Войти дважды. Часть 1

Часть 1

1

Ступеньки обледенели. Подниматься на мостик через железную дорогу было страшно. Старики и другие несознательные граждане, сгибаясь в три погибели, на согнутых ногах пролезали в дырку под огромным забором, отделявшим пути от остального мира. Спотыкаясь о щебенку, рельсы и шпалы, опираясь на костыли, бадики, трости, палки, переходили на другую сторону. Выходили через щель, прорезанную хулиганами в решетке забора. Шли в поликлинику. Когда-то через железку был переход. Обыкновенный, из сколоченных толстых досок, потом доски заменили на резиновые настилы, а после, когда начали усиленно заботиться о гражданах, пути огородили забором и построили мост. Да вот только ни старикам, ни матерям с колясками, ни инвалидам было на него не подняться. Заботливые начальники от железной дороги к мосту приделали лифт. Да вот беда, сразу после торжественного открытия лифт сломался. Вот старики, старухи, инвалиды и переползали, будто молодые бойцы, через эту полосу препятствий.

Как и другие, перебирался через неё и Павел Иванович. Сначала-то ходил через мост, но однажды понял, что не перейдет, и попробовал перебраться в дырку. Получилось. Ворча, спотыкаясь, подворачивая ноги на крупной щебенке, перековылял. Так после и стал делать. Поезда были видны издалека. Граждане пропускали их, а затем осторожно, но стараясь побыстрее, ойкая от боли в суставах, переходили это опасное место. Каждый раз вспоминали, как здорово было прежде, когда удобные мостки помогали ходить через железную дорогу. Вспоминали и материли добрых железнодорожных начальников, позаботившихся о безопасности драгоценных жизней, их, больных стариков.

В этот день надо было идти в поликлинику в очередной раз измерять глазное давление. После окулиста Павел Иванович записался к хирургу, пожаловаться на суставы, которые болели и не давали долго ходить. Если повезет, этот хирург направит к неврологу, чтобы отвязаться, а уж тот что-то да посоветует, или отправит на рентген. А там сфоткают его больные старые суставы, и тогда эти неврологи или хирурги, глядишь, направят к какому-нибудь профессору-специалисту на консультацию, а тот чего-то да и скажет толковое.

Размышляя обо всем этом, Павел Иванович переступал через рельсы и шпалы, приближаясь к дальней стороне огороженной железной дороги. Вдруг свист чугунных тормозов заставил обернуться, и он увидел летящую электричку. Состав выскочил, будто черт из табакерки. Павел Иванович заранее посмотрел и влево, и вправо – ничего не ехало! Ничего! Через мгновенье – удар, и он полетел вверх. Потом темнота. Не было ни боли, ни страха. Была тишина.

– Сходил в поликлинику! Померил давление, сделал рентген, – ухмыльнулся он, когда начал соображать.

Немного полежал, потом повернул голову, пошевелил ногами, телом. Боли не было. Двинуться или встать побоялся. Еще полежал. Рискнул подняться. Встал, огляделся. Перед ним была одна колея с деревянными шпалами, воняло креозотом. Поперек рельсов лежали деревянные мостки. Старые, истоптанные. Новенький мост, бетонные шпалы и еще четыре колеи исчезли.

– Должно быть, сотрясение получил, и что-то в голове нарушилось, – подумал Павел Иванович, вздохнул, хотел сделать шаг, за что-то зацепился, споткнулся и упал.¶ Снова поднялся. Понял, что зацепился за брюки. Они валялись на земле, а из них торчали две детские ножки.

– Видать, сильно меня приложило. Хорошо, что к офтальмологу перед остальными врачами записался. Зрение вот как нарушилось. Про это, как войду, сразу скажу, а уж потом про глазное давление.

Павел Иванович хотел подтянуть брюки, протянул к ним руки, но увидел детские ручки. Эти ручки еле высовывались из его стеганой куртки, а сама куртка доставала до земли, хотя прежде была чуть ниже пояса.

– Ладно, как-нибудь доберусь до поликлиники, а там врачи помогут, – решил старик.¶

Кое-как завязал на поясе ремень, закатал брюки и неуверенно шагнул. Получилось. Идти в огромной одежде было тяжело и неудобно.

Через несколько шагов сообразил, что никакого забора и щели нет. Дорога не заасфальтирована, высокие деревья вдоль нее исчезли, вместо них чахлые мелкие кустики, а дальше не новые дома, а ветхие деревянные бараки. Их давным-давно, в начале шестидесятых, снесли.

