Если бы ты знал

Пролог. Тот самый день, когда всё изменилось

Есть звуки, которые навсегда врезаются в память. Не грохот, не крик – а тишина. Та самая, что наступает после. Гулкая, тягучая, как смола. Она затекает в уши, в виски, в каждую клетку, пока ты не понимаешь: это тишина не снаружи. Она теперь внутри тебя.

Я стояла на краю, в буквальном смысле этого слова. Асфальт под ногами был холодным даже сквозь подошву кроссовок, хотя всего час назад палило солнце. Сейчас его словно и не было. Мир сузился до размеров этого двора, до белой линии разметки, до разбитого стекла, которое искрилось под фонарём, как чьи-то рассыпанные слёзы.

Я не чувствовала ничего. Ни страха, ни боли, ни даже холода. Только странную, леденящую пустоту в груди. Как будто кто-то взял и аккуратно вынул оттуда всё, что делало меня мной: смех, надежды, злость на маму за утренние нотации, досаду на несделанное домашнее задание по литературе. Всё. Осталась только оболочка. И этот звук.

Нет, не звук. Его отсутствие.

Потом начались крики. Приехали машины с мигающими синими глазами. Кто-то накинул мне на плечи одеяло, от которого пахло больницей. Ко мне подходили, что-то спрашивали, их губы двигались, но я слышала только то самое внутреннее молчание. Оно было громче всего.

Я посмотрела на свои руки. Они были чистые. Совершенно чистые. И это было самым ужасным. Потому что где-то там, за спиной, мир был перепачкан в алый. А мои руки – нет.

Тогда я дала себе обещание. Всего одно. Никто его не услышал, потому что я произнесла его мысленно, в такт стуку собственного, слишком громкого сердца.

Я никогда никому не позволю подойти так близко. Никогда.

Это было моей новой правдой. Моим законом. Единственным, что у меня осталось.

Я и подумать не могла, что есть кое-кто, кто знает, как звучит та тишина. Кто чувствует её запах. Кто различает её оттенки в глазах случайного прохожего.

И что однажды, в новой школе, в новой жизни, которая должна была стать побегом, я встречу его взгляд. Взгляд человека, который знает. Который видит не чистые руки, а тот самый день.

День, когда всё изменилось.

И который, кажется, готов разбить моё молчание вдребезги.

Глава 1. Первый день в новой реальности

Новая реальность пахла свежей краской и чужим стрессом.

Аромат был густой, липкий, витал в воздухе коридора «Лицея №3 имени какого-то забытого академика», смешиваясь с запахом дешёвого парфюма, школьной столовой и пыли на давно не мытых батареях. Я вдохнула этот коктейль, сжав ремень рюкзака так, что костяшки пальцев побелели. Здесь всё было другим. И это была единственная цель.

«Начинай с чистого листа», – сказала мама утром, избегая моего взгляда. Её пальцы нервно перебирали ручку её сумки. Мы стояли на пороге нашей новой, съёмной двушки на окраине города, ещё пахнущей хлоркой и одиночеством. «Просто будь… обычной. Никаких лишних разговоров. Учись. Возвращайся домой».

Обычной. Как будто это было что-то, что можно надеть, как этот новый, безликий серый свитер, купленный в гипермаркете. Как будто прошлое – это просто грязь на подошве, которую можно стереть о коврик.

Я толкнула тяжелую дверь с матовым стеклом, и волна звука накрыла меня с головой. Здесь не было той давящей, музейной тишины моей старой гимназии. Здесь грохотало. Смех, перекрикивания, скрип кроссовок по линолеуму, хлопанье металлических дверок шкафчиков. Движение было хаотичным, почти агрессивным. Я прижалась к стене, давая потоку из косух, рваных джинсов и ярких рюкзаков обтекать меня, как камень. Я была этим камнем. Невидимым, немым, чужим.

Мой взгляд скользнул по лицам. Никаких знакомых черт. Только чужие глаза, быстрые, оценивающие, скользящие по мне и тут же отскакивающие – ничего интересного. Отлично. Именно так, как надо.

Кабинет директора оказался островком наигранного спокойствия. Запах старой бумаги и лакового дерева. Директор, сухопарый мужчина с усталыми глазами за очками, пробежался взглядом по моим документам. Взгляд задержался на справке о переводе. На причине: «по семейным обстоятельствам». Он не спросил. Просто кивнул.

