Графиня и рыцарь

Пролог: Клятва в тени замка

Лунный свет не был милостив. Он был соучастником, холодным и ясным, выхватывая из темноты дрожь в её руках и суровую складку между его бровями. Запах скошенного сена, тёплого ещё от дневного солнца, смешивался с ароматом дикого шиповника и холодной стали.

– Завтра, – прошептала Элинор, и это слово повисло в воздухе, тяжёлое, как гиря. – Завтра всё кончится.

Годфри не ответил. Он лишь сжал её пальцы так крепко, что костяные пластины его перчаток впились ей в кожу. Боль была сладкой и ясной – единственное, что говорило: это не сон.

– Нет, – наконец выдавил он. Голос у него был низкий, сорванный, будто он прошёл десять миль без глотка воды. – Не кончится. Никогда.

Они стояли у старой сторожевой башни, что давно стала частью садовой стены её отца. Здесь, в тени плюща и векового камня, они были детьми, играя в рыцарей и драконов. Здесь, год назад, он, уже посвящённый в рыцари, признался ей в любви. И здесь же сейчас они хоронили свою судьбу.

– Он старик, – сказала она, глядя куда-то мимо его плеча, на освещённые окна замка, где уже пировали в честь завтрашней помолвки. – И жесток, как мне пишут. Лорд де Вер. Мой будущий… муж. – Последнее слово обожгло губы, как яд.

Годфри резко дернул головой, и лунный свет скользнул по шраму на его щеке – подарку от шотландского топора.

– Я знаю его. Я служил под его началом в пограничных землях. Ты не должна… Элинор, ты не можешь.

– У меня нет выбора! – её шёпот сорвался в отчаянный, тихий крик. – Королевский указ. Союз домов. Отец… Отец сломлен долгами. Ты знаешь это. Моё «нет» погубит их всех.

Он знал. И в этом была вся безысходность. Рыцарь, чья жизнь была построена на кодексе чести и долга, стоял перед разорванным надвое миром. Долг перед сеньором, перед короной, говорил: отступи. Долг сердца кричал: сражайся.

Он опустился перед ней на одно колено, не выпуская её руки. Это не было рыцарским жестом. Это было падением.

– Тогда дай мне клятву, – его глаза, тёмные, почти чёрные в этой полутьме, пылали. – Дай мне клятву, Элинор. Клятву вопреки долгу, вопреки разуму, вопреки всем законам земли и неба.

Она замерла, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

– Какую?

– Что ты не сломаешься. Что за этими высокими стенами, в его холодных залах, ты останешься собой. Моей Элинор. Что ты будешь ждать. – Он сделал паузу, вбирая воздух. – И что когда-нибудь, будь то через месяц или через десять лет, когда представится малейший шанс… ты позовёшь меня. Одним словом. Одним знаком. И я приду. Я сожгу его замок дотла, если понадобится.

Это была измена. Государственная, личная, рыцарская. Смертный приговор, произнесённый шёпотом в саду.

Слёзы, которые она сдерживала весь вечер, наконец хлынули, горячие и беззвучные. Она не произнесла «да». Она лишь наклонилась и прижалась лбом к его челу, в этом жесте было больше отчаяния и обещания, чем в тысяче клятв. Её слезы смешались с его дыханием.

– Я буду ждать, – прошептала она в пространство между ними. – Всегда. Но, Годфри… не заставляй меня звать. Не заставляй выбирать между твоей жизнью и моей честью.

Он поднялся и обнял её – в последний раз, как равную, как свою. В последний раз.

– Твоя честь – это ты. И пока ты дышишь, моя жизнь принадлежит тебе. Это и есть моя клятва.

Где-то в замке пробили час. Их время истекло.

Он исчез в тени так же бесшумно, как и появился. Она долго стояла одна, обняв себя, пытаясь удержать на плечах тепло его рук и ледяное обещание будущего. С этой ночи её жизнь раскололась надвое: светлая девочка из сада осталась здесь, в лунном свете. А женщина, которая пойдёт завтра к алтарю, уже сделала первый шаг в мир интриг, где любовь – самая опасная из тайн, а клятва, данная в тени, может стать единственным лучом света в надвигающейся тьме.

Глава 1: Весть из столицы

Утро в замке Эштон началось с птичьего гомона и привычной суеты. Солнце, ещё не набравшее полуденной мощи, заливало золотом внутренний двор, где конюхи водили на водопой лошадей, а служанки с корзинами белья спешили к реке. Воздух пах тёплым камнем, дымком из кухонь и цветущим боярышником у восточной стены. Мирный, устоявшийся порядок дня, отмерявший время Элинор с самого детства.

Она сидела в своей горнице у амбразуры, старательно выводя буквицы в книге часов – подарке покойной матери. За окном, на тренировочном плацу, звенели мечи. Она знала этот звук, отрывистый и чистый, и знала, чей взмах клинка порождает этот особый свист. Не поднимая глаз, она чувствовала ритм: удар, парирование, быстрый отход. Годфри тренировал новобранцев. Мысль о нём, о той ночи в саду, что была всего три дня назад, вызывала в груди сладкую, ноющую боль, будто от синяка, к которому то и дело прикасаешься, чтобы убедиться, что он настоящий. Клятва в тени была их тайной, хрупким кристаллом в сердце, который она носила с собой, боясь даже дышать на него.

