, прибрали памятник. Папа умер рано, еще совсем не старым, сильным человеком. А Веслава назвала сына его именем. Наверное, не стоило этого делать…Кароль возражал, но она настояла. Теперь ходит на два кладбища. В Величке – к отцу, в Кракове – к сыну… И чувствует себя случайно ожившей древней мумией.

А это приглашение на свадьбу Джессики может открыть новую страницу, вывести ее из состояния ступора, ставшего хроническим, помочь увидеть новых людей, а не только больных в инвалидных колясках, просто вернуть ее к жизни. Деньги на поездку придется где-то раздобыть, но с этим она справится.

И, отбросив последние сомнения, Веслава написала подруге: «Приеду с удовольствием. До встречи».

Бостон, 1981 год

Бостон встретил ее тюльпанами во всей притягательности их зрелой красоты. Еще чуть-чуть, и цветы склонят свои головки, поникнут крепкие стебли. Но пока они буйствовали, и Веславе показалось, что это хороший признак. Что поездка будет полезной, интересной, насыщенной. Что с долгами она рассчитается. А может, и начнет новую жизнь. Тюльпаны Веслава любила с детства.

Ядвига подъехала к аэропорту и эффектно припарковала свой маленький автомобильчик. На фото, полученном недавно Веславой, он вообще казался яркой лакированной игрушкой. Бросилась в объятия подруги, зарылась в ее волосах. Никаких американских улыбок. Слава Богу! Веславе стало легче на душе.

Они ехали переполненными транспортом улицами. Ядвига непринужденно держала руль и вполне элегантно вписывалась в пробки. Голубой костюм ей был к лицу, и выглядела она явно моложе своих сорока восьми лет. Красивая женщина…

– Слава, ты замечательно выглядишь, даже после этого сумасшедшего перелета! – Лучезарная улыбка осветила лицо Ядвиги. Ей всегда легко давались добрые слова.– Ну, не томи, рассказывай, как ты, как Кароль?

С детства… Все, в общем-то, начинается тогда… Например, ее дружбе с Ядвигой уже больше сорока лет. Их мамы не были дружны, но девчонки познакомились сразу, как только поселились в соседних домах. Сегодня сказали бы, что они из разных социальных слоев: мама Веславы – портниха, а отец – рабочий на соляных копях. Немалых сил и средств им стоило переехать в этот престижный район Велички, где рядом были хорошая школа и хорошие клиентки для Рожены – Веславиной мамы.

А пани Ванда, мама Ядвиги, преподавала французский язык и рисование в старших классах. Она училась искусству в Париже и вернулась в Величку, чтобы находиться рядом с матерью, когда тяжело заболел отец.

Их детская дружба была проста и безыскусна. Пани Ванда всегда гостеприимно встречала Веславу и охотно отпускала свою дочь к ней домой, где не обедали на изысканной посуде и стены комнат не были украшены удивительно красивыми, просто завораживающе красивыми картинами. И если сегодня Веслава замирает перед полотнами импрессионистов, в этом, несомненно, заслуга Ядвигиной мамы.

Они вместе «варили суп» для своих кукол. Вернее, куклы были у Ядвиги, но она всегда приносила их с собой, чтобы поиграть вместе с подругой. А для «супа» пани Ванда отдавала им старые тюбики с краской. Из оранжевого варился морковный суп, из бордового – свекольный…

Затем началась война.

Величку оккупировали, и пани Ванда уже не рисовала. Но все это было так давно…

Веслава задремала в машине и проснулась, только когда Ядвига притормозила около своего дома на зеленой окраине Бостона. Здесь тоже цвели тюльпаны…

Свадьба проходила в местном гольф-клубе, на траве, украшенной лепестками роз. Ими же была выстелена импровизированная «красная дорожка». От религиозного обряда жених и невеста заранее отказались, понимая сложность его проведения. Просто утром расписались в муниципалитете, днем провели свадебную фотосессию, а к вечеру оказались в объятиях немногочисленных родственников и множества веселых и раскованных молодых людей, своих сокурсников, студентов Гарвардского университета. Высокий широкоплечий жених, баскетболист студенческой команды, оказался еврейским эмигрантом из Львова.

– Его зовут Ян Гороховский! – рассмеялась Ядвига.– Зная только его имя и фамилию, кто бы подумал, что он не поляк?

Джессика была особенно хороша прелестью расцветающей весны, пробуждающейся женственности.

– Я скоро стану бабушкой,– накануне поделилась Ядвига.– Уже третий месяц беременности, хотим девочку.

Но пока Джессика сама резвилась, как девчонка. По американской традиции перемазалась в свадебном торте, выстроила всех незамужних подруг и, зажмурившись, бросила им кружевную подвязку с ноги. Девчонки визжали от восторга. Подвязка досталась миниатюрной блондинке, и все принялись ее поздравлять. Давно, давным-давно Веслава не чувствовала себя такой молодой и счастливой, как на этой свадьбе.

А на следующее утро пришла телеграмма из Польши. Кароль проигрался в карты. И заложил квартиру. Нужны деньги, пусть Веслава не возвращается без денег. Иначе им придется освободить квартиру и стать бездомными.

«Ты останешься бездомным! – зло подумала Веслава, кусая ногти. Она уже сто лет не грызла их, все пытаясь придать им форму.– У меня, в конце концов, есть мама в Величке…»

Конечно, она оставила ему денег на жизнь, но не на бочки пива… А страсть к картам была грехом его молодости. Вот и вспомнил сейчас, когда опустела последняя бутылка. И проиграл последнюю рубашку. Не возвращайся без денег… Легко сказать.

Ядвига всплеснула руками. Предложила одолжить нужную сумму. Лучший выход. Потом можно вернуть.

– Нет,– возразила Веслава.– Никаких долгов. Я и так в долг купила билеты на дорогу в Америку. Нет, нужно заработать эти деньги и выкупить квартиру для Кароля. Нельзя его бросить на улице… Но я не вернусь к нему. Теперь это решено.

– Что же,– сказала Ядвига,– может быть, ты останешься в США? Завтра я поговорю с Дариушем. Ты помнишь моего кузена? Он помог здесь многим людям.

Дариуш… Как это было давно и как банально. Он, кажется, заигрывал с ней. Им с Ядвигой тогда было чуть за двадцать, а маленькому кузену еще не исполнилось и восемнадцати. О каких заигрываниях могла идти речь? Но Веслава с удовольствием наблюдала за его смятением и даже чуть-чуть поощряла его. Помнится, он увлекался фотографией. Веслава даже позвала его на их с Каролем свадьбу, хотела предложить подработать фотографом. Но не тут-то было. Дариуш нахмурился, с трудом пробурчал слова поздравления и отказался, сославшись на отсутствие времени. Такой смешной, славный вихрастый мальчик…

Ядвига рассмеялась. Завтра Дариуш будет в Бостоне. Веслава сама сможет убедиться, сохранились ли его вихры.

…Никаких вихров, короткая стрижка с лысеющими островками, улыбка, не вымученная необходимостью момента, а естественная и располагающая. Глаза в глаза. Это тоже банально?.. Сколько лет они не виделись? Не имеет значения. Он очень рад встрече… А она? Выпьем за встречу? Виски? Нет, мускат. Конечно, сладкий мускат, запах солнечных виноградников. Она состарилась? Нисколько, ей идет зрелая красота. А он, каким она представляла его? А-а, все тем же вихрастым пареньком? Ну что ж, вихры развеялись ветром, сперва – родным польским, а с последними вихрами было покончено уже на Аляске. Что он делает там? Фотографирует… Да-да, работает фотокорреспондентом в местной газете, а особо интересные снимки у него покупает журнал путешествий. Вообще живет на два дома. Семья в Нью-Йорке, работа на Аляске. Впрочем, о семье говорить не хочется. Не сложилось…

– Как мы можем помочь Веславе? – спросила Ядвига, коротко рассказав Дариушу о случившемся.

Дариуш нахмурился. Длинные пальцы его забарабанили по столу какую-то незамысловатую мелодию.

– Вот что,– наконец сказал он.– Нужно попробовать сделать тебе рабочую визу под конкретное рабочее место. Вернемся в Нью-Йорк вместе. У нашего техредактора тяжело болеет мать, и он искал сиделку. Нужно будет уточнить. Может, я смогу тебя устроить к ним.

– С моим английским? – засомневалась Веслава.

– Это не важно,– объяснил Дариуш,– они из Польши. Правда, переехали сюда еще до войны. Но помнят польский язык. Может, это даже будет твоим преимуществом. И еще… Знаешь, я рад, что мы вернемся в Нью-Йорк вместе.

Нью-Йорк, 1981 год

Каждый вечер перед сном Оскар читает Хане книги. Хана слушает с закрытыми глазами. Кажется, что она спит. Но нет, она слушает, слабо водит по одеялу левой рукой с согнувшимися пальцами. Только эта рука двигается у нее после инсульта. Занимает ли ее это чтиво?.. Трудно понять. Речь у Ханы не восстановилась. Но если Оскар на время прерывает чтение, она открывает глаза и вопросительно смотрит на него. И этот взгляд из-под дрожащих ресниц подбадривает Оскара, вселяет надежду: его Хана еще поднимется, сможет, как и раньше, проворно орудовать на кухне и станет командовать домом. А он с удовольствием снова будет ее адъютантом.

…Сейчас на коленях Оскара томик Мопассана. Он устал читать длинные романы, перешел на рассказы. Особенно Оскар любит декламировать диалоги, очень старается выразить эмоции, повышает голос, смеется, плачет. Со стороны это выглядит довольно нелепо, но Веслава жалеет его.

Она сидит около окна и вяжет очередной шарф, скорее для успокоения нервов, чем для использования по назначению. Этих полосатых шарфов уже так много, что скоро ими можно будет укутать всех простуженных Нью-Йорка.

Поздние вечерние часы – это свободное время Веславы. Хана к тому времени покормлена, помыта, лежит в чистом белье, Веслава перевернула ее с бока на бок, сделала ей массаж спины, чтобы пролежни – ужасная беда всех лежачих больных – не так быстро распространялись по телу. И теперь свободна. Но, чтобы использовать эту свободу, найти ей применение, совсем не осталось сил. Тем более на улице дождь, пересекает по кривой линии оконное стекло, забивается куда-то в раму, капли сбегают вниз мелкими серебряными цепочками, довольные, что заслонили Веславе всю бесхитростную панораму этой тихой улочки Бруклина.

Уже четыре месяца она здесь, рядом с Ханой. Прошлая сиделка, молоденькая китаянка Шань Ли, не выдержала нагрузки: переворачивать грузную Хану непросто, пересаживать ее в кресло для умывания по утрам – руки деревенеют, а мыть ее, менять постель, кормить с ложечки… Но Веслава справляется и не жалуется. Не зря она столько лет проработала в гериатрическом отделении. Впрочем, а кому бы она жаловалась? Она должна быть благодарна судьбе. Дариуш нашел ей эту работу, познакомил с Гарри Шенком, который отвез ее к своим родителям, пообещав уладить все формальности. Теперь у нее своя аккуратная комнатка.

– Раньше здесь была спальня для внуков, но, когда Гарри разошелся с женой, а та укатила в Австралию, дети у нас почти не появляются.

Оскар произнес это привычно спокойным тоном, в котором, однако, слышалось едва уловимое сожаление.

Веславе было забавно жить в комнате, где люстра – смешная пчела, на занавесках – сочные малинки, а над кроватью висит постер с Винни-Пухом. Такая веселая детская комната в таком невеселом доме, хозяйка которого не поднимается на ноги уже больше полугода.

С Оскаром Веслава подружилась, и это очень облегчало ей работу. Он не ворчал, не придирался по пустякам. «Землячка!» – обрадованно сказал, узнав, что Веслава из Кракова.

Когда Хана засыпала, Оскар грел себе молоко с медом и заботливо делился им с Веславой. Кто-то убедил Оскара, что это полезно. Мед Веслава не любила, но из деликатности не решалась попросить Оскара не добавлять его в молоко.

Не раз Гарри предлагал родителям переехать в Манхэттен, поближе к маленькой студии, в которой он поселился после развода. Но Оскар ни за что не соглашался: он привык к этому району и не готов менять свой образ жизни.

– Умирать буду здесь! – бодро, почти весело сообщил он Веславе, когда знакомил ее с квартирой.

– А может, вы из семьи долгожителей и жить вам еще много лет?

– Все может быть,– быстро согласился Оскар,– но генетический код в моем случае ни о чем не скажет. Ни один из моих близких родственников не дожил до глубокой старости.

Тогда Веслава не спросила почему. Поинтересовалась много позже, в один из тихих вечеров, которые они коротали вместе. Оскар ответил:

– Им просто не дали дожить.