– Кириллова Алиса, так? Принята в десятый «Б», социально-экономический профиль. Классный руководитель – Маргарита Витальевна. Постарайтесь влиться в коллектив. У нас хорошая школа. – Его голос был ровным, отработанным, как текст на табличке «Добро пожаловать».

Он протянул мне ключ от шкафчика и бумажку с расписанием. Мои новые координаты в этой вселенной. Я взяла их, произнеся беззвучное «спасибо». Голос не дрогнул. Он звучал плоским, чужим даже для меня самой.

Маргарита Витальевна, женщина с добрым, но озабоченным лицом и вечным пятном мела на блузке, встретила меня у кабинета 304. Её взгляд был мягче, в нём мелькнуло что-то похожее на жалость. Это было хуже, чем равнодушие директора.

– Не волнуйся, Алиса, – сказала она, приоткрывая дверь в гулкий ад. – Ребята у нас хорошие. Познакомишься. Саша, – она обратилась к высокой девушке с аккуратным хвостом у первой парты, – это Алиса, новая. Поможешь ей сориентироваться, пожалуйста?

Саша улыбнулась. Улыбка была яркой, безупречной, как из рекламы зубной пасты. – Конечно, Маргарита Витальевна! Привет, Алиса, проходи.

Меня провели к свободной парте у окна, в конце ряда. Идеальное место. Можно видеть всех, оставаясь на периферии. Я опустила рюкзак, чувствуя на себе десятки взглядов. Быстрых, любопытных. Они сканировали мой вид, прикидывали «стоимость» кроссовок, «крутость» рюкзака. Я видела, как шепчутся несколько девушек в третьем ряду. Одна из них кивнула в мою сторону. Я опустила глаза в учебник, который лежал на столе предыдущего ученика. На полях кто-то вывел чернильной ручкой: «Скорее бы это всё закончилось».

Я мысленно подписалась под каждым словом.

Урок истории стал фоном, белым шумом. Голос учительницы, монотонный, как стук капель, рассказывал о причинах Первой мировой войны. Я смотрела в окно. Небо было серым, бетонным, того же оттенка, что и стены школы. Таким же должно было быть и моё сознание. Серым, плоским, без выступов и впадин, за которые могло бы зацепиться чужое внимание.

На перемене Саша, моя «наставница», подошла с группой подруг. Они были похожи на стайку ярких, шумных птиц.

– Так ты из Питера? Круто! А почему перевелась? Семейные обстоятельства – это как? Родители развелись? – сыпались вопросы. Их глаза блестели неподдельным, ненасытным любопытством.

– Да, – ответила я на первый вопрос. На остальные – лишь легкое движение плеч, полуулыбка, которая ничего не означала. «Серая мышка», – прочитала я через минуту в их взглядах. Интерес угас. Они заговорили о предстоящей вечеринке у кого-то на даче, о новом тренде в тиктоке. Я стала невидимкой. Часть интерьера. Миссия выполнена.

Я думала, что так будет всегда. Что я смогу пронести этот щит из тишины и безразличия через весь год, через всю оставшуюся жизнь, если потребуется.

Я ошиблась.

Всё изменилось после четвертого урока. Нужно было найти кабинет химии, который, согласно схеме, находился в старом крыле. Я свернула не в ту дверь и оказалась в почти безлюдном коридоре, ведущем к спортзалу. Здесь было тише, пахло потом и старым деревом. Я уже хотела развернуться, как вдруг услышала голоса из-за угла. Грубые, насмешливые.

– Ну что, гений, опять всё сам? Давай, делись домашкой, а то мало ли…

Я замерла, прижавшись к холодным кафельным стенам. Не хотела быть свидетельницей, не хотела вовлекаться. Но ноги не слушались.

Из-за угла вышли трое. Двое, по виду – старшеклассники, с вызывающими позами и хищными ухмылками, буквально зажимали третьего у шкафчиков. Тот, кого прижали, стоял ко мне спиной. Я видела только его сгорбленные плечи в тёмной, потрёпанной куртке и сжатые в кулаки руки с белыми костяшками.

– Я сказал, отстаньте, – прозвучал голос. Низкий, сдавленный, но с каким-то странным, металлическим отзвуком внутри. В нём не было страха. Была ярость. Голая, сдерживаемая силой воли.

– Ой, как он нам сказал! – передразнил один из нападавших, и его приятель грубо толкнул парня в куртке плечом.

Моё сердце вдруг забилось с такой силой, что стало трудно дышать. Не от страха за него. От этого звука. От этой сцены. Она была другим, кривым зеркалом, в котором вдруг отразилось что-то, о чём я пыталась не думать. Тот же самый запах агрессии. Та же беспомощность. Только роли… роли были иными.

Я должна была уйти. Просто развернуться и уйти. Это не моё дело. Мой закон: не подпускать близко, не ввязываться.

Но в тот момент парень в куртке резко рванулся, вырвался из кольца и развернулся. И наш взгляды встретились.

Время споткнулось.

У него были глаза цвета грозового неба – тёмно-серые, почти стальные, с едва уловимыми всполохами синевы где-то в глубине. Но дело было не в цвете. Дело было в том, что в них было. В них не было ни капли смущения от того, что его застали в такой ситуации. Ни просьбы о помощи. В них было что-то настолько знакомое, что у меня внутри всё сжалось в ледяной ком. Это была ярость, да. Но под ней – тот самый, леденящий лёд. Та самая пустота, которую я видела в зеркале все эти недели. Пустота после того самого дня.

Он смотрел на меня не как на случайную свидетельницу. Он смотрел, будто узнавал. Будто видел не просто новенькую девочку у стены, а что-то ещё. Что-то, что было спрятано у меня внутри.

Один из парней, заметив меня, фыркнул:

– Эй, смотри, у гения появилась группа поддержки. Невеста, что ли?

Парень с глазами грозы даже не посмотрел на обидчика. Он не отрывал взгляда от меня. И в этом взгляде было что-то невыносимое. Знание. Слишком глубокое знание.

Потом его губы, тонкие, сжатые в жёсткую нить, дрогнули. Не в улыбку. Ни в коем случае. Это было что-то другое. Горькое, искривлённое понимание.

– Видишь? – тихо, но отчётливо сказал он, и казалось, он обращался не к ним, а ко мне. – Ничего не меняется. Крысы всегда сбиваются в стаи.

Его голос, тот самый, с металлическим дном, прорезал воздух, и двое, кажется, на секунду опешили от такой прямой, презрительной ярости. Он использовал эту секунду. Резко дернул плечом, оттолкнул того, что стоял ближе, и шагнул вперёд, направляясь… ко мне.

Он шёл, не сводя с меня глаз. Я не могла пошевелиться, пригвождённая к месту этим взглядом. Он прошёл мимо, так близко, что я почувствовала запах – не парфюма, а просто чистого хлопка, осеннего ветра и чего-то ещё… чего-то холодного и горького, как пепел.

– И не мечтай, – прошептал он, проходя мимо. Слова были едва слышны, но я их уловила. Они упали прямо в ту тишину, что жила во мне. – Здесь не спрятаться. Особенно от себя самой.

И он ушёл, оставив меня стоять в пустом коридоре под недоуменными, а потом злыми взглядами его обидчиков. Его слова висели в воздухе, как ядовитый газ.

Я обернулась и посмотрела ему вслед. Он шёл, не оглядываясь, его фигура растворялась в полумраке дальнего конца коридора. Но ощущение от того взгляда не проходило. Оно жгло, как клеймо.

Он знал.

Не факты. Не историю. Он знал это. Ту самую пустоту. То самое молчание после падения.

Мой первый день в новой реальности только что треснул по швам. Чистый лист, на который я так рассчитывала, оказался исписан чужим, угадывающим почерком. И самым ужасным было не то, что этот парень с опасной репутацией видел меня в унизительной ситуации. Самым ужасным было то, что, глядя в его глаза грозового неба, я с абсолютной, леденящей душу ясностью поняла:

Он видел не новенькую Алису из 10 «Б».

Он видел ту, что стоит на краю, в тот самый день, когда всё изменилось.

И теперь, что бы я ни делала, куда бы ни пошла, он был живым напоминанием. Он был тем, кто знал мой самый страшный секрет, даже не зная его деталей.

Новая реальность только что обрела форму, цвет и имя. И это имя было полно угрозы.

Глава 2. Тени вместо лиц

После той встречи в коридоре школа превратилась в поле, напичканное невидимыми минами. Каждый поворот, каждый дверной проём таил в себе угрозу – не столкнуться ли с ним снова. С этим парнем, чьи глаза видели слишком много. Я старалась держаться на виду, в потоке людей, где можно раствориться, но парадоксальным образом теперь именно в толпе я чувствовала себя наиболее уязвимо. Каждый чужой взгляд, случайно скользнувший по мне, казался теперь потенциально оценивающим, знающим.

Его звали Лев. Лев Орлов. Это я узнала от Саши на следующей же перемене, когда та, указывая куда-то в сторону окна в коридоре, сказала с лёгким пренебрежением: «Смотри, это Орлов. Держись от него подальше. Говорят, он псих. В прошлом году чуть не убил парня с параллели. Чудом отмазался, остался в школе. С ним вообще никто не связывается».

Я посмотрела. Он стоял один, прислонившись к подоконнику на втором этаже, и смотрел в окно, за пределы школы. Его профиль был резким, словно высеченным из камня, но в позе читалась небрежная, почти хищная грация. Он и правда был словно отделён невидимым барьером от шумящего вокруг потока. Люди обтекали его, давая широкий радиус. Он был тенью, но тенью, от которой все инстинктивно шарахались.

– Почему «псих»? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, из простого любопытства.

Саша пожала плечами, уже теряя интерес к теме:

– Кто его знает. Вечно один, взгляд как у маньяка. С отцом у них проблемы, полиция у них дома частый гость. Вообще тёмная лошадка. Ты только не вздумай с ним заговорить, а то прилипнет. У него репутация.

Тёмная лошадка. С репутацией. Это было как ярлык, как официальная версия. Но я видела то, что было под ярлыком. Видела тот лёд в его глазах. И знала, что репутация – это лишь дымовая завеса для чего-то более сложного и страшного.

С тех пор я стала замечать его повсюду. Вернее, не его – его тень. Он редко появлялся в столовой в общее время, предпочитая приходить позже, когда зал был почти пуст. Он никогда не сидел на задних партах, как это обычно делают «проблемные» ученики, чтобы быть менее заметными. Он садился у окна, всегда один, создавая вокруг себя зону отчуждения. Учителя с ним говорили сдержанно, без привычных одергиваний или шуток. Он был призраком, которого все предпочитали не тревожить.

А я стала охотником за тенями. Моё внимание, которое я так хотела сфокусировать на безликих учебниках и нейтральных стенах, теперь неумолимо выхватывало его. Я ловила себя на том, что ищу его фигуру в толпе на перемене, краем глаза отмечаю, в каком кабинете загорается свет, если он туда заходит. Это было против всех моих правил, против моего обета. Но это было сильнее меня. Он стал магнитом для моей собственной, скрытой тьмы.

Однажды, на уроке литературы, когда мы разбирали «Преступление и наказание», учительница заговорила о муках совести, об отчуждении, о том, как преступление отрезает человека от мира людей. Я смотрела в текст, но буквы расплывались. Я думала не о Раскольникове. Я думала о том, как он, Лев, стоит в пустом коридоре. Один. Всегда один. И мне вдруг с болезненной ясностью пришло в голову: а что, если одиночество – это не его выбор? Что если это приговор? Наказание за что-то, что знает только он? Как у меня.

После урока я задержалась, собирая вещи, когда в классе уже никого не осталось, кроме пары девушек, что-то живо обсуждавших у доски. Я вышла в коридор и увидела его. Он стоял у своего шкафчика, что был в самом конце, в углу, где свет лампы мигал и трещал. Он не копошился с книгами. Он просто стоял, опустив голову, упершись ладонями в металлическую дверцу, словно не мог найти в себе сил её открыть. Его спина, обычно такая прямая и неприступная, сейчас выглядела сломленной. Это была не поза усталости. Это была поза отчаяния. Тихая, беззвучная, но оттого ещё более пугающая.

Я замерла, спрятавшись за углом, сердце колотилось где-то в горле. Мне следовало уйти. Просто развернуться и уйти. Но я не могла. Потому что в этой его спине, в этом немом крике, я увидела самое себя. Я видела те ночи, когда лежала в темноте в новой комнате и смотрела в потолок, чувствуя, как стены съёживаются, давя грузом молчания.

Он вдруг резко выпрямился, оттолкнулся от шкафчика и повернулся. Его взгляд метнулся по коридору и… нашел меня. На этот раз в его глазах не было того узнавания, что было в первый раз. Там была ярость. Голая, животная ярость от того, что его уловили в момент слабости.

– Тебе что, заняться больше нечем, кроме как подглядывать? – его голос прозвучал тихо, но каждое слово было как удар хлыста.

