Раздевайтесь, вы приняты
- -
- 100%
- +
Я не уезжаю сразу, хотя до работы ещё прилично, а с моим новым руководителем лучше пока не проверять, насколько гибко он воспринимает понятие начала рабочего дня.
Наблюдаю за тем, как Варя по пешеходу переходит дорогу, заходит через калитку, идёт к крыльцу. Несколько девочек из её класса стоят справа, смеются над чем-то, показывают друг другу телефон. Дочь замедляется возле них, и я с надеждой жду, что она проявит инициативу и подойдёт.
Но она проходит мимо и останавливается у стены школы. Поправляет лямку рюкзака, смотрит на детей, потом достаёт из кармана какую-то резинку и наматывает её на пальцы.
Одна.
Мои же пальцы сильнее сжимают руль.
Ничего страшного не происходит. Никто её не прогоняет. Никто не смеётся и не обзывает. Возможно, через неделю всё действительно изменится, а ещё через месяц я буду только усмехаться, вспоминая собственную тревогу.
Но сейчас Варя стоит одна.
Потому что я забрала её из привычной школы, где она знала всех и где все знали её. Потому что я решила начать новую жизнь и автоматически потащила ребёнка за собой, будто семилетний человек способен поменять всё так же легко, как взрослый.
Хотя я сама, если уж быть честной, тоже справляюсь не блестяще.
Ещё три месяца назад я жила в большом доме, работала на замечательной работе, и могла вообще не задумываться, сколько стоят Варины кроссовки или годовой абонемент на танцы. Сейчас считаю каждую копейку, снимаю квартиру, устраиваюсь личной помощницей к бывшему однокурснику и по утрам контролирую, запустил ли он кофемашину.
История успеха, достойная журнала «Форбс»…
На крыльцо выходит учительница. Дети собираются в кучку. Варя тоже двигается за всеми, и только тогда я наконец завожу машину.
Поступила ли я правильно?
Вопрос давно поселился внутри и особенно любит вылезать в такие минуты.
Но ответа на него у меня всё ещё нет.
На работу приезжаю с опозданием на три минуты. Надеюсь, что Иван в своём репертуаре тоже задержится, но, к моему величайшему разочарованию, когда я поднимаюсь в его офис, он уже стоит возле Оленькиного стола с чашкой кофе в руке.
Увидев меня, он демонстративно смотрит на часы.
— И как это понимать, Красавина? День ещё не начался, а ты уже лажаешь.
Оленька поднимает голову от монитора.
— Иван Андреевич, вы сами две минуты назад явились. Что вы человека пугаете? Если бы она вас не разбудила, вы бы и к обеду не явились.
— А ещё она отказалась малыша смотреть!
— Не все готовы делать такие резкие шаги в отношениях, Иван Андреевич.
Он прищуривается, глядя на меня, запыхавшуюся, снисходительно.
— Ладно, на первый раз прощаю, — втюхивает в мои руки пустую чашку. — Раз уж пришла, сделай мне ещё кофе.
Он уходит к себе с совершенно довольным лицом, а я сажусь за стол и включаю компьютер.
— Не обращай внимания, — шепчет Оля. — Он проверяет, где у тебя какие кнопки.
— Я уже поняла.
— Главное, не показывай самые чувствительные. Он не злой. Просто любит провоцировать.
Но мне уже поздно думать о каких-то там чувствительных кнопках. О существовании многих из них Царенко знает ещё с института.
Следующие несколько часов проходят под эгидой мелкого терроризма. Сначала Иван вызывает меня в кабинет, чтобы попросить найти письмо, которое лежит у него перед носом на столе. Потом отправляет уточнить, свободна ли переговорная, хотя календарь открыт у него на компьютере. После приносит из бухгалтерии какую-то папку и просит отнести обратно в бухгалтерию.
Каждый раз смотрит совершенно серьёзно.
Каждый раз я почти верю, что задание настоящее.
Но это вновь и вновь оказывается лишь глупой проверкой границ. Желанием Царенко утвердиться за мой счёт, и ничего более.
Философски брюзжа себе под нос, разбираюсь с какими-то бумажками, что горой лежат на краю стола. Судя по датам, к ним никто не притрагивался уже несколько месяцев. И я, со своей любовью к упорядоченности, просто не могу удержать себя в руках.
Ухожу себе за кофе, а когда возвращаюсь, Царенко стоит у стола, уперевшись в него бедром. В руках его зажат мой телефон, а на лице цветёт такая хитрая улыбка, что мне становится дурно.
— Тебе тут кто-то настойчивый названивает, — ловко крутит телефон в пальцах.
— Отдай! — Тянусь к нему, но Ваня задирает руку вверх.
— Что за Роман, м? Ухажёр?
— Не твоего ума дело, Царенко! Отдай телефон, ты права не имеешь трогать мои личные вещи!
— Имею, если они мешают рабочему процессу.
— Да? И как же он помешал тебе?
— Во-первых, он жужжит так, что я из своего кабинета слышу. Это отвлекает меня от просмотра фотографий с красивыми гулящими женщинами.
— Идиот… — фыркнув, предпринимаю ещё одну попытку вернуть своё имущество.
— А-а, — Иван перехватывает моё запястье и заводит за спину. Подаётся чуть ближе, оказываясь почти вплотную. Его дыхание опаляет мою кожу, а синие глаза врезаются в мои. — Ты ещё не услышала причину номер два.
Окаменев, перестаю дёргаться.
Иван так близко сейчас, что между нами почти не остаётся воздуха, а моя рука всё ещё зажата за спиной в его ладони. Стоит чуть сильнее вдохнуть, и грудь коснётся его грудной клетки.
Это совершенно лишнее открытие лишает меня части рассудка.
— И какая же причина номер два? — Шепчу на выдохе.
— Мне стало интересно, кто так отчаянно пытается дозвониться моей новой помощнице в рабочее время, — тоже понижает голос Иван. Большим пальцем он проводит по внутренней стороне моего запястья.
От этого короткого, но нежного движения по руке до самого плеча пробегает дрожь.
Царенко замечает, и в уголке его рта тут же появляется довольная усмешка.
— Я очень жадный, Красавина. Не люблю делиться. А в рабочее время ты целиком и полностью моя.
Резко дёргаю руку на себя, и на этот раз он сразу отпускает.
Отступаю на шаг, выхватываю телефон и прижимаю его к груди, пытаясь одновременно вернуть дыхание и сделать вид, что ничего не произошло.
— Ещё раз полезешь в мои вещи, останешься без пальцев.
— Вот теперь узнаю Красавину. А то я уже испугался, что взрослая жизнь тебя совсем испортила, — подмигивает мне и разворачивается к своему кабинету. — Кофейку принеси.
С раздражением смотрю на захлопнувшуюся дверь кабинета.
Удушу гада!
Но воплотить мечту в реальность не успеваю, потому что телефон в моих руках вибрирует от звонка.
На экране высвечивается имя бывшего мужа.
Глава 8
Марья.
Роман уже сидит за столиком у окна, когда я захожу в небольшое кафе через дорогу от офиса.
Место выбрала я сама, исключительно из практических соображений: обеденный перерыв не резиновый, а тратить половину его на дорогу ради бывшего мужа в мои планы совершенно не входит.
Он даже не встаёт, когда я подхожу. Только мельком смотрит на часы, потом на меня, и в этом коротком движении настолько привычно читается оценка, что я сразу напрягаюсь.
— Ты хотел встретиться в пятницу.
— Соскучился. Не смог больше ждать, — с явной иронией.
— У меня десять минут, Ром. Давай сразу к делу, ладно?
— К чему такая спешка?
— Мне потом на работу.
— Так ты нашла работу? — Снисходительно улыбается. — И где же трудится моя дорогая супруга?
— Бывшая супруга. И тебя больше не касается, где я работаю.
— М-да. Марь, тебе самой не смешно? — Именно так он всегда реагирует на мои попытки поставить границу: не злится открыто, а всем видом показывает, насколько нелепо выглядит моё сопротивление. — Господи, да кому нужны твои тайны? Можешь хоть общественные туалеты драить, если тебе так хочется доказать свою самостоятельность.
Пальцы сами сжимаются вокруг чашки, но лицо остаётся непроницаемой маской равнодушия.
Роман — типичный представить вида энергетических вампиров. Лучшая подпитка для него — реакция.
Но я больше не собираюсь кормить собой этого кровопийцу.
— Так мы встретились, чтобы обсудить мою карьеру?
— Нет, — сжимает он губы в тонкую линию. — Я хочу обсудить нашу дочь.
— А что не так с Варей?
— А ты не знаешь?
— Роман, не начинай. Если что-то случилось, говори прямо.
— Ничего не случилось. Пока. — Он делает небольшой глоток кофе и внимательно смотрит мне в глаза. — Я вчера с ней разговаривал по телефону.
— И?
— Она несчастна, Марья.
Сердце неприятно ёкает и проваливается в желудок, но я заставляю себя не отводить взгляд.
— Что именно она тебе сказала?
— Что ненавидит новую школу.
— Она сказала слово «ненавидит»?
Роман раздражённо передёргивает плечами.
— Какая разница, каким словом это называет семилетний ребёнок? Она рассказала, что у неё нет друзей, что никто с ней не разговаривает, что она хочет обратно в лицей.
— Варя адаптируется. Она пришла в класс под конец учебного года. Естественно, ей и другим детям нужно время.
— Естественно, — легко соглашается Рома. — Но если бы её мать была чуточку мудрей, ей вообще не пришлось бы адаптироваться.
Молчу.
Роман как всегда безошибочно определяет брешь в моей броне.
— У неё была хорошая школа. Были друзья, учителя, к которым она привыкла, сильная программа, кружки. Всё было. Пока ты не решила доказать всему миру, что можешь обойтись без меня.
— Я ничего никому не доказываю.
— Правда? — Чуть наклоняет голову, рассматривая меня с почти искренним интересом. — Тогда объясни, зачем ты выдернула Варю из привычной среды. Только не мне, себе объясни. Чем ей мешал лицей?
— Тем, что я больше не могу его оплачивать.
— А кто сказал, что ты должна была?
— Ты! — Мгновенно вспыхиваю от злости. — Когда заявил, что помимо алиментов больше ничего платить не намерен.
— Не переворачивай. Я лишь сказал, что не собираюсь финансировать твои попытки изображать независимую женщину. Это немного другое.
Даже слов для ответа не нахожу.
Он действительно не видит разницы?
Или видит, просто настолько привык перекраивать реальность под себя, что давно перестал замечать собственные манипуляции?
— А Варя здесь при чём?
— Вот именно, Марья. — Роман подаётся вперёд, и в голосе впервые появляется нажим. — Я ровно об этом тебя и спрашиваю. Варя здесь при чём? Почему она должна жить в съёмной квартире, ходить в районную школу и терять друзей только потому, что её мать решила поиграть в самостоятельность?
— Мы не плохо живём, — ненавижу то, что мой голос звучит уже не так уверенно. — У Вари есть всё необходимое.
— Необходимое, значит. Это ты про кровать, еду и обувь? Поздравляю, минимальные требования органов опеки соблюдены.
— Не нужно специально заставлять меня чувствовать себя плохой матерью.
Взгляд Романа смягчается.
— Я не пытаюсь тебя заставить чувствовать что-либо. Если тебе от моих слов неприятно, может быть, дело вовсе не в словах?
Тоже делаю глоток кофе, только чтобы выиграть несколько секунд. Горечь оседает на языке.
— Чего ты хочешь, Ром?
— Чтобы Варе было хорошо.
— Конкретнее.
— Возвращайтесь домой.
Так и знала, что мы снова вернёмся к этому разговору. Вот только я за собой все мосты сожгла, все пути к возвращению разрушила.
— Нет.
Роман вздыхает, словно разговаривает с особенно упрямым ребёнком. Накрывает мою ладонь своей.
— У меня дом, к которому Варя привыкла. Её комната, нормальная школа, водитель, няня, всё, что у неё было раньше. Я могу сейчас же договориться с лицеем, и её возьмут обратно без вопросов. Ещё и красную дорожку к её возвращению раскатают.
Выдергиваю свою руку из холодной хватки.
— При условии, что мы переедем к тебе?
— Разумеется.
— То есть платить за её школу, пока она живёт со мной, ты не будешь.
— Не буду. Потому что я не собираюсь делать твоё решение уйти от меня комфортным. Знаешь, как говорят? Назвался груздём — полезай в кузов.
И козе понятно, что всё это делается не ради Вари. Это очередной шантаж, чтобы вернуть себе контроль.
Я знаю, что Рома может претворяться. Он может претворяться очень хорошо. Но как только ловушка захлопнется, он снова превратится в абьюзера и холодного нарцисса.
— Спасибо за честность.
— Марья, прошу, не устраивай драму. Ты сама выбрала эту жизнь.
— Я выбрала уйти от тебя.
— А теперь почему-то удивляешься последствиям.
Он откидывается на спинку кресла, полностью уверенный в собственной логике. А я смотрю на человека, с которым прожила столько лет, и всё никак не могу понять, как раньше умудрялась принимать это за заботу.
Потому что звучало иначе.
«Я лучше знаю».
«Давай я решу».
«Тебе не нужно об этом думать».
«Зачем тебе работать, если я могу обеспечить семью?»
По одному предложению, по маленькой уступке, год за годом. Пока в один момент от твоей собственной жизни остаётся только аккуратно выделенное место внутри чужой.
— Мы с Варей никуда не переедем.
— Это решение хорошей матери или обиженной женщины, которая боится проиграть мужчине?
Отодвигаю чашку и встаю.
— Хватит с меня.
— Я серьёзно. Посмотри на нашу дочь, — добавляет он металла в голос, почувствовав, что разговор ускользает. — Она несчастна. У неё нет друзей в школе. Вчера она плакала, когда мне рассказывала.
За грудиной рвётся и исходит кровью материнское сердце.
— Плакала?
— Да.
Почему мне не сказала?
Вопрос возникает мгновенно и приносит за собой другой, ещё хуже.
Почему не сказала мне, но сказала ему?
— Она не хотела тебя расстраивать, — продолжает Роман, будто читает мысли. — Сказала, что ты и так много нервничаешь, и сильно устаёшь. Видишь? Даже ребёнок старается тебя беречь. Если ты вернёшься ко мне, я избавлю тебя от всех проблем.
Поднимаю на него глаза.
Ненавижу его сейчас по-настоящему.
— От тех проблем, которые сам создал? Если бы не твои «благие намерения», меня бы не турнули с хорошей работы. Перед моим носом не закрылись бы все двери возможностей. Но ты вмешался. Вмешался в надежде, что я отчаюсь и приползу обратно на коленях. А когда понял, что это не сработает, решил зайти через Варю.
— Это ты держишься за неё, потому что без Вари вся твоя героическая история с уходом окончательно теряет смысл!
— Всё. Разговор окончен, — подхватываю свою сумочку. — Мы с Варей как-нибудь без твоих подачек справимся.
— Конечно. Но помни, что дверь моего дома всегда открыта на случай, если ты наконец одумаешься, встанешь на колени и станешь молить меня о прощении.
— Пошёл ты, Ром.
— Вот и поговорили.
Разворачиваюсь и ухожу.
До офиса идти пять минут, но к дверям бизнес-центра я прихожу с ощущением, что тащилась ползком через полгорода.
В голове гулким эхом повторяется одно и то же.
Она плакала.
Она хочет обратно.
Когда двери лифта открываются на нужном мне этаже, у меня возникает совершенно детское и инфантильное желание развернуться, уехать домой и спрятаться под одеялом. Вместо этого расправляю плечи и иду к своему столу.
— Красавина! — Поджидает меня на рабочем месте до омерзения довольный Царенко. — А ты чего такая?
— Какая?
— Вот такая.
Исчерпывающее описание.
Обычно я бы огрызнулась. Возможно, напомнила, что человек, неспособный подобрать нормальное прилагательное, не имеет права руководить компанией.
Сейчас же сил на словесные дуэли нет.
— Всё со мной нормально, Иван.
— Не-а, не нормально, — прищуривается.
— Тебе виднее.
Сажусь и включаю ноутбук.
Царенко молча вытаскивает из-за спины что-то и кладёт рядом с моей клавиатурой.
Крафтовая коробочка с кусочком наполеона.
— Что это?
— Подкуп.
— Зачем?
— Хочу, чтобы ты опять смотрела на меня как на насекомое и фыркала. Мне некомфортно, когда ты такая спокойная.
И несмотря на свою грусть, уголок моих губ против воли растягивается в намёке на улыбку.
— Вот. Уже лучше. Можно закрепить результат: я скажу тебе что-нибудь мерзкое, а ты на меня наорёшь.
— Не надо, Вань.
Он наклоняется, опираясь ладонью о стол.
— Это тот Роман, да?
— Не твоё дело.
— Тот, который названивал?
— Иван, пожалуйста.
Он вздыхает, опустив взгляд на собственные пальцы. Двигает тортик поближе.
— Ладно, Красавина. Съешь сладкого и поймай дзен.
Уходит в кабинет.
Я смотрю ему вслед дольше, чем нужно. Потом всё же открываю почту и заставляю себя работать.
Получается плохо.
Цифры расплываются, одну и ту же строку приходится перечитывать трижды.