Дверь отворилась с мягким скрипом. Вошла Мод, её старая нянька, теперь исполнявшая обязанности камеристки. На её круглом, испещрённом морщинами лице было необычное выражение – смесь тревоги и деловой спешки.

– Леди Элинор, вас зовёт лорд-отец. В малый зал. Немедленно.

Голос Мод звучал натянуто. Элинор отложило перо, сердце внезапно ёкнуло.

– Сейчас? Что случилось?

– Прибыл гонец. Из столицы. Со свитком за королевской печатью, – Мод избегала её взгляда, поправляя уже идеально лежавшую скатерть на столе. – И… он не один. С ним люди в ливреях. Не наших.

Ледяная игла прошла по спине. Королевская печать. Гонцы не из их герцогства. Элинор медленно поднялась, отряхивая крошки сургуча с тёмно-синего платья.

– Какие ливреи?

– Чёрные и золотые. С грифоном на груди.

Мир вокруг Элинор на мгновение лишился звука. Грифон. Герб дома де Веров. Её пальцы сами нащупали край стола, чтобы удержать равновесие. Слухи ходили давно, конечно. Её отец, лорд Эштон, в последние годы слишком часто бывал в столице, возвращался мрачнее тучи, а его разговоры с управляющим о долгах и недоимках доносились даже до её покоев. Она слышала шепотки среди слуг о необходимости «крепкого союза», о её, Элинор, единственном капитале – знатном имени и юности. Но отец молчал, а она позволяла себе надеяться, что буря минует.

«Завтра всё кончится», – сказала она Годфри. Оказалось, завтра уже наступило.

Путь по холодным каменным коридорам к малому залу показался бесконечным. Гобелены с изображением подвигов предков, доспехи в нишах, знакомые с детства трещины в плитах – всё это внезапно обрело зловещую четкость, как будто она видела это в последний раз. За тяжелой дубовой дверью зала она услышала мужские голоса. Один – низкий, усталый, отца. Другой – гладкий, уверенный, незнакомый.

Когда она вошла, все взгляды устремились на неё. Отец стоял у камина, в котором, несмотря на тепло, тлели поленья. Его лицо, обычно доброе и румяное, было серым и осунувшимся. В руках он сжимал свернутый пергамент с болтающейся свинцовой печатью. Напротив него, расслабленно прислонившись к столу, стоял невысокий, худощавый мужчина в чёрном камзоле, расшитом золотыми нитями. Его лицо напоминало лисью морду: острый подбородок, узкие, быстро бегающие глаза, улыбка без тепла. Двое стражников в тех самых, чёрно-золотых ливреях, стояли у двери, словно блокируя выход.

– Дочь моя, – голос отца прозвучал хрипло. Он сделал шаг вперёд. – Это… сэр Роджер Фитцрой, доверенное лицо лорда Малкольма де Вера.

Сэр Роджер совершил изящный, почти театральный поклон.

– Леди Элинор. Мой господин шлёт вам свои почтительнейше приветствия и восхищение вашей красотой, слух о которой достиг даже его уединённых владений.

Элинор опустилась в реверанс, движения её были механическими, отточенными годами тренировок. Внутри всё замерло.

– Сэр Роджер. Вы оказываете нам великую честь своим визитом.

– Честь, леди, целиком на нашей стороне, – парировал он, его глаза оценивающе скользнули по ней, от прически до кончиков туфель, будто он осматривал породистую кобылицу. – Я прибыл со счастливейшей вестью, которая, уверен, укрепит союз наших домов и послужит на благо королевства.

Отец закашлялся и протянул ей свиток.

– Королевский указ, дочь. И… письмо от лорда де Вера.

Пергамент был тяжёлым, вощёная печать короля – огромной и давящей. Элинор развернула его. Текст был составлен в изысканных, цветистых выражениях, но суть выпирала из-за них, как кость из раны: «…во имя укрепления мира и верности короне… скрепить союзом семейств… леди Элинор из дома Эштон и достопочтенного лорда Малкольма де Вера… брак надлежит совершить до сбора урожая…»

Слова плясали перед глазами. «До сбора урожая». До осени. Через несколько месяцев. Лорд Малкольм де Вер. Ей было известно это имя. Оно упоминалось вполголоса, с оглядкой. Его владения на севере славились суровостью нравов и железной волей своего хозяина. Ей было восемнадцать. Ему, по слухам, под пятьдесят. Вдовец. Жестокий. Расчётливый.

Она подняла глаза на отца. В его взгляде была мука и безмолвная мольба о прощении.

– Отец? – всего одно слово, но в нём была вся её разбивающаяся надежда.

– Элинор… – он начал и запнулся, беспомощно глядя на сэра Роджера.

Тот, словно дождавшись своего момента, мягко вступил:

– Мой господин, разумеется, понимает, сколь внезапна и весома такая новость для юной леди. Он просил передать, что вашему дому будет оказана всяческая поддержка в подготовке. Приданое, о котором договорились лорды, уже… решает некоторые насущные вопросы, – он многозначительно посмотрел на лорда Эштона, который потупился. – А чтобы вы не скучали в ожидании, лорд де Вер присылает вам подарок. Знак своего благорасположения.

Сэр Роджер щёлкнул пальцами. Один из стражников подошёл и поставил на стол небольшой, но массивный ларец из черного дерева. Замок щёлкнул, крышка отворилась. На тёмном бархате лежало ожерелье. Массивное, тяжёлое. Нескончаемая цепь из золотых звеньев, в которую были вправлены крупные, квадратные рубины тёмного, почти кровавого оттенка. Оно не сверкало. Оно утяжеляло взгляд. Это была не драгоценность, а доспех. Оковы, отлитые в золоте.

– Рубины де Веров, – с гордостью произнёс сэр Роджер. – Символ силы и непреклонности рода. Лорд Малкольм носил его на своей свадьбе с покойной леди Алисой. Теперь он ваш.

Элинор почувствовала, как её тошнит. Этот кусок металла и камней видел другую женщину на её месте. Он был частью того мира, в который её теперь вели на цепях долга и королевской воли. Она не могла вымолвить ни слова благодарности. Она лишь кивнула, сжав челюсти так, что заболели виски.

– Вам нужно время, чтобы осознать столь великую милость, – снисходительно сказал сэр Роджер, словно говоря с ребёнком. – Мы разместимся в замке, если лорд Эштон позволит, и отбудем через три дня. К этому времени, надеюсь, мы сможем обсудить детали.

Когда дверь за чужеземцами закрылась, в зале воцарилась гробовая тишина. Отец подошёл к ней, его руки дрожали.

– Элинор, прости меня. Я… У меня не было выбора. Долги… Король… Де Вер обладает огромным влиянием. Отказ означал бы крах. Для всех нас.

Она смотрела не на него, а на ожерелье в ларце. Оно лежало там, как обетование несвободы.

– Жестокий, – тихо сказала она. – Они говорят, он жестокий, отец. Что он сделал с первой женой?

Лорд Эштон побледнел ещё больше. Он отвернулся.

– Сплетни. Злые языки. Он… сильный правитель. Его боятся. Иногда это… необходимо. Ты будешь графиней. Владычицей самых обширных земель на севере. Ты будешь в безопасности.

«Безопасность». Это слово теперь звучало как насмешка. Она чувствовала себя невестой, а пленницей, которой только что объявили приговор.

Выбежав из зала, она почти бежала по коридорам, не видя ничего перед собой. Её ноги сами понесли её туда, где был единственный источник боли и утешения – к бойницам, выходящим на тренировочный плац. Она увидела его. Годфри. Он стоял, опираясь на меч, что-то объясняя молодому оруженосцу. Солнце играло на его потных волосах. Он смеялся.

И в этот момент он поднял голову и увидел её в окне. Улыбка сошла с его лица мгновенно. Он прочёл всё в её взгляде, в её позе, в бледности её щёк. Всё, что было в саду три ночи назад – страх, предчувствие, – наступило.

Элинор прижала ладонь к холодному камню, а затем, не в силах вынести муки в его глазах, резко отвернулась. Она не могла дать ему знак. Не здесь. Не сейчас. Весть из столицы упала между ними, как опускная решётка, разделившая их мир на «до» и «после». И золотое ожерелье с рубинами цвета запекшейся крови ждало её в чёрном ларце, как первый аванс той цены, которую ей предстояло заплатить за безопасность своего рода.

Глава 2: Жестокий жених

Лорд Малкольм де Вер прибыл в Эштон не в назначенный день, а неделей раньше.

Это был не визит, а вторжение. Его появлению не предшествовали гонцы. Однажды на рассвете дозорный на башне трубил в рог, его крик полный не столько тревоги, сколько недоумения: «Знамя де Вера! У ворот!» Замок, ещё сонный, вздрогнул и засуетился, как муравейник, в который ткнули палкой.

Элинор, выбежавшая в галерею над внутренним двором, застыла от холодного ужаса. Вниз, под сводчатыми воротами, вливался поток черного и золотого. Не свадебный кортеж, а военный отряд. Десятки тяжеловооруженных всадников в латных нагрудниках поверх ливрей, их доспехи и конская сбруя приглушённо лязгали, нарушая утреннюю тишину. Они двигались с отлаженной, безмолвной жестокостью, занимая двор, оттесняя растерянных слуг Эштона к стенам. В воздухе повис запах пота, металла, дорожной пыли и непоколебимой, ледяной власти.

И в центре этого стального муравейника был он.

Лорд Малкольм де Вер восседал на исполинском вороном жеребце, который, казалось, делил с хозяином его мрачное высокомерие. Сам лорд был высок и широк в кости, но не грузен – его фигура источала сжатую, как стальная пружина, силу. Волосы, тёмные с проседью, были коротко острижены, открывая высокий, холодный лоб и резкие черты лица. Лицо это не было безобразным, но оно отталкивало. Оно напоминало утёс, выветренный не дождями, а жестокими решениями. Глубокие складