Марта

9

Paroles, paroles, paroles

А на следующий день ей с утра пораньше позвонил Борко. «Вот ему не спится», – подумала Марта, когда взяла трубку.

– Привет. Что-то случилось? Ты видел, который час? – спросила она и удивилась самой себе: «Как странно – если бы он мне позвонил пару дней назад, я бы очень обрадовалась. Даже если бы он мне в час ночи позвонил, а теперь… И почему эти мальчики вечно все делают так не вовремя?!»

– Привет, Марта! – прокричал Борко. – Ты не поверишь, что я узнал. Лучше сядь, потому что ты просто упадешь от того, что сейчас услышишь?

– Дай-ка я угадаю. Опять чего-нибудь нарисовал?

– Да нет, не в этом дело…

– Забыл, что нам задали?

– Марта, да послушай ты! Я узнал, где живет твой папа!

– …Что? Серьезно?

– Еще как серьезно! Я же тебе говорил, что у меня бабушка из Швейцарии вернулась? Так вот, она вчера весь день ходила по квартире и все повторяла: «Мартин Горски… Хм. Мартин Горски…» Мама с папой чуть с ума не сошли, а когда бабушка стала петь: «Мартин Горски… Хм. Мартин Горски…» Они…

– Ближе к делу! Откуда у нее адрес моего папы?

– Когда бабушке надоело петь, она позвонила в свой санаторий и спросила: «Извините, пожалуйста, у вас, случайно, не останавливался…» А ей ответили: «Извините, пожалуйста, мы не имеем права…» Но бабушка и не думала сдаваться, она вдруг как закричит на швейцарском…

– На швейцарском?

– Вот именно! Как закричит: «Не кладите трубку! Не кладите трубку!» Ее, конечно, спрашивают, с какой это радости они не должны класть трубку. И тут моя бабушка переходит в наступление – берет шупелку8 и начинает играть «Пайдушко»! Только и слышно, как они там в Швейцарии цок-цок, бум-бум делают!

– Сейчас ты у меня станцуешь «Борко, чао, Борко, чао»! Как было на самом деле?

– Так все и было, честное слово! Бабушка там всех утанцевала – в конце концов сам директор санатория подходит к телефону и говорит: «Уважаемая, ради бога скажите, кого вы ищете, мы больше не можем танцевать. Мы тут все уже с ног валимся». А бабушка и спрашивает: «Не останавливался ли у вас когда-нибудь господин Мартин Горски?»

– Ну? И что дальше-то?

– А дальше на другом конце провода все начинают смеяться!

– Как это «смеяться»? Что значит «смеяться»?

– А то, что он у них никогда не останавливался! Ему это не нужно. Он живет в Цюрихе неподалеку. Но в санатории его все знают, потому что он построил этот санаторий! Время от времени у них чего-нибудь отваливается: балкон там или карниз. Ну, в общем, мелочь всякая. Директор санатория идет разбираться к Мартину Горски, то есть к твоему папе.

– Ну? А мой папа что?

– А что он? Он ничего. Директор санатория ему говорит: «Вы хоть понимаете, чем это пахнет? Это пахнет судом!» А твой папа лежит себе в кровати, пьет кофе и улыбается. В общем, македонская народная культура, что тут еще сказать! Директор ругается, а твой папа его просит: «Не ругайтесь, пожалуйста, я сейчас приду и все исправлю».

– Да уж…

– Его чуть ли не весь Цюрих знает! Он там почти все построил.

– Бедный Цюрих… Хватит уже тянуть кота за хвост! Ты мне адрес скажешь или нет?

– Нордхаймштрассе, 28.

– Ты хорошо запомнил?

– Да… Кажется, да… Если бы ты только видела, чего мне стоило узнать этот адрес от бабушки…

– Да уж, представляю.

– Я ей три раза спел «Йовано, Йованке» и еще два раза «Калеш бре Ангя»…

– М-м-м. А ты, случайно, не хочешь спросить, как у меня дела?

– Хочу, конечно. Как у тебя дела?

– Пока ты там с бабушкой пел и танцевал…

– Но, Марта, я же узнал адрес!

– Спасибо. Разве я не сказала «спасибо»?

– Да вроде нет…

– Пока ты там пел и танцевал, я гуляла по парку, и мне было очень грустно, а потом на меня еще и напали какие-то три идиота!