А когда мне наконец удаётся немного отстраниться от недавнего разговора с бывшим мужем, мой телефон звонит. На экране высвечивается имя классной руководительницы Вари, и я вся превращаюсь в комок нервов.
— Да?
— Марья Павловна, добрый день. Это Елена Викторовна вас беспокоит. Вам нужно приехать сегодня после уроков.
— Что случилось? С Варей всё в порядке?
— Физически да. Не пугайтесь. Но возникла неприятная ситуация, и я считаю, что нам лучше обсудить её лично.
Сердце уже долбит истошно где-то в горле.
— Какая ситуация?
— Марья Павловна, мы всё обсудим в школе. Буду вас ждать.
Сбрасываю звонок и напряжённо растираю глаза.
Господи, помоги…
Глава 9
Марья.
Всю дорогу до школы я уверяю себя, что Варя цела, никто не пострадал и ничего страшного не произошло, но человеческий мозг устроен отвратительно, и если тебе говорят «не пугайтесь», он немедленно достаёт из кладовки все возможные варианты катастрофы.
Поэтому в кабинет классного руководителя Вари я влетаю с истошно долбящим в горле сердцем.
Дочь сидит за первой партой и, увидев меня, тут же опускает глаза. Рядом с ней устроилась ещё одна девочка примерно того же возраста, в школьной форме, с чуть растрёпанным высоким хвостом и таким вызывающе спокойным выражением лица, словно вызвали сюда всех исключительно по недоразумению.
— Мам, — Варя поднимается, и я оказываюсь рядом. Быстро оглядываю её с головы до ног, проверяя лицо, руки, колени. Понятия не имею, что именно ищу.
— Ты цела? Нигде не болит? — Спрашиваю и только после её отрицательного жеста позволяю себе немного выдохнуть. — Что случилось?
— Марья Павловна, давайте дождёмся второго родителя и спокойно всё обсудим, — вмешивается классная руководительница. Наталья Сергеевна указывает на свободный стул рядом с Варей. — Родители Сони уже уведомлены и должны подъехать с минуты на минуту.
Перевожу взгляд на вторую девочку.
Та тоже смотрит на меня. Не испуганно и даже не виновато, а с нескрываемым любопытством, чуть прищурив синие глаза. В уголках губ прячется что-то лукавое, и чем дольше я её рассматриваю, тем сильнее меня царапает совершенно нелепое чувство, что это лицо я уже где-то видела.
— Это ты Соня?
Она кивает.
— Софья.
Интонация такая, что невольно хочется уточнить, не требуется ли обращаться ещё и по отчеству.
— У вас с Варей что-то случилось?
— Марья Павловна, — снова осторожно начинает Наталья Сергеевна, — именно поэтому я попросила вас приехать. Соня учится в третьем классе. Между девочками произошёл конфликт, и я бы очень не хотела сейчас разбирать его по частям до приезда второго родителя.
— Я не била, — вдруг сообщает Соня. Потом слегка морщит нос. — Это случайно вышло.
Варя рядом ёрзает на стуле и теребит край рукава блузки. Я замечаю тонкую красную полоску возле её запястья и беру дочь за руку.
— Это откуда?
— Мам, да там ничего.
— Варя, она тебя ударила?
Варя молчит.
Этого оказывается достаточно.
Медленно выпрямляюсь и смотрю на Соню.
Девочка встречает взгляд без страха, и теперь сходство с кем-то становится почти мучительным: этот прищур, это нахальное спокойствие, даже то, как она чуть поджимает губы, словно уже придумала ответ и ждёт подходящего момента.
Господи, кого же она мне напоминает?
— Я не специально!
— Где родители этой девочки? Я должна знать, что произошло!
Дверь кабинета распахивается так резко, что мы все одновременно оборачиваемся.
— Я приехал! Что случилось? Сонька, ты чего опять учудила?
Несколько секунд заторможенно рассматриваю мужчину, ворвавшегося в кабинет. И не могу поверить в то, что вижу.
Нет-нет-нет.
Только не это.
На пороге стоит Царенко. Без пиджака, который был на нём в офисе, с ключами от машины в руке и чуть сбившимся дыханием, словно действительно торопился. Сначала он смотрит на учительницу, потом на детей, затем замечает меня и останавливается.
— Красавина?
— Царенко?
— Ты меня преследуешь, да?
Соня переводит взгляд с него на меня и заметно оживляется.
И вот теперь всё встаёт на свои места.