– Чего-то все у меня набекрень, как же так неудачно вышло у меня с этим переходом? Хоть бы мозги на место поскорее встали, а то… – он вспомнил, что в таких случаях люди часто забывают, как их зовут, и вслух сказал:

– Павел Иванович Коростелев.

Голос прозвучал странно. Показался писклявым. «Должно быть, и со слухом непорядок, не только со зрением»,– подумал старик. Вспомнил, что врач советовала: если начнет расстраиваться, глубоко вздохнуть, медленно выдохнуть и для успокоения найти что-нибудь положительное. Потому вслух сказал: «Имя помню. Уже плюс». Немного успокоился. Решил, что нарушились только зрение и слух.

– Пашка, ты почему не в школе? Да еще нарядился непонятно во что! – перед ним стоял отец. – Готовите новый спектакль в драмкружке, что ли, а ты мужичок с ноготок?

Павел Иванович онемел. Отца давно не стало, а тут – молодой, сильный, в военных галифе, хромовых сапогах, будто сошел с послевоенной фотографии начала пятидесятых. Павел Иванович, наконец, сообразил, что он превратился в маленького, лет семи – восьми мальчишку.

Он читал и фантастику, и фэнтэзи о попаданцах. Ему нравились такие истории, но книжки книжками, там выдумки, а тут…

– Не может такого быть!

По инерции стал осматриваться, вычислять, какой год. Потом неожиданно для себя заплакал, прижался к отцу, спросил:

– Папа, а какой сейчас год?

Отец легко поднял его, внимательно поглядел в глаза сыну, поцеловал:

– Ты чего, сынок? Сейчас тысяча девятьсот пятьдесят четвертый. Павел, а откуда у тебя на лбу такая огромная шишка?

В памяти Павла Ивановича, именно после этого вопроса, промелькнуло детство, в следующую секунду – остальная жизнь. И та, которая была прежде, и та, которая будет теперь, по второму разу. Может быть, еще не прошел шок от удара электрички, но его не очень удивило, что в ту, давнюю оболочку восьмилетнего мальчишки, вдруг попал он, старик, который все знал и понимал. И не только про себя, но и про ту жизнь, которая была и которая будет… Будто был готов к такому переселению и в мгновение сообразил, что главное сейчас – не выдать себя, а превратиться в восьмилетнего мальчишку.

– Папочка, родной, я помню, что не наши пацаны долбанули меня палкой. Что потом – не помню. Наверное, мою одежду своровали, а эту подкинули. Было холодно, в неё и обрядился. Голова болит. Хорошо, что тебя встретил. Пойдем домой.

2

Больше всего Павел Иванович опасался встретить самого себя. Но обошлось. Дома до поздней ночи никто не появился, а значит, и не появится. Значит, переселение так устроено, что он транспортировался в самого себя. Тело было Пашки, а мозги – Павла Ивановича. Надолго или нет – об этом решил не задумываться, а жить и жить. Заснуть не мог. Притворился, будто спит, а сам продумывал, как быть, что делать. Не вообще, а конкретно. Вспоминал детство, потом службу в армии, учебу в высшей следственной школе, работу криминалистом, обучение электронным приборам, поступавшим в их отдел, второе высшее образование по электронике. Вечернее. В энергетическом институте. Постепенное продвижение. Предложение от генерала, после нескольких удачных усовершенствований, поступить в аспирантуру. Вспоминал, как долго и тяжело делал диссертацию, доводил до ума приборы, отрабатывал методики работы на них, делал эксперименты, а потом – как легко защитился. Как стал преподавать, как жил. Вспомнил множество житейских ошибок и проблем от неправильных тогдашних действий и, наоборот, от бездействий. Под утро решил, что здесь оказался, чтобы изменить то, что тогда случалось. Может быть, и родители проживут подольше, да и свою жизнь подправит. С этим заснул.

Отец с матерью тоже долго не спали. Пашка слышал, как шептались, волновались, не сотрясение ли мозга у него. Утром в школу не пустили. Мать повела в больницу. Павлу это было на руку. Он позабыл и тогдашних школьных дружков, и то, чего сейчас проходят, хотел постепенно вникнуть в ту давнишнюю жизнь, чтобы влиться в неё и не вызвать подозрений.