– Что?.. Напали? Ты в порядке, Марта?

– Да-да, я в полном порядке.

– Марта… что произошло?

– А тебе-то какое дело? Где ты был вчера, когда ты был мне так нужен?!

– Но откуда же я знал?

– Витан, в отличие от тебя, сразу почувствовал, что я попала в беду!

– Витан? Почувствовал?

– Витан меня спас, понятно?! А теперь извини, пожалуйста, мне пора идти.

Борко хотел еще что-то сказать, но Марта положила трубку. «А что? – подумала она. – Пусть не воображает себе слишком много. Главное – это ведь поступки, верно? А какие у него поступки? Одни слова. То есть он, конечно, молодец… Он ведь это все ради меня затеял. Только все это как-то подозрительно… Может, он все выдумал? На самом деле он слетал в Швейцарию и обошел каждый дом в поисках моего папы! Но нет… это уже было бы слишком. Да и вообще сначала надо будет проверить этот его адрес. Да. Сегодня же вечером напишу письмо. Но это все вечером, а сейчас надо идти… Он уже наверняка меня ждет».

– Ты куда, Марта? – спросила мама, увидев, как ее дочь что-то ищет в шкафу, подходит к зеркалу, поправляет волосы…

– Да так… просто… – ответила Марта.

– Ты вчера поздно вернулась. С кем-то гуляла, да?

– Да. Гуляла.

– А с кем, если не секрет?

– Секрет.

– А сейчас ты куда идешь?

– Куда надо!

– Марта… ты на меня обиделась?

– Нет.

– Тогда в чем дело?

– Ни в чем. У нас сегодня субботник.

– Так вот зачем ты взяла мою помаду… Для субботника.

– Да, мама. Вот такие теперь субботники!

– Подожди, Марта. Так не пойдет. Вчера что-то произошло. Я хочу знать что.

– А почему это я должна тебе все рассказывать? Ты всю мою жизнь молчала! Ты никогда бы не рассказала мне о папе, если бы я тебя не попросила! А сколько я тебя просила? Чуть ли не каждый день.

– Но теперь я тебя прошу, Марта, пожалуйста… Что случилось? Куда ты идешь?

– Через пару лет расскажу! Если захочу, конечно. А теперь счастливо оставаться… и да, спасибо за помаду!

Марта хлопнула дверью (она где-то читала, что именно так делают в таких ситуациях). Бисера не стала ее догонять или кричать вслед проклятья, хотя она тоже много всего прочитала за свою жизнь.

«Ничего, ничего, – подумала она, – это у нее пройдет… Это ведь пройдет, правда?»

10

В ожидании Марты

Борко все никак не мог прийти в себя после того разговора. Наверное, теперь пришла его очередь думать, и он думал: «Что же это получается? Еще вчера все было более-менее, а теперь она не хочет со мной разговаривать! Нет, я совсем не понимаю этих девочек. Зато я теперь понимаю художников, которые сходят с ума. Вот как это происходит: у них появляется муза, а потом у музы появляется… Витязь».

– Эх, внучок, внучок, – вздыхала бабушка, – ты какой-то смурной в последнее время.

– Искусство требует жертв, бабушка.

– Рассказывай мне, рассказывай! Надо тебя отправить в деревню, там бы всю твою тоску как рукой сняло. Ты бы только один раз впрягся вместо вола…

– Все, все, бабушка… Я твою молодость наизусть помню.

Борко чувствовал, что волами тут делу не поможешь. Здесь нужно было какое-нибудь средство посильнее, и его папа тоже это чувствовал.

– Что такое, сынок? – спросил он.

– Да так… ничего особенного…

– Вижу я – ничего особенного. Влюбился, наверное!

– Пап…

– Вижу, вижу, что влюбился. Надо тебя на бокс записать!

– На какой еще бокс, пап? Я художник, ты разве забыл?

– Чем раньше ты выбросишь из головы это свое художничество – тем лучше. От него все твои влюбленности и происходят! Ты же не хочешь быть нытиком?

– Я…

– Не хочешь, конечно! Ты же мой сын. Женщин, сынок, надо завоевывать, а не сохнуть по ним, как ботва зеленая! Вот тебя один раз шандарахнут как следует…

– Все, папа, все! Я понял.

– Вот меня один раз шандарахнули как следует…

– И ты женился на мне, – сказала Боркина мама, – давай-ка мне телефон этой твоей девочки. Я с ней поговорю.

– Мам, не надо! Пожалуйста. Ничего не надо.

И только его младший брат Милче предложил что-то дельное:

– Мам, пап, а можно, когда он умрет от любви, я его джинсы себе заберу?..

Вот почему Борко с нетерпением ждал понедельника. Ему казалось, что им с Мартой просто нужно поговорить, и тогда все будет по-прежнему. Он за нее волновался и несколько раз звонил на выходных, но каждый раз вместо нее отвечала Бисера:

– Нет, нет, Марты еще нет дома.

– Она не сказала, когда вернется?

– Нет, не сказала. Я думала, вы вместе гуляете…

– Не переживайте, – повторял он, хотя сам очень переживал, – она, наверное… с Эммой гуляет. Они ведь лучшие подруги.

– Да, наверное… Борко, ты, случайно, не знаешь, что происходит?

Конечно, он знал и хотел было рассказать Бисере о том, что ему известно, но так и не решился: «Это было бы не по-товарищески. Марта сама должна все рассказать маме. Да и вообще, что, если она все выдумала, чтобы меня подразнить?»

– Не знаю, тетя Бисера, я, наверное, попозже перезвоню. Простите за беспокойство.

И его простили, но легче ему от этого не стало, потому что ни в субботу, ни в воскресенье Марта так и не взяла трубку. Оставалось только надеяться на понедельник… Ставки были сделаны, и ставки были очень высоки. И вот Борко снова проснулся с утра пораньше и чуть ли ни на рассвете вышел из дома, чтобы точно не проворонить Марту.

Помню, и я когда-то ходил в школу вместе с моей одноклассницей. Ах, золотое время! Я вставал с первыми петухами, бежал к ее дому и ждал на лавочке, когда она проснется. Наверное, ее родители считали меня чудиком – им совсем не нравилось, что я провожаю их дочь в школу. Чего они только ни делали: то пытались подкупить меня конфетами, то взывали к моей совести, но все это было бесполезно… В конце концов они стали отправлять ее в школу на параплане. Помню, как я поднимал глаза к небу и видел, как там высоко-высоко надо мной летит Бильяна… Да, золотое это было время.

Итак, Борко дошел до липовой аллеи и хотел было немного повздыхать и пожалеть себя, но не тут-то было, потому что он встретил… Как думаете, кого он встретил? Нет, нет, не своего клона и даже не дьявола во плоти.

– Хо-хо-хо, – крикнул ему дедушка Илия, – глядите-ка, кто идет! Вот он, молодой строитель!

– Какой же я строитель? – удивился Борко.

– Ты строитель коммунизма! – объяснил дедушка Илия. – Вот держи, я принес тебе подарок – коммунистическую стамеску.

– Спасибо, дедушка Илия, но…

– Нужно спешить, Борко! Марсиане могут напасть в любой момент! Но когда мы построим коммунизм, они испугаются и улетят подобру-поздорову! А если кто из них и отважится подлететь поближе, то они от нашего коммунизма будут как горох отскакивать. Тюк-тюк, и нет никаких марсиан! Здорово я это придумал?

– Здорово, дедушка Илия, очень здорово…

– Это все началось много лет назад, Борко, когда мы с маршалом Тито сидели в окопе, – сказал старик, – кругом пули свистят, взрываются бомбы. Бум! Бах! Пулеметы строчат: тра-та-та-та-та-та. А мы смотрим друг на друга и клянемся: во что бы то ни стало… Борко, а ты чего такой мрачный?

– Да вот, Марта…

– Она тоже хочет строить коммунизм? Отлично! У меня есть еще одна стамеска.

– Она не отвечает на мои звонки, дедушка Илия…

– Ага… это уже серьезно. Коммунизм может и подождать. Рассказывай, Борко, что стряслось?

– Последний раз, когда мы с ней разговаривали, Марта сказала, что на нее напали…

– Как? Уже? Марсиане? – испугался дедушка Илия. – Сколько их было?

– Кажется, трое…

– Вот как… А когда, ты говоришь, это было?

– В эту пятницу.

– Очень странно, – пробормотал дедушка Илия, – в эту пятницу вечером один мой друг по прозвищу Капитан Марксвел…

– Капитан Марксвел? – переспросил Борко.

– Да… Да… – сказал дедушка, – он из Гевгелии родом. Они там все немножко странные. Так вот, он мне рассказал, что когда вышел на прогулку, чтобы немного поучить молодежь уму-разуму, то встретил четырех мотоциклистов. Он не разглядел их как следует, но очень возможно, что это были марсианские мотоциклисты. Они громко смеялись и, кажется, говорили о нашей Марте. Мой друг подошел поближе… Он не хотел подслушивать, нет! Он лишь хотел вкратце им изложить теорию коммунизма, но стоило ему начать – их как ветром сдуло.

– Дедушка Илия, а ваш друг, случайно, не узнал кого-нибудь из этих… марсиан?

– Хмм, погоди-ка, по-моему, один у них был за главного. Все его называли… Погоди, погоди, как же они его называли… Пират? Барон?

– Витязь? – подсказал Борко.

– Нет, нет… Купец? Кузнец?

– А может, Витязь?

– Или Кардинал? Мушкетер?

– А может, все-таки Витязь? – чуть не крикнул Борко.

– А? Что? – словно бы очнулся дедушка Илия. – Витязь? Точно, это был Витязь. Он их за что-то благодарил и все повторял, что представление удалось на славу.

– Ничего не понимаю, какое еще представление? Витязь же спас Марту от хулиганов! Она мне сама так сказала…

– А от самого себя он ее не забыл спасти? Знаю я таких донкихотов, летают тут время от времени. По секрету скажу тебе, Борко… По-моему, вторжение уже началось! Теперь мне все ясно….

– Что ясно, дедушка Илия?

– Марту хотят заманить в ловушку! Вот что!

– Вы в этом уверены?

– Абсолютно уверен.

– Да… Все это очень подозрительно. Надо ее предупредить, пока не стало слишком поздно. Она скоро должна пройти по этой аллее. Я хотел ее подождать.

– И правильно, – сказал дедушка Илия, – подождем.

11

Рыцарь на черном коне

Только вот ждали они зря. Тем утром, когда Марта вышла из дома, ее встретил Витан на своем Росинанте9. Конечно, соседские бабушки не могли не пошептаться между собой по этому поводу:

– В мое время, – сказала одна, – молодые люди пели серенады. А теперь что? Дрын-дын-дын – вот и вся музыка.

– А в мое время настоящие рыцари спасали принцесс от драконов, – сказала другая.

– Э-эх, – вздохнула третья, – а теперь принцессы сами идут к драконам в лапы.

Они могли шептаться сколько угодно, Марте и Витану было все равно. Целые выходные они вместе катались по городу, ели мороженое и возвращались домой под вечер. Марта была так счастлива, что едва не забыла написать письмо в Швейцарию.

«Дорогой папа…» – начала она, а потом задумалась немного и на одном дыхании написала страниц 15–20, а может быть, и целую книгу написала. Кто же ее знает? Я ведь чужие письма отродясь не читал, но почему-то мне кажется, что там, в этом письме, было все на свете: и македонское небо, такое же большое, как и любое другое небо и все-таки немножко больше, и македонское солнце – ласковое и доброе, обиженное и злое! Пусть почитает у себя в Швейцарии! Пусть обожжется – ему это будет полезно!

Не так-то просто все это спрятать в конверт. Закрываешь его, закрываешь, а небо, солнце, душа – ничего в нем не помещается и торчит во все стороны. И что ни буква в этом письме, то озеро или речка, лесной пожар, гром и молния! Вот какое это было письмо. Впрочем, я не читал, не знаю… Просто у Марты всегда был хороший слог, и сочинения у нее получались лучше всех в классе. Вот я и решил… Ну да кому какое дело, что я там решил.

«…Ты дурак», – вот как закончила Марта свое письмо, запечатала его в конверт, а потом пошла на почту, купила марку (и даже не одну, а сразу десять штук – с битольскими пейзажами, само собой), проверида, все ли в порядке, и бросила письмо в почтовый ящик. Дело было сделано, и теперь она могла с чистой совестью думать о Витане. Думать, думать и думать… И больше ни о чем не думать.

Он открылся для нее с какой-то совершенно новой стороны. Марта и не подозревала, что он такой интересный, такой загадочный. Раньше она считала, что он ничего не видит дальше своего носа и мотоцикла, а он оказался прямо-таки философом, кинокритиком, искусствоведом… Конечно, Витан порой увлекался и часами болтал о колодках и дисках, посвящая целые поэмы воздушным фильтрам и топливным бакам. Но Марте все это даже нравилось. Ей нравилось, когда они летели на большой скорости, и ветер свистел у них в ушах. Все вдруг становилось не важно: и школа, и уроки – все это оставалось где-то далеко позади.

Прохожие ругались и ворчали им вслед, но они ведь даже не слышали их ворчания, они были свободны, как птицы, и никто не смел им указывать, что и как они должны делать. Ребята летели все быстрее и быстрее, и само время едва поспевало за ними. С каждым днем Марте все больше казалось, что до встречи с Витаном она как будто спала, а теперь проснулась и больше не хочет засыпать.

Витан тоже был счастлив – все складывалось именно так, как он и хотел. Кто бы мог подумать, что это будет так просто? Стоило только «спасти» Марту от хулиганов, и она уже была готова отправиться с ним хоть на край света. Конечно, в ней нужно было всячески поддерживать это чувство, иначе она могла бы что-то заподозрить. С ней нужно было о чем-нибудь разговаривать, поэтому Витан каждый день, прежде чем выйти из дома, листал детскую энциклопедию, которую ему давным-давно читал на ночь папа.

– А сейчас мы проезжаем липы, – говорил он тоном экскурсовода, – по латыни Tilia. А сейчас посмотри направо – видишь? Там какой-то мальчик. Изображения мальчиков можно найти, например, в этрусских гробницах…

Даже когда Витан нес какую-то ерунду, ей казалось, что он произносит свою нобелевскую речь. «И кого я раньше слушала? – думала она. – Маму? Учителей, которые ничего не знают и знать не хотят, кроме своего предмета? А с Витаном так спокойно… У меня такое чувство, как будто он меня обнимает, даже когда он меня не обнимает. Если бы я могла всю жизнь с ним куда-нибудь ехать, это было бы просто замечательно. Никогда не останавливаться, не ходить в школу и только слушать, как он говорит…»

А Витан и в самом деле неплохо говорил, язык у него был подвешен что надо. Особенно когда речь заходила о кино – тут ему не было равных. Он знал, где и когда родился Хичкок и кто принимал роды. Да чего уж там, он знал, как звали братьев Люмьер. Витан не хотел рассказывать Марте слишком много, не хотел откровенничать, но так уж получилось… Он и сам не заметил, как принялся одну за другой выкладывать все свои карты на стол.

«Это надо прекратить, – думал Витан, – она не должна знать обо мне слишком много. Что у меня, друзей нет, что ли? Есть, конечно. Если мне хочется поболтать, надо пойти к кому-нибудь другому, а с Мартой нужно всегда быть начеку, нельзя распускать нюни».

Но как он ни убеждал себя в том, что должен до конца играть честного и благородного бунтаря, он все чаще и чаще забывал прописанный в его сценарии текст. Дело в том, что раньше его никто так внимательно не слушал… Он рассказывал Марте о своем детстве, о том, как родители ссорились на кухне, а он вставлял в проигрыватель кассету и включал погромче какой-нибудь фильм, чтобы их не слышать. Поначалу он думал, что посмотрит две-три кассеты и остановится, но в конце концов он посмотрел все фильмы, которые у них были дома. Тогда родители купили ему новые, но и тех оказалось мало.

– Знаешь, а мои… предки даже не ссорились, – сказала Марта, – они просто плюнули друг на друга. Ну то есть… не совсем так. Мама, конечно, по нему скучает, но мне-то что? Разве мне от этого легче?

– Все они одинаковые, – ответил Витан, – говорят, что нужно учиться, что нельзя курить и все такое. А сами? Как будто бы они одни понимают, как надо жить! А по-моему, они-то как раз ничего не понимают. Они просто хотят, чтобы всем было так же плохо… Так же… То есть… Прости… Я что-то…

– Все в порядке, – успокоила его Марта, – ты чего?

– Да так, ерунду какую-то болтаю. Это все неинтересно. Кстати, ты знала, что человек не может чихнуть с открытыми глазами?

– Но мне интересно! – сказала Марта. – Продолжай, пожалуйста.

– Да ну… У всех одна и та же история. Я не исключение.

– Не знаю, не знаю… По-моему, ты похож на исключение!

– Из школы?

– Нет. Из всех правил!