И, прервав разговор, вышел из комнаты.

На журнальном столике в гостиной Оскар хранит несколько фотоальбомов со снимками любимых австралийских внуков. Он там тоже есть, вместе с Ханой, запечатленные на различных торжествах. Фотографии идеальной американской семьи. Налаженная жизнь. Дежурные улыбки. Кока-кола и икебана… Веслава однажды пролистала альбомы и больше не интересовалась ими. А на туалетном столике в спальне стоят несколько черно-белых фотографий в рамках. Когда убирать квартиру приходит Иванна, проворная и быстрая эмигрантка из Чехословакии, Оскар предупреждает ее, что пыль с фотографий вытрет сам. Кто эти люди, чьими фотографиями он так дорожит, Веслава не спрашивает. Ее мысли заняты черной полосой личной жизни и полным отсутствием представления, как из этой угольной полосы выйти на светлую солнечную дорожку. Еще несколько месяцев, и она рассчитается с долгами Кароля. А дальше что?.. Ни любви, ни элементарной привязанности она к нему больше не испытывает. Жалость к его никчемности… На ней невозможно строить отношения.

…Сегодня Оскар забыл приготовить молоко. Он листал какой-то старый фотоальбом и выглядел бледным и осунувшимся. «Хорошо бы ему сделать анализ крови»,– подумала Веслава, но молодцеватый Оскар о своем здоровье обычно не беспокоился. Веслава нагрела два стакана молока, в один добавила ложечку меда и подала его Оскару.

– Спасибо! – обрадовался он.– Хотите посмотреть этот альбом?

Веслава, чтобы не обидеть старика отказом, полистала страницы. На фото – явно доэмигрантская пора далеких тридцатых годов. Женщины в стильных нарядах, их спутники жизни в отглаженных костюмах, прилизанные мальчики, девочки в пышных платьях. Сплошной нафталин. У родителей Веславы не было старых фотографий. «Некогда фотографироваться было»,– однажды коротко ответила мать.

На одном из фото Веслава увидела молодого Оскара, обнимающего Хану с цветами,– красивая пара. Наверное, этому свадебному снимку уже лет сорок.

– Сорок восемь,– уточнил, улыбаясь, Оскар,– мы поженились в тридцать третьем году. Любопытно, милая пани, что вы сразу узнали нас на этом фото. Сегодня первое октября – значит, именно сегодня у нас с Ханой годовщина свадьбы. Доживем ли до золотого юбилея…– Он надолго задумался и неожиданно сказал: – Гордыня, проклятая гордыня, разрушающая судьбы людей, спасла мне жизнь. Кто бы мог подумать…

Веслава отложила спицы. После недолгого молчания Оскар произнес:

– Посмотрите, какая красивая женщина на этом фото. Моя старшая сестра Дора. Здесь она беременна третьим сыном. Вообще-то она ни за что не хотела фотографироваться. Дескать, не принято в ее положении. Но я уговорил Дору сняться рядом с ее мальчуганами. Старший, правда, спрятался за младшего, он был ужасно стеснителен. Его бабка, моя мама, всегда в шутку говорила, что девушки стеснительных парней не любят, он рискует остаться старым холостяком.

– Ну и все-таки ваш племянник женился? – поинтересовалась Веслава.

– Нет. Он не успел жениться, как и все они не успели состариться. Ни мои родители, ни мои сестры, ни их дети… Веслава, вы ведь жили в Польше во время войны, рядом с вами убивали евреев… Впрочем, вы были совсем девочкой.

Оскар вздохнул и отложил альбом в сторону.

– Я стараюсь об этом не думать. Во всяком случае, не думать об этом все время. Иначе можно сойти с ума. Но чем старше я становлюсь, тем чаще они приходят ко мне… А что мне делать, Веслава? Просить у них прощения за то, что я жив? Что не пошел вместе с ними в газовые камеры? Что даже не знаю имен близнецов, которые родились у моей сестры Рины? Она чуть не умерла от родов, но потом была большая радость в семье. Первые внучки у моей мамы. До этого были только Дорины мальчишки. Почему мне не сообщили имена этих девочек? В письмах называли их «наши малышки». Они были совсем крошками, когда началась война… Да… Гордыня, милая пани, гордыня спасла мне жизнь…

Он вновь замолчал. Веславе стало не по себе от его молчания и наступившей тишины, которая словно обвиняла и ее в том, что Оскар потерял всех своих близких.

