Ведьмин Дар. Волчья ведьма

Глава 1. Старая Павлина.

Старая Павлина, бабка Павлина, "старая ведьма", а то и вовсе – "эта, из крайнего дома" – никаких приятных и ласковых прозвищ. Это тебе не "тетя Люся, какая вы добрая, дайте молочка!".

Она-то эту Люську помнит младенцем. Как и ее мать – вот уж кто точно злобная карга, хоть и не особо старая еще, вопреки взрослым внучкам. Этим летом уже вторую замуж отдали.

Отдали в соседнюю деревню, которая и не деревня уже вовсе, а полноценное село. Она, Павлина, помнит, как там первые срубы ставили недалеко от небольшого живописного озерца.

А у них половина домов пустеет. Молодежь уезжает. Дети рождаются уже там, в городах, и сюда возвращаться не хотят. Только на лето иногда приезжают еще, но и их становится все меньше и меньше.

Некому передавать свои знания. Некому, нет достойных, вот и мается старая Павлина, уйти не может. А так хочется уже отдохнуть!

Вот Люськина племянница, Наташка, вроде сильная деваха, но… Не зря ее взрослые "крысой" называют, с гнильцой девчонка. Четырнадцать лет ей уже, женихуется, то понятно, но… Подругу вот свою, Маринку, подставила, унизила подло. А для той – удар на всю жизнь. Маринка-то – сплошь кожа да кости, итак ей по жизни досталось, матери из последних сил помогает по хозяйству, при этом учится на отлично и с младшими занимается, пока их папаша пьяный валяется где не попадя. Сергей Левыкин, когда-то невероятно красивый, высокий и сильный мужчина, постепенно спивался. То ли тесно ему было в деревушке на двадцать с хвостиком домов, то ли от безысходности своего положения, что женился на немой да по залету, а не по любви.

И вот еще беда – понравился Наташке и Маринке один и тот же парень – Данила, – тьфу, а не парень, – Павлина аж сплюнула от души.

– Что б ты… Переехал отсюда быстрее! – Павлина в последний момент спохватилась и сказала не то, что собиралась, – успокойся, Павушка, успокойся, милая, не стоит он того, – уговаривала она сама себя, торопясь по тропинке в сторону березового леса.

А парень – вот уж под стать этой Наташке – еще более гнилой. Их семья приехала сюда несколько месяцев назад, говорили, что из деревни так же, только откуда-то севернее. Да ведь толком ничего делать не умеют! Пытались порося завести – сбежал. Купили козу, а где держать ее? Загон-то не построил. Первую ночь она у них в доме спала, под утро ее выкинули во двор, так и эта сбежала. Мужик-то вроде рукастый, по дереву хорошо у него, стол починить, или крыльцо. А вот жена – бестолковая какая-то, глазами только хлопает и блеет, что та коза. Кастрюли со щами у нее вечно из рук падают, банки с молоком бьются. И в кого только сын у них такой. Павлина его когда увидела, сразу сердце екнуло нехорошо. Взгляд недобрый, вроде улыбается, а кривенько выходит, злоба не дает.

Сговорились они как-то с этой дурной девицей Натальей, и однажды летним вечером Павлина почувствовала такую волну боли и отчаяния, прокатившуюся по деревне, рванула на улицу, семеня своими старческими ногами, на палку опираясь, в сторону дома Левыкиных. По пути крикнула в окна дома ее бабки:

– Валентина! Валентина! Беда у вас, беги скорей!

Валентина, в свои пятьдесят шесть, считавшая себя еще "огого бабой" – еще бы: рослая, статная, черноволосая с редкой проседью, сильная женщина, выскочила, как была – потертые штаны до колен и грязная футболка. Только с огорода вернулась, босиком – да не привыкать, – побежала вслед за старой Павлиной. И с удивлением отметила, что никак за той не угонится.

Пока бежали через всю деревню, собрали еще жителей, в итоге к сараю Левыкиных прибежали толпой, гомоня и не понимая, что стряслось.

Павлина рванула двери сарая, сорвала силой своей замок изнутри, распахнула и только подбежавшая Валентина успела подхватить тело внучки, опадающее с табуретки с веревкой на шее.

Павлина привалилась к стене сарая, про себя повторяя: "Успела, успела старая, молодец ты еще".

Засуетились соседи, помогли Валентине Марину уложить прямо там, на солому, кто-то побежал на ферму, где работала девчонки.

Девочка рыдала истерично и цеплялась за ворот бабкиной футболки. Та ругалась, плакала, причитала одновременно, прижимая внучку к себе.

Павлина медленно, бочком проскользнула за сарай и пошла огородами вдоль речки домой.

Она уже мысленно видела всё предшествующее такому поступку Марины.

*

Данила пригласил девчонку на свидание – подговорила его Наташка, предложила поразвлечься. Свою подругу предложила ему. А та, дурочка влюбленная, сияла, как заря, собираясь на свидание. Платье светленькое надела с красивым квадратным вырезом, лифчик у матери выпрошенный, та, хоть и посмеялась, но купила – нечего там прикрывать и прятать было, от слова "совсем" нечего. Но Марина сделала себе чуть ли второй номер – ваты напихала. Подкрасила глаза угольком, у матери взяла помаду парадную, которую та берегла как зеницу ока. Сегодня можно. И побежала в рощу, где должен был ждать ее Данечка. Любимый ее Данечка.

А там… Данила, ожидавший "доску с занозами", как он называл Марину за глаза, и, увидев вдруг резко похорошевшую девчонку, мгновенно понял, в чем дело. В свои 17, опыта у него было достаточно. Со смехом он рванул платье за вырез, раздался треск рвущейся ткани, второй рукой вывернул Марине белье, посыпались куски ваты. И словно мало этого было – со всех сторон вдруг раздались смешки – пришел подлец не один, из-за кустов поднимались его дружки, Наташка и еще девчонки из соседнего села. Слезы брызнули у Марины из глаз, и словно эта вата из лифчика вдруг залезла ей в уши – она ничего не слышала, ни смеха, ни уничижительных слов Димки и Наташки. Ринулась бегом домой, не сдерживая рыданий, не желая больше жить, царапаясь о ветки кустов и деревьев. Добежать до сарая, а там все нужное всегда найдется. Больно! Больно! Как же больно ей было в те минуты, словно вся горечь мира вдруг обрушилась на плечи этой хрупкой тринадцатилетней девчонки, придерживающей обеими руками разорванное платье в мелкий цветочек. Длинные светлые волосы цеплялись за ветки, но девочка не чувствовала этого.

Это и почувствовала старая Павлина, собирая землянику на пригорке возле своего дома. Сжалось сердце, на миг потемнело в глазах, а затем Павлина рванула туда, куда мчалась утонувшая в боли и отчаянии девчонка.

*

Потом Валентина зашла к ней с гостинцами, варенье, молоко, творог, конфеты – в глухой деревне сложно найти что-то, да и не нужно это Павлине, уж Валя-то знала. Она одна из немногих не боялась старой ведьмы. Принимала как должное, есть и есть, кур не изводит, детей не ест. Наоборот, от тяжелой болезни поможет, да и мази для колен делает такие, что ни одна аптечная не сравнится. А теперь вот внучку от смерти уберегла.

Пожаловалась ей Павлина, что устала и сдает уже совсем, раньше бы и вовсе предотвратила такое, а теперь вот сил только и есть почуять свершенное да смерть отвратить.

Валентина покивала, поохала. А что поделаешь? Про то, что ведьма с таким даром должна передать свою силу преемнице она еще от своей матери знала. Та ушла хоть и рано, но Валентина ее помнила хорошо. Как-то она спросила Павлину, отчего матери нельзя было помочь, та ей сказала, что нельзя помочь тому, кто этого не хочет. А она не хотела жить без мужа, который не вернулся с войны. Зато Валентина была сильной за них обеих. Даже с возрастом ее красота не совсем ушла, если бы не горькие складки многочисленных разочарований вокруг рта. Замуж так и не вышла, родила сына, одна воспитывала, а когда тот деревенскую девчонку обрюхатил, заставила его жениться. Лиля ей нравилась. Немая только разве. Зато характер золотой, улыбается как солнышко. Красивая – хоть в кино снимай. Трех внучат подарила ей, хозяйство держит сама, сынок Валин пьет, а она не жалуется. Наоборот, всех утешить старается, поддержать. Будет и ей в старости поддержка.

А вот Павлину жалко. Одна она. Лет ей уже… Никто не знает сколько, как и сама бабушка Паша. Соседи говорят, что всегда помнили ее такой – старой.

– Не дал мне Бог детей, нет и здесь достойных, хоть по деревням иди.

– Придет время, судьба сама тебе подарок сделает, баба Паш. Всему свое время, видать. А ты нам нужна еще, – Валя улыбнулась хмуро смотревшей на нее старухе, – ну, не серчай, не серчай, ты ж еще огого у нас! В 145 баба ягодка опять… – она увернулась от запущенного в нее полотенца.

– Ох, ты ж, егозой была, егозой и осталась! Надо было крапивой пороть тебя в детстве! – но через минуту смеялись уже обе, а потом пили чай с земляникой.

Через несколько дней, когда Валентина снова заглянула к бабе Паше, то застала ту в приподнятом настроение. Павлина занималась сортировкой трав и что-то напевала.

– Не слышала, чтобы ты когда-то пела, – пробормотала Валентина, ставя трехлитровую банку с парным молоком и сумку с горячими еще пирожками на скамью.

– Нашла я ее, ты не поверишь, кто! – Павлина взяла кружку и плеснула туда парующий травяной отвар, подала Вале, – пей! И мажь, – баба Паша протянула ей баночку с травяной мазью, – для коленей твоих.

Валентина послушно взяла и кружку, и мазь.

– И ведь где нашла, за порогом буквально! – продолжала ведьма, посматривая как-то странно на свою гостью, та как раз размазывала по коже приятно пахнущую лесными травами и мятой мазь.

– В роще встретила возле болот!

Деревня располагалась вдоль небольшой речушки, текущей сквозь густой лес, места были богатые не только на грибы-ягоды, но и на болота. Со стороны дома Павлины был небольшой земляничный пригорок, переходящий в луг, затем в березовый и еловый лес. Река, к которой прилегали половина деревенских участков, за пределами деревни раздваивалась метров на пятьсот, и один из потоков превратился в небольшое болото, со стороны деревни украшенное березовой рощей, светлой и чистой, которую облюбовала старая ведьма. Остальные жители деревни в нее не ходили, боясь столкнуться с ней.

– Захожу в свой лес, а там эта малявка городская, Танькина, ходит спокойно, осматривается как у себя дома, представляешь?

– Москвичкина что ли?

– Агась! Спрашиваю, что здесь делает, а она мне деловито так: "с лесом знакомлюсь!" А у самой уже в корзинке травки разные, и брусника, значит, по болотам шастала, мелкая, как угораздило-то? Я давай расспрашивать, что да как. И про болота. А она мне: "А вон там тропка есть, можно безопасно пройти". И травки мне показывает свои и рассказывает, какая для чего. Сбор вон энтот, что ты держишь – ее работа! И я тебе скажу – лучше, чем мой! Во как!

– Будешь теперь знакомиться с ней?

– Буду, а то ж… – Павлина тяжко вздохнула, – Только вот Таньке-то как это преподнести? Они ж городские, из столицы, не поймут.

– Не поймут, – тоже вздохнув, подтвердила Валентина, – да только странная она. Не такая как ты, конечно, но как взглянет иной раз, хуже ведьмы, – Валентина перекрестилась.

Павлина при этом жесте почему-то вспомнила про Марину.

– Внучка-то твоя как?

– Ох, с божьей помощью, – Валя вновь перекрестилась, достала из-под футболки крестик и поцеловала его, да и эта мелкая как раз к ней ходит. Катя. Вообще-то они с младшей нашей, Оленькой, подружайки, ровесницы ведь, а Лилечка говорит, что теперь видит ее с Мариной. Та-то ни с кем больше из местных общаться не хочет, после… А с Катей вот даже смеются.

Валентина вдруг расхохоталась, вспомнив утренний инцидент. Баба паша удивленно уставилась на соседку, но та еще долго не могла ничего внятного произнести. Когда уже, наконец, отсмеялась, утирая слезы, принялась рассказывать:

– Задумала я с утра супчик куриный устроить, а тут заходит ко мне мать этого гаденыша, прощеница значит просить. Лепечет себе под нос что-то, не разобрать толком, урывками только, прости мол, не держи зла, дурак… Ну, чисто мой Василий, когда спохватился, что сын растет у него. Помнишь тот год, как он приехал, и коленки тут протирал, принять просил? Аки блаженный, ей-ей… Вот и эта такая же.

Валентина отпила еще отвара и продолжила:

– Ну что с ней делать, она ж не в себе. Говорю: "Бог простит", а она глаза вытаращила, юбки подхватила, да как помчится прочь, голося на всю деревню: "Убийца, убийца!"

– Чегой-то она? – удивилась Павлина.

– Да говорю же, суп я задумала! Куру словила как раз, как это зашла ко мне во двор. Пока она прощения-то выпрашивала, кура в руках трепыхалась, как ненормальная, руки мне исцарапала, ну я ее на пенек и голову ей топориком – тюк. Оглашенная эта заткнулась на мгновенье, я и говорю: "Бог простит", топор в пенек воткнула и хотела уже в дом вернуться, как она подхватилась. И с чего вдруг? – Валентина хитро улыбнулась и отпила еще ароматного отвара, – ммм, чудесный сбор.

Баба Паша, округлив глаза, всплеснула руками, и женщины обе захохотали.

Глава 2. Земляника для ведьмы.

Свадебное гулянье в деревне развернулось во всю ширь. Столы, выставленные перед домом, изобиловали яствами, гости со стороны жениха из села веселили танцами и музыкой – молодежь отдыхала и шумела на радость старшим. Летний солнечный денек поощрял гостей легким ветерком. Выдавали замуж одну из местных красавиц за молодца из соседнего села.

Слегка припозднившаяся Павлина нашла молодых и вручила им пакет с травами и большой туесок, полный земляники, поверх ягод лежало несколько связок зеленых листочков – обереги.

*

По народным поверьям, земляничные листья, спрятанные в карман, гарантировали их обладателю денежное прибавление. Сухие листья земляники, связанные в пучок и размещенные в прихожей или у порога, как магнит привлекают в дом удачу.

*

Жених громко поблагодарил добрую бабушку и под изумленными взорами гостей взял за хрупкие плечики своими огромными крепкими ручищами и расцеловал в обе щеки. После чего умчался в круг танцующих, а невеста хлопнула округлившимися глазами и перевела взгляд на стол для подарков, где в теньке под крышей среди прочих даров уже стояла корзинка, полная земляники, пакетик с листьями и ожерелье с кулонов в виде земляничного листа.

– О, как! – изумилась баба Паша, – о как, – повторила она, еще не отойдя от благодарностей жениха, – и кто же это?

– Внучка бабы Тани, Катюшка, сама, говорит, собирала и кулончик вот сделала, мудрено назвала как-то, гальяника… нет… гальватика… Не помню, она сказала, что это настоящий листик земляники в меди – чудеса!

– Гальваника, – пророкотал над ухом голос Виктора, отца невесты, – мы таким в школе баловались, – баб Паш, позволь гостью почетную на танец пригласить да наливочкой угостить?

– А и позволю!

*

Спустя неделю народ собрался перед приехавшей автолавкой1.

Чем уж так не угодила в очередной раз малолетняя Катя одной из местных, бабе Лене, но прицепилась та к ней клещем, схватив за шиворот и приговаривая, что у девчонки "зубы да волосья-то повыпадают, рябая будешь да лысая, аки пугало!" На этом моменте и застали их подошедшая Татьяна, бабушка Кати, и сама Павлина. У последней вмиг мороз по спине пробежал, но не от слов Елены, черная волна исходила от Татьяны. Подойдя, она вырвала рубашку внучки из рук вмиг охолонувшей истеричной бабы, схватила ту за грудки и прошипела:

– Все вернется к тебе зло совершенное, помяни мое слово.

Отвернулась от нее и Павлина заметила, как из почти черных глаза рассерженной женщины становятся светлыми как обычно.

– Прокляну тебя и род твой до седьмого колена, детей твоих прокляну, понаехали тут из Москвы своей, у девок наших женихов отбиваете, хвостом крутите.

Татьяна развернулась и совершила левой рукой круговое движение по часовой стрелке.

– Иди уже с богом, внучка твоя сама дура, вешается на всех, вот и пользуются ею, а моя не подпускает никого, ей еще учиться, а не до увальней ваших.

Была у Татьяны еще и старшая внучка, недавно поступившая в университет, красивая, умная, гордая. Приехала на пару месяцев всего, диковинка. Вот и лезли как на мед к ней местные парни. А внучка Елены осталась не у дел.

*

Вечером того же дня, когда дети расходились по домам, Татьяна пошла встречать Катеринку и снова они столкнулись с Еленой. Та общалась с двумя соседками, среди которых была Валентина, стояла спиной к дороге и не видела подошедших поздороваться Татьяну с внучкой. Услышав, как спорят Елена и Валентина по поводу молодежи, Татьяна снова начала сердиться и хотела уже уйти, но тут Елена обернулась и попыталась что-то бормотать про проклятия, но тут Катерина дернула бабушку за рукав:

– Да она же пустая, ничего она не умеет, бабушка, не бойся! – девочка перевела взгляд на склочницу и сказала, – а вам бы почки подлечить, а то камни скоро пойдут, в больницу попадете.

Уходили они в полнейшей тишине.

*

А на рассвете следующего дня Валентина рысью побежала к Павлине. Потом они вдвоем пошли к Татьяне, упрашивать ту разрешить внучке учиться у Павлины. Женщина сначала противилась, но вышедшая на голоса заспанная девочка сама захотела приходить к "бабушке Поле", потому что та "уже старенькая, уйти хочет, но не может пока, а так нельзя над человеком издеваться". Тут в избу вошел и дед Катерины, но та лишь молча, долгим взглядом, посмотрела ему в глаза и он, словно забыл, зачем зашел, вышел обратно в сени. Три женщины переглянулись.

– Катюш, ты иди пока, умойся, ласково приобнял внучку, сказала Таня, а когда девочка вышла, села на скамью, легонько хлопнув полотенцем, которое держала в руках по столу и вздохнула, – не к добру, баб Паш, не к добру! Не нужно ей учиться этому! Темная сила в ней сидит, чего бередить?

*

Вернулся муж Татьяны, поставил на стол стакан с веточками земляники и со словами "для Катюшки" снова вышел.

А Татьяна, снова тяжко вздохнув, рассказала соседкам историю своего рода.

Глава 3. Родительская любовь. Родительская боль.

Семь грехов губительных и смертных,

Семь грехов, ведущих душу в ад,

На первый взгляд, как будто, незаметных,

Толкающих жизнь каждого назад.

А. Овсяк

Владетели душ, тел… Кто они? Не мы им судьи ныне. А тогда… ТАК жили.

Названная кем-то за тебя цена не означает твоей истинной ценности.

Известный факт, что в определенный период истории легко можно было обменять крепостных на предметы роскоши или животных. Людей дарили целыми деревнями, присоединяя эти земли к владениям очередного счастливчика.

Но насколько далеко распространяется гнев отца, чья дочь осмелилась пойти против его воли в вопросе замужества и вместо выгодной для рода партии становится позором?

Весной 1698 один из лордов, потомок непризнанной ветви кровавого Генриха, сумевший вновь добиться расположения и власти за счет успехов в кораблестроении, похоронил внезапно заболевшую дочь. Бедняжка сгорела в лихорадке буквально за два дня. Особо этому значения никто не придал, так как Лондон провожал русского царя Петра, в будущем Великого. За время пребывания посольства, лорд заключил несколько выгодных торговых контрактов. Так, например, уже в конце лета ему прислали двух отличнейших борзых.

В то же время в одном из недавно пожалованных поместий новгородского наместника Лефорта, проявившему себя при взятии Азова, появилась в качестве супруги управляющего молоденькая девица. С темно-русыми волосами, большими холодными глазами, губами, сжатыми до состояния ниточек, высокая, стройная, белокожая. К новому году она разродилась крупным темноволосым мальчиком, которого в последующие годы воспитывала "под себя" – учила всему тому, что знала сама, грамоте, основам счета, языкам, и всегда ставила его выше других своих детей, которые родились только через несколько лет. Мужа женщина всегда презирала, как и остальных жителей поместья и "всех русских", и даже своих детей. С годами она стала еще тоньше, словно цветок, засохший в моменте начавшегося отцветания. Взгляд ее из тоскливо-испуганного окончательно стал колючим и ненавидящим, а спина была всегда прямая, словно палку привязали. К своим дочерям она относилась так же как к деревенским детям, пару раз озвучив, что они не стоят внимания, ведь их участь – быть проданными, словно скот.

Она уговорила нового владельца поместья (Лефорт скончался от горячки уже в 1699 год) поспособствовать устройству сына в школу в Петербурге, мальчика взяли – ведь он показал себя весьма достойно. Но этим она подписала себе приговор, по некоторым источникам – смертный. Юноша загорелся идеей кораблестроения. Узнав об этом, по воспоминаниям очевидцев, женщина словно обезумела окончательно. Она облачилась в черное и несколько дней ходила по поместью, сыпя проклятиями и говоря что-то о крови и предательстве. Она упоминала своего отца, бормотала про сына, что он ветка от гнилой яблони.

Приехавший через несколько месяцев в гости сын в живых ее уже не застал, женщина ушла в мир духов, так и не вернувшись в рассудок. Ей было 36. Несчастная, преданная, не нашедшая в себе сил для новой жизни, умершая в безумии и одиночестве.

Юноша вернулся в Петербург, где его ждала невеста, дочь какого-то мелкопоместного дворянина, небогатого, но с хорошей родословной. Отец благословил его будущий брак, найдя его, конечно же, удачным, но впредь наезжать с визитами запретил.

Перед отъездом одна из младших сестер преподнесла ему туесок земляники с несколькими обвязанными ниточкой листиками.

– Ягоды не довезешь, а вот это невесте передай, для ребенка твоего, – юноша удивился, но ничего не сказал. Он и сам еще не знал, что их "баловство" с любимой уже дало плоды.

Глава 4. Волки, девочка и красные флажки.

На снегу лежит маленькое тельце, закутанное в серый шерстяной платок с головой, под платком тулупчик старшего брата – только валенки торчат. Крохотные. Девочке уже 5, но выглядит она чуть ли не в половину меньше, чем должна. Сама по себе маленького роста, из-за постоянных недоеданий на лице у нее остались только глаза – большие, синие, в обрамлении пушистых черных ресниц. А вот волосики жиденькие… Много ли на одной воде и лепешках буквально из сена вырастет?

*

То, что их семья из поколения в поколение отличается каким-то странным везением, Татьяна знала – на собственной шкуре проверила не раз.

Мать родила ее в 51, она была последней, младшей, а потому скорее лишним ртом, а не любимицей. Зимой есть было совсем нечего, а потому дети иногда ходили ночами на колхозные поля за остатками посевных. Насобирав на сани немного зерна прямо со стеблями – все пойдет в дело, а заодно хвороста по дороге, они старались быстрее вернуться домой.

– Холодно, – скулила маленькая Танечка, идя позади всех и неся красные тряпочки – отпугивать волков. Было жутко и невыносимо страшно, но жаловаться было страшнее – могли и подзатыльник влепить и пойти быстрее, а она не успевала. Ноги вязли в снегу, пусть и немного утоптанном старшими.

Вдруг сквозь ледяной вихрь, разрезающий заледеневшие щеки, донесся волчий вой. Старшие остановились, переглянулись. Успеют или нет? Их деревня находилась на полуострове, проход зимой туда был по мосту – дойдешь до моста – спасешься, там уже свои близко и дорога утоптана, да и волки в деревню не суются пока – для них зима в этом году не особо голодная.

А не успеешь… Брат попытался разжечь факел, но его быстро гасил обильный снег с бешеным ветром. Танечка как раз дошла до саней, когда вой повторился уже совсем рядом, еще один, еще. Волки приближались и брали их в кольцо. Старшие рванули что есть сил, Танечка побежала следом, выронив красные флажки, испугалась, вернулась за ними и, рыдая, бросилась догонять сани, упала, набив снега в рот, ужас сковал ее тело. Она посмотрела вслед старшим, но тех уже скрыла белая завеса. Только черные деревья стояли кругом, молчаливо насмехаясь и словно обсуждая – сколько ей осталось – минута, две, пять? Как долго волки будут терзать ее тулупчик, в попытках добраться до худенького тельца в надежде поживиться хоть чем-то?

Отец нашел ее на рассвете, когда старшие, наконец, признались, что вернулись без Тани. Он почти сорвал голос, выкрикивая ее имя, отчаявшись увидеть из-под очередного сугроба кусочек ткани – вдруг повезло, вдруг просто снегом засыпало, а не съели, не замерзла еще насмерть?

Чуть левее основной дороги он увидел небольшую стаю волков. Замер, выискивая красные следы на снегу, но ничего не увидел. Выстрелил в воздух, звери нехотя поднялись и потрусили в лес. Лишь один зверь, бежавший последним оглянулся перед тем как юркнуть в ельник, и столько осуждения было во взгляде…

Мужчина перевел взгляд на их лежбище и увидел тело дочки. Плача и бормоча молитвы вперемешку с просьбами о прощении, он полез через сугробы туда. Добравшись, он развернул дочь к себе и увидел, как затрепетали ее ресницы – девочка просто спала, сжимая в руках красные тряпичные флажки.

*

После этого случая девочку решено было отвезти к тетке по матери в соседнюю деревню – у той не было своих детей, но зато были козы. Пасти их надлежало маленькой Тане, но она теперь могла вдоволь напиваться молока, есть творог, иногда к хлебу тетка давала ей с собой на выгон сыра или мяса. К тому же девочка умудрялась насобирать ягод по краю леса, очень уж хорошая и крупная земляника там росла.