Я попыталась что-то сказать, издать какой-то звук, но горло сжалось. Я лишь покачала головой, чувствуя, как жар стыда заливает щеки. Я нарушила негласное правило. Я вторглась в его территорию отчаяния.

Он сделал шаг в мою сторону. Я инстинктивно отступила.

– Я… я не подглядывала, – наконец выдохнула я. Голос прозвучал слабо, жалко.

– А что это было? Созерцание? – он был уже близко. Теперь я видела всё: тёмные круги под глазами, едва заметный шрам над бровью, тонкую, почти незаметную дрожь в сжатых челюстях. Он пахал тем же – ветром и пеплом. Но сейчас в этот запах вплеталось что-то острое, как адреналин. – Ты думаешь, если будешь смотреть на меня своими испуганными кроличьими глазами, ты поймёшь что-то? Увидишь какую-то тайну?

– Нет, – прошептала я. – Я ничего не хочу видеть.

Он рассмеялся. Коротко, беззвучно. Это был самый пугающий звук, который я когда-либо слышала.

– Врёшь. Все хотят видеть. Особенно такие, как ты. Пришли сюда «с чистого листа». Думаете, спрячетесь. Но вы же первые, кто тыкает пальцем в чужие шрамы. Вам нужно убедиться, что ваши – не самые ужасные.

Его слова попали прямо в цель. Они разорвали тонкую плёнку моей новой жизни, обнажив гнойник страха и вины, который я так тщательно скрывала. От него. От всех. От себя.

– Ты ничего обо мне не знаешь, – сказала я, и в голосе впервые прозвучали нотки вызова. Отчаянного, иррационального.

Он наклонился чуть ближе. Теперь наши лица разделяли сантиметры.

– Знаю, – прошептал он, и в его шёпоте была непоколебимая уверенность. – Знаю, как пахнет страх. Знаю, каково это – просыпаться среди ночи от тишины, которая кричит. Знаю, что такое грань, после которой нет пути назад. И вижу это в тебе. Ты ходишь, как по стеклу. Боишься пошевелиться, чтобы не звякнуло. Так ведь?

Меня бросило в дрожь. Он говорил о моей жизни. Он описывал её с пугающей точностью.

– Замолчи, – вырвалось у меня.

– Почему? Правда болит? – он отступил на шаг, его взгляд стал оценивающим, холодным. – Ты не хочешь, чтобы я говорил? А сама всё время смотришь. Ищешь во мне что? Отражение? Подтверждение, что ты не одна такая? Забей. Даже если наши демоны одного поля ягоды, это не делает нас союзниками. Это делает нас опасными друг для друга.

Он повернулся, чтобы уйти. На этот раз я нашла в себе силы окликнуть его.

– Лев.

Он замер, но не обернулся.

– Что?

– А тебе… не страшно? – спросила я, сама не веря, что осмелилась. – Быть всегда одному?

Он обернулся. В его глазах уже не было ярости. Там была та самая, леденящая пустота, которую я узнала в первый день.

– Одиночество – это не самое страшное, Кириллова, – сказал он, и в его голосе прозвучала усталость всей вселенной. – Самое страшное – это когда кто-то подходит слишком близко и видит всё, что ты так тщательно прячешь. Как ты. Так что сделай нам обоим одолжение – перестань смотреть. И живи своей тихой, серой жизнью. Пока можешь.

Он ушёл. Его тень растворилась в полумраке коридора, став частью общей картины – длинного, безликого школьного прохода, где люди были не людьми, а силуэтами, тенями, масками.

Я осталась стоять на месте, прижавшись ладонями к холодной стене. Он был прав. Я искала в нём отражение. И я его нашла. И это было ужасно. Потому что его демоны не просто были похожи на моих. Они, казалось, знали моих по имени. И это знание, это немое признание, между нами, было опаснее любой сплетни, любого открытого конфликта.

С этого момента лица вокруг окончательно потеряли чёткость. Они стали тенями, фоном. В этом мире теперь были только две точки отсчёта: я и он. Острова боли в океане безразличия. И каким-то чудовищным, необъяснимым образом эти острова начали испускать сигналы. Тревожные, негаснущие сигналы бедствия, которые, казалось, только мы двое могли услышать.

Но он не хотел их слышать. Он хотел, чтобы я отступила. А я… я боялась, что уже не могу. Потому что смотреть на его тень стало для меня навязчивой необходимостью. Единственной возможностью убедиться, что моя собственная тень – реальна.