Шли по тем же деревянным мосточкам, через ту же колею, с ржавеющими рельсами. Павел подумал:

– Забавно, вчера шел в поликлинику, туда же и сегодня иду, только больше, чем на полвека раньше.

Почему-то он представлял поликлинику той, в которую шел в двадцать первом веке. Пятиэтажной, выкрашенной в светлый цвет, с большими окнами, предварительной записью по интернету на время с точностью до минут. Подошли к длинному деревянному двухэтажному бараку. На первом этаже была поликлиника, на втором – больница. Он этот барак пытался вспомнить, но не получалось. Должно быть, редко тогда тут бывал. Пристроились в конец длинной очереди в регистратуру. Очередь двигалась медленно. Две тетушки в белых халатах долго искали на полках в стеллажах карточки больных. Часто не находили, выписывали новые, говорили, в какой кабинет больному идти. Когда карточек набиралось много, одна отправлялась разносить их по кабинетам. Возле каждого кабинета толпился народ. Скамеек не было, и больные подпирали грязные, засаленные стены. Чихали, кашляли. Ни масок, ни бахил не было. Про них никто и не слыхивал. Наконец, через несколько часов, вошли в кабинет.

– Здравствуйте, Михаил Самуилович, – просительно произнесла мать.

Врач, в потертом пиджаке с прямоугольничками боевых наград из трех ленточек на колодке, приколотой выше нагрудного кармана, устало поверх очков посмотрел на неё большими шоколадными глазами, излучавшими тысячелетнюю тоску по утерянной родине. Сказал с характерным акцентом:

– Здравствуйте, – выдержал вопросительную паузу, не дождавшись ответа, спросил, – и?

– Нашего мальчика вчера хулиганы побили. Ударили по голове. Мы с мужем опасаемся, может, у него сотрясение мозга, посмотрите, пожалуйста.

Врач показал рукой на стул, приставленный к его столу:

– Присаживайтесь, молодой человек.

Пашка сел.

Доктор внимательно ощупал голову, потрогал шишку на лбу, заглянул в каждый глаз. Поводил никелированным молоточком перед носом Пашки, попросил вытянуть руки вперед и поочередно, каждой дотронуться до кончика носа. Пашка, нарочно, вроде бы, старался, но промахнулся левой рукой. Врач заставил его пройти до двери в кабинет и вернуться. Это Павел сделал правильно:¶ – Тошнило? – спросил медик у матери.

– Нет, доктор, не рвало.

Врач удовлетворенно кивнул. Снова посмотрел на Пашку:

– Голова кружится?

Павел кивнул.

Врач хмыкнул:

– В больницу на три дня хочешь?

– Не знаю, а что, можно?

– Можно, – усмехнулся доктор, – сделаем с десяток уколов, на всякий случай поставим клизму литров на семь со скипидаром для очищения организма, ну а там по ходу определимся, чего еще сделать.

– Не, доктор, не хочу. Я лучше дома отлежусь.

– Ну-ну, – кивнул Михаил Самуилович и хитро посмотрел на Пашку через толстые стекла очков. – Это правильно, дома лучше.

Матери сказал, что сотрясения нет, что шишка рассосется сама за неделю, ну, может за две. Если не рассосется, велел через три недели снова прийти.

Потом строго поглядел на Павла:

– Тренируйся, когда шишки не станет. Запишись на бокс или борьбу. Можно и на гимнастику. Учись сдачу давать, а то, сам должен уже понимать, всегда битым будешь.

Стал чего-то писать. Сначала в медицинской карточке, потом на листочке. Протянул матери листок: «Это освобождение от школы. Пусть четыре дня отлежится, а с понедельника на учебу».

Мать обрадовалась, что сотрясения нет, стала благодарить Михаила Самуиловича. Тот кивнул, сказал:

– У нас в клубе хорошая секция вольной борьбы, запишите сына. Да пусть не бросает. Через год не узнаете парня. Сам любому шишек наставит.

3

Следующую неделю Павел Иванович составлял план, что и как надо делать. Для начала решил разузнать про школу, потом, по милицейской привычке, кто рулит на районе, приглядеться к местному криминалу, запастись на них компроматом, ну и все такое прочее.

Школьных приятелей у Пашки, к удивлению Павла Ивановича, оказалось немало. После уроков приходили проведать, приносили домашние задания. Девочки объясняли новые темы по арифметике, другим предметам. Он про этих приятелей помнил смутно. Даже не смутно, а вообще не помнил. Будто их никогда не было. Сначала понять не мог, почему. Потом догадался, что вычеркнул из памяти.