Глаза, улыбка, нахальное выражение лица.
Да она же маленький Царенко! Только с хвостиком.
— Пап, — Соня поднимается со стула. — Я могу всё объяснить.
Иван закрывает глаза на секунду.
— Сонь, ты снова с кем-то подралась?
— Нет!
— То есть меня вызвали с работы, потому что ты не дралась?
— Давайте всё-таки сядем, — Наталья Сергеевна решительно берёт инициативу в свои руки. — Именно потому я и попросила обоих родителей приехать. Между Софьей и Варварой сегодня произошёл конфликт на большой перемене.
Мы садимся напротив стола. Иван оказывается рядом со мной, Соня пересаживается ближе к нему, а Варя прижимается плечом ко мне.
— Девочки поссорились возле раздевалки. По словам детей, сначала был словесный конфликт, потом Соня толкнула Варю. Варя ударилась о шкаф и поцарапала руку.
— Твоя дочь толкнула мою? — Вспыхиваю мгновенно.
— Мам, — тихо тянет Варя, но остановиться уже сложно.
— Она и так пришла в новый класс. Ей сложно, она никого не знает, а теперь выясняется, что её ещё и бьют?
Иван хмурится.
— Красавина, подожди. Не беги ты вперёд паровоза.
— Чего ждать? Пока твоя дочь снова не нападёт?
— Давай сначала разберёмся.
— Разберёмся в чём? Учитель только что сказала, что твоя дочь толкнула мою.
— Вы вообще не знаете, как всё было! — Вмешивается Соня.
— Соня, спокойно.
— Но пап!
— Я сказал, спокойно.
Соня поджимает губы, складывает руки на груди и откидывается на спинку стула. Обиженная копия отца получается настолько точной, что при других обстоятельствах я бы, наверное, рассмеялась.
Увы, сейчас не до смеха.
— Иван Андреевич, — Наталья Сергеевна поворачивается к нему, — я уже не первый раз говорю о том, что Софья решает конфликты слишком… активно.
— Я знаю.
— Знаешь? — Вздёргиваю брови. — То есть для неё это нормально?
Царенко чуть откидывается назад, сжимает челюсть и несколько секунд смотрит на меня молча.
— Марья, не надо сейчас делать выводы о том, как я воспитываю дочь.
— А мне не нужны выводы. Я вижу результат.
— Мам, пожалуйста, — Варя тянет меня за рукав.
Только теперь замечаю, насколько ей неловко. Щёки красные, глаза бегают между мной, Соней и учительницей.
Поджимаю губы.
Наталья Сергеевна пользуется паузой.
— Я именно поэтому хотела, чтобы мы поговорили спокойно. Подобных конфликтов можно избежать, если родители будут больше времени уделять воспитанию детей и разговорам с ними. Могу порекомендовать вам педагогическую литературу.
Внутри поднимается новая волна раздражения.
Прекрасно.
Я сорвалась с работы, примчалась через полгорода, а мне предлагают почитать книжку о воспитании. Хотя это вовсе не моя дочь затеяла драку.
— Наталья Сергеевна, при всём уважении, но я привожу ребёнка в школу и хочу хотя бы надеяться, что здесь она будет в безопасности. Варя учится у вас совсем недавно, ей и без того непросто влиться в новый коллектив. Я не думаю, что педагогическая литература поможет, если её на переменах толкают другие дети.
— Мам, там не так всё было, — Варя снова дёргает меня за рукав и наконец решается поднять глаза. — Я сначала с Катей и Лерой поругалась.
— Из-за чего?
Дочь мнётся, пальцами комкает край юбки и явно не хочет отвечать. Соня открывает рот, но Иван кладёт ладонь ей на плечо, не позволяя вмешаться.
–— Пусть Варя сама расскажет.
Варя тяжело вздыхает.
— Они просто начали говорить всякое.
— Какое всякое?
— Ну… про меня. Что я новенькая, что всё равно тут долго не проучусь. Катя ещё сказала, что я выпендриваюсь.
— Почему?
— Не знаю.
Знает. Вижу по тому, как сразу отводит глаза, но вытаскивать из неё подробности при всех не собираюсь.
— И дальше что произошло?
— Мы поругались. Потом Соня подошла, все толкались, и я ударилась.
Очень информативно.
Перевожу взгляд на Соню. Та сидит, насупившись, но виноватой не выглядит ни капли. Скорее смертельно оскорблённой тем, что ей до сих пор не дали высказаться.