– А почему гордыня? – наконец спросила она.

– Я всегда был вторым и не мог смириться с этим. Я восторгался им до отчаяния и ненавидел его одновременно. Он везде обходил меня. Мой кузен Смилек… В школе он учился лучше меня и всегда имел успех у девочек. В шахматных боях он был силен и снисходительно давал мне фору. Когда я хотел поступить в польскую армию, меня не приняли из-за плохого зрения, а он сразу оказался в артиллерии, правда, через два года ушел из армии, но тоже по собственному желанию. Ему все давалось легко. И когда мы оба познакомились с Хеникой, она предпочла его. Нет, это было не так. Я первым познакомился с ней и сразу влюбился в нее. Мы даже вместе ходили несколько раз в кино, и она явно благосклонно относилась к моим ухаживаниям. Пока не встретила Смилека… Через две недели Хеника призналась, что предпочла бы видеть во мне друга, а еще через месяц стала невестой Смилека…Он всегда был первым и здесь тоже обошел меня.

Поэтому, когда меня познакомили с Ханой, я назло им всем почти сразу сделал ей предложение. Жениться – так жениться, думал я. Только потом я понял, что эта встреча была мне послана небом. Давид, старший брат Ханы, жил в Америке, имел здесь небольшой бизнес, шоколадную фабрику, и искал компаньона. Мы к тому времени открыли кондитерскую, но дело продвигалось очень туго. И я сразу согласился на предложение Давида войти в его дело. Мы уехали в тридцать седьмом году, наш Гарри родился уже в Америке.

– А Смилек?

Веславе почему-то хотелось верить, что и счастливчик Смилек уехал в Америку или еще куда-нибудь, где удача не изменила ему.

– Смилек? – задумчиво переспросил Оскар, подперев лицо руками.– Смилек с Хеникой тоже уехали из Казимежа – в Величку. Там у них родилась дочь. Представьте себе, Веслава, у моего кузена ко всем прочим его достоинствам была хорошая коммерческая хватка. В Величке он открыл табачный магазин. Мы почти не общались после моей и его женитьбы. Но перед отъездом в Америку я все-таки поехал в Величку. Домой к ним не пошел, не хотел видеть Хенику. Я еще тот характер имел в молодости. Зашел к Смилеку в магазин, попрощался. Он выглядел очень довольным жизнью. Обнял меня и пожелал удачи. Он, наверное, и не догадывался, что я бегу из Польши, потому что он удачлив, а я – нет… Вам еще интересно знать, что произошло дальше со Смилеком? Дальше была война… Удача отвернулась от всех них.

– Оскар, неужели бывают такие совпадения?! – вдруг выпалила Веслава.– Я ведь выросла в Величке. Мне кажется, я была знакома с вашим кузеном. Как звали его дочь?

– Мирьям,– удивленно ответил старик,– но в детстве ее все называли…

–– Маришей,– перебила его Веслава,– Маришей Бергер!

– Боже мой! – воскликнул Оскар.– Веслава, неужели вы знали семью моего кузена?!

Хайфа, 1982 год

Авария случилась рядом с домом Мирьям. Она развешивала на балконе выстиранное белье, когда услышала жуткий скрежет и женский крик. Этот крик заслонил собой все другие звуки, которые сопровождали каждое утро их негромкой улицы. На зебре перехода остановился, резко притормозив, зеленый автомобиль. В нескольких метрах от него, словно большая поломанная кукла, лежала молодая женщина, а чуть в стороне – опрокинутая летняя прогулочная коляска. Мирьям бросилась по лестничным ступенькам вниз, захватив аптечку первой помощи. Неотложка, к счастью, оказалась поблизости, и женщиной и малышом уже занимались медики.

Вечером в новостном блоке рассказали об этом очередном дорожно-транспортном происшествии. Молодая мама в критическом состоянии находилась в реанимации больницы «Рамбам», а ребенок получил несколько ушибов и к вечеру был выписан из детского отделения. «Героизм матери,– гласили заголовки утренней газеты.– В последнее мгновение Ревиталь успела оттолкнуть коляску с сыном в сторону, а сама оказалась под колесами автомобиля, потерявшего управление».