С одноклассниками Павел Иванович превращался в маленького мальчишку. Это выходило естественно, он не старался, не играл, получалось само собой. Как будто он и был второклассником. Хвастался, как дрался с чужаками, и поколотил бы их, да получил палкой по голове и отрубился. Говорил, что частично потерял память. Что многого не помнит. Не помнит, как зовут учителей, да и кое-кого из друзей не помнит. Объяснял: врач советовал, чтобы рассказывали ему про все, что с ним было, про школу, про учителей, тогда скорее вспомнит. Ребята говорили и Павел Иванович узнавал все больше и больше о своем тогдашнем житье-бытье.

Его интерес к местному криминалу был не праздным. Когда Пашка учился в третьем классе, в семье случилась беда. Отец поздно вечером возвращался с работы, увидел, как шпана издевается над молоденькой девчонкой, срывают с неё одежду, пытаются изнасиловать. Заступился. Боевой офицер, прошедший войну, справился бы с хулиганьем, но сзади по голове ударили кастетом. Он упал, и те забили бы насмерть, но милицейский патруль увидел и скрутил всех. Отца без сознания отправили в больницу, а остальных доставили в отделение. Девчушка убежала. Утром на допросе у следователя шпана, сговорившись за ночь, заявила, что увидели, как мужик пытается изнасиловать молоденькую девочку, заступились, ну и, возмущенные насильником, немного перестарались. Девчонку милиция разыскала. Она подтвердила их враньё. На заводе быстренько собрали собрание, коллектив осудил начальника цеха Коростелева. Дело передали в суд. Отцу назначили семь лет лагерей. Но пока он оставался в тюремной больнице, в тяжелом состоянии. И на заводе, и в районе многие окрысились на Пашкиного отца. Человек принципиальный, строгий, начальник цеха на заводе имел не только друзей, но и врагов. Некоторые завидовали, что после войны сумел поступить в институт, окончил его, работая на заводе, стал начальником цеха. Вот и злорадствовали, пользуясь случаем, старались отыграться. Один проходимец хотел занять его место, подговорил остальных на собрании осудить. Были и те, кто не верил в случившееся, утверждали, что Коростелев никогда такого не сделал бы, и голосовали против его осуждения. Но руководство завода незадолго до этого случая сменилось, разбираться не захотели. Поверили тем, кто хотел занять место начальника цеха.¶ Пашку в школе стали травить. Он дрался, защищал доброе имя отца, но… Что может маленький девятилетний мальчишка?

Мать добилась свидания, узнала правду. В квартире собрались фронтовые и институтские друзья отца. Они, в отличие от заводских, были уверены, что всё не так, как говорило хулиганье. Считали, что надо добиваться возобновления дела, подключать следователей, которые раскопают правду, докажут невиновность боевого офицера. У одного из друзей родственник работал в генеральной прокуратуре, к нему и обратились. В районную прокуратуру поступил приказ – разобраться. Было начато повторное производство уголовного дела. Нашелся среди однополчан и толковый адвокат. В результате выяснилось, что малолетних хулиганов надоумил оговорить отца один из патрульных, чей племянничек оказался среди настоящих насильников. Девчонку запугали, пригрозили убить, если раскроет рот и скажет правду. Она и соврала. Новые следователи нашли свидетелей, которые видели, как было на самом деле. Девчонку пристыдили, объяснили, что теперь, когда правда выяснилась, ей грозит немалый срок за введение следствия в заблуждение и клевету. Она заливалась слезами, просила не сажать в тюрьму, написала, как было на самом деле. Отца оправдали, но здоровье было подорвано. С завода он уволился – не простил сослуживцам, хотевшим занять его место, и новому руководству, предательства. Мать тоже сильно сдала. Постоянно принимала сердечные лекарства, несколько раз попадала в больницу. В семье не стало беззаботности, радости и той легкости, которая была прежде. Перестали смеяться шуткам, жизнь стала тоскливой, унылой.

Для Пашки пережитое оставило травму на долгие годы. Он потерял веру и в своих школьных друзей, с которыми жил вроде бы дружно и вообще в людей. Повзрослел. Верил только друзьям отца. А еще понял, что правда сама собой не восторжествует. Чтобы её выявить, надо сто раз доказать, достучаться до тех, кому лень её слушать, добиться, чтобы не только выслушали, но и услышали. А это совсем не просто. За это надо бороться, да вдобавок часто насмерть. Наверное, пережитое стало причиной того, что после службы в армии пошел учиться в высшую милицейскую школу.

Теперь, когда Павел Иванович снова здесь оказался, стал маленьким Пашкой, давно прошедшее вновь всколыхнулось в памяти, на сердце заскребло. Оно всерьез заболело, будто у старика. Павел Иванович решил не допустить этой беды. Впереди, до тех событий, был у него почти год.

4

Павла Ивановича забавляла помпезная эмблема на школьной фуражке и пряжке ремня. Латунная, с буквой Ш посредине, на фоне солнечных лучей, окруженная лавровым венком и ленточками внизу. Почти военная фуражка с лаковым козырьком из фибры и суконная гимнастерка должны были подчеркнуть, что школьники – будущие защитники родины. Школьная форма была почти у каждого. У девочек – коричневые платья, черные передники, черные ленты в косах. В торжественные дни передники и ленты меняли на белые. Обувь – какая была, такую и надевали. У некоторых были сапоги, но большинство мальчишек ходили в ботинках, а зимой – в валенках.

Свой класс Пашка легко нашел по стеклянной табличке на двери. Сама табличка была выкрашена изнутри в коричневый цвет. На этом фоне выделялась белая надпись: «2 Б класс».

В классе стояло три ряда двухместных парт со слегка наклоненными для удобства столешницами черного цвета. В круглые углубления на них пришедшие раньше него ученики уже поставили чернильницы, а в длинные узкие положили ручки и карандаши. Боковины парт и лавки со спинками, выкрашенные зелено-серой краской, стояли на одном основании со столом так, что сдвинуть их было невозможно. Чтобы сесть за парту или встать для ответа учителю, надо было откинуть ближнюю часть столешницы, которая на петлях. Тогда появлялся большой просвет и становилась видна полка под столешницей, на которую клали учебники и тетради. На крючках, привинченных к боковинам, висели портфели.

Перед партами у окна стояли стол и стул для учительницы. Над огромной черной доской – три портрета в деревянных рамах. Посредине – Ленина, по бокам от него – Маркса и Энгельса. Под ними на листе ватмана красными большими буквами была надпись в две строчки. На первой написано: «Учиться, учиться и учиться», на второй, справа: «В. И. Ленин».

Павел Иванович подзабыл за долгую жизнь, как сидеть за такими партами, да и вообще – как учиться. А потому с ответами не спешил, предпочитал помалкивать.

На уроках ему поначалу было непросто . Задачки по математике он кандидат технических наук успевал решить до того, как учительница полностью записывала условия на доске. С остальными предметами расправлялся примерно так же. Старался решать и отвечать помедленнее, чтобы не вызывать подозрений. С диктантами получалось сложнее. Помнил, что, кажется, была реформа орфографии и вводились какие-то новые правила написания слов, а какие – не помнил. И когда это было, позабыл. Помнил, что огурцы надо писать, как и прежде, через «ы». Про другие исключения не помнил. Потому в диктантах иногда делал ошибки. Через две недели, когда вошел в колею, стал отличником, чего прежде не случалось. Учителя хвалили его и перед родителями, и на своих педсоветах. Некоторые шутили, что удар по голове пошел на пользу, и если бы каждого из учеников так стукали, то школа стала лучшей в районе, а потом и в городе.

Павла Ивановича это не очень-то занимало. Его тревожило другое: как ему, слабому маленькому пацану, совладать со шпаной и верховодившими ими, не по разу отсидевшими, блатными. Решил послушаться старого врача и записаться в секцию, но не борьбы, а стрельбы. Опыт стрельбы у него был, и отличный. Но, во-первых, секция позволяла быть поближе к оружию, а, во-вторых, восстановить опыт не помешает.

Так и поступил.

5

Тир располагался неподалеку от школы, в бомбоубежище. Пашка с двумя одноклассниками, которые, узнав, что он после уроков пойдет туда записываться в секцию стрельбы, присоединились. По длинной лестнице спустились на дно. Увидели открытую ржавую дверь из толстого железа, за ней – деревянную, вошли. Пахнуло порохом и сыростью. Тусклая электрическая лампочка под потолком болталась на двух переплетенных проводах и еле освещала старые ватные матрасы на полу, стол, два стула и мишени вдалеке, на противоположной стене. Та стена была из необструганных бревен, должно быть, для того, чтобы пули не рикошетили от бетона, а оставались в ней.

Навстречу вышел пожилой мужчина в офицерском кителе без погон. На груди было три ряда орденских планок с разными ленточками. Пашка знал, что они означают, и шепотом объяснил дружкам:

– В верхнем ряду – орден Красного Знамени, потом Отечественной войны первой и второй степени. Во втором и третьем – медали.¶ Тренер улыбнулся:

– Правильно говоришь про ордена, а медали – дна за оборону Сталинграда, другая за освобождение Варшавы, третья за освобождение Праги, ну и другие. – Он посерьезнел и спросил:

– Хотите научиться стрелять?¶ – Да, – ответил за всех Пашка, – у нас направление от учителя физкультуры из школы есть.

– Направление – это хорошо. А как учеба? Я двоечников не беру в секцию.

– С учебой нормально. Мы хотим научиться стрелять, чтобы, когда понадобится, бить врага точно, без промаха. – Павел подготовил эти слова, чтобы, если возникнут вопросы с приемом, пресечь их.

– Ну-ну, похвальная цель. А вы уже стреляли?

– Стреляли, – неуверенно соврал каждый.¶ – Понятно, – хмыкнул тренер. – Сейчас проверим, есть ли у вас способности к стрельбе.

Он сел за стол, записал в толстый журнал их имена, фамилии, класс, номер школы. Сказал, что вообще-то в секцию записывает ребят после пятого класса. Помолчал, добавил:

– Ну да ладно, об этом после поговорим, а пока посмотрим, на что вы способны.

Объяснил, как надо обращаться с оружием. Велел каждому повторить то, что рассказал. Достал ключ из верхнего ящика стола. Прихрамывая, пошел к большому, величиной со шкаф, железному сейфу, открыл. В нем в специальных отсеках стояли винтовки. Одной рукой достал три мелкашки, второй – коробочку с патронами.

Объяснил еще раз, как пользоваться оружием. Какие команды выполнять, как заряжать и разряжать, как прицеливаться и как стрелять. Потом приказал лечь на матрасы. Возле каждого положил винтовку. Приказал взять, прицелиться в свои мишени. Они показались маленькими черными пятнами на белых листах бумаги. Мальчишки по несколько раз щелкнули, и тренер выдал по три патрона.

– Заряжай!

Зарядили. Скомандовал:

– Огонь!¶ Пашка не спешил. Как-никак был в той, другой жизни мастером спорта по пулевой стрельбе из пистолета. Выровнял дыхание, совместил прорезь прицела с мушкой. Когда окончательно успокоился, сделал неполный вдох, замер и плавно нажал на курок. Остальные стреляли как получится.

Когда стрельбу закончили, каждый встал и, как учил тренер, доложил:

– Стрельбу закончил, – и назвал свою фамилию.

Тренер винтовки забрал, поставил у стола и начал рассматривать в подзорную трубу мишени. У Пашкиных одноклассников было «молоко». Они не знали, что это такое, и Пашка шепотом сказал: «Означает – в черный круг не попали. А это плохо».

Пашкину мишень тренер долго разглядывал и, когда отложил трубу, сказал:

– Молодец! Я таких результатов и у восьмиклассников редко вижу. Две десятки и девятка, да и та почти рядом с десяткой. Но для меня важнее, что пули ты положил очень кучно. Близёхонько друг к другу.

Он убрал винтовки в шкаф, уселся за стол и продолжил:

– Вас, ребята, возьму после пятого класса. Ну, если не передумаете, то, может быть, после четвертого. А ты, Павел, приходи завтра после уроков. Еще раз посмотрю, как будешь стрелять. И если результат будет не хуже, то поговорим. А пока свободны.

Пашка еле дождался завтрашнего дня, потом с трудом досидел до конца уроков и прибежал в тир.

В этот раз тренер был не один. Шла тренировка старшеклассников. Он, как взрослому, пожал Пашке руку, посадил за стол рядом с собой и тихо, чтобы не отвлекать других, начал показывать, кто правильно лежит и стреляет, кто нет, какие ошибки допускают, почему и как это влияет на результат. Минут через двадцать тренировка закончилась. Школьники попрощались с Михаилом Михайловичем – так звали тренера – и ушли.