Глава 3. Шёпоты в школьных коридорах

Шёпоты начались на третий день после нашего второго столкновения.

Сначала они были почти неотличимы от общего фонового гула – обрывки фраз, приглушённый смешок, брошенный украдкой взгляд, который быстро отводился, когда я пыталась его поймать. Но постепенно они стали обретать форму, клеймить пространство вокруг меня невидимыми, но чёткими границами.

Я шла к кабинету химии, и две девушки из параллельного класса, проходя мимо, резко замолкали. Одна из них, рыжая, с пренебрежительно приподнятой бровью, бросила на меня оценивающий взгляд – от макушки до кончиков кроссовок – и что-то быстро прошептала подруге. Та фыркнула. Звук был коротким, ядовитым, и он впился мне в спину, даже когда я уже зашла в класс.

На уроке физкультуры, когда мы, разбившись на пары, делали разминку, моя напарница, веснушчатая девчонка из моего же класса, по имени Юля, вдруг спросила, делая вид, что тянет носок:

– Слушай, а это правда, что ты… знакома с Орловым?

Вопрос повис в воздухе, между нами, тяжёлый и неловкий. Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки.

– Нет, – ответила я слишком резко. – Почему?

Юля пожала плечами, избегая моего взгляда.

– Да так… видели, как вы разговаривали. В том коридоре, у спортзала. И потом ещё. Говорят, он к тебе подходил. Это… странно. Он обычно ни с кем не общается.

«Говорят». Это слово стало главным в новой школьной симфонии. Оно витало в столовой, где я теперь предпочитала садиться в самом углу, спиной к стене. Оно слышалось из-за дверей туалетной кабинки, когда я замирала, услышав за дверью знакомые голоса. Оно было в быстрых переписках в телефонах, когда на уроке кто-то, поймав мой взгляд, торопливо опускал глаза на экран.

«Говорят, она сама к нему пристаёт».

«Говорят, он её будто знает откуда-то».

«Говорят, у неё тоже не всё чисто в прошлом, раз она с такими связывается».

«Говорят, она просто психичка, вот он её и выделил».

Каждое «говорят» было как маленький нож, сбривающий тонкий слой моей новой, искусственной кожи, под которой была только старая, незаживающая боль. Я пыталась не реагировать. Держать лицо каменной маской, как он. Но внутри всё сжималось в тугой, болезненный комок. Я боялась не сплетен самих по себе. Я боялась того, что за ними стояло: пристального внимания. Любопытства. А любопытство могло привести к вопросам. А вопросы – к поискам ответов. К моему прошлому. К тому дню.

Саша, моя номинальная «подруга» и проводник, тоже изменила своё поведение. Её безупречная улыбка стала немного натянутой, а вопросы – более осторожными, будто она боялась напороться на что-то острое.

– Ты просто будь осторожна, слышишь? – сказала она однажды на перемене, отводя меня в сторону под предлогом помочь с конспектом. – С Орловым шутки плохи. У него реально крыша поехала. Недавно… – она оглянулась и понизила голос до шёпота, – его видели, как он ночью возле школы бродил. Один. В дождь. Нормальные так не делают.

Мне хотелось закричать, что «нормальные» – это те, кто шепчется за спиной, строя догадки о чужих жизнях, не зная и сотой доли правды. Но я молчала. Кивала. Делала вид, что принимаю её заботу к сведению.

И сквозь эту завесу шёпотов я продолжала видеть его. Льва. Он, казалось, существовал в параллельной реальности, где все эти разговоры не имели значения. Он был как скала, о которую разбивался любой шёпот. Но иногда я ловила на нём взгляд, когда кто-то слишком явно указывал на него или на меня. Взгляд был не злым. Он был… устало-презрительным. Будто он видел этот спектакль уже тысячу раз и ему смертельно надоели и актёры, и сюжет.

Однажды после уроков я задержалась в библиотеке, пытаясь найти материал для реферата. Библиотека была тихим, забытым богом местом, пахнущим пылью и старой бумагой. Я ушла в самый дальний угол, за стеллажи с архивными подшивками газет. И тут я услышала голоса. Знакомые голоса. Тех двух парней, что прижимали его тогда в коридоре. Они стояли за соседним стеллажом, не подозревая о моём присутствии.

– …просто крышу сносит, ей-богу, – говорил один, тот, что пониже и коренастее. – Теперь эта новенькая, Кириллова, тоже глазки строит. Видал, как она на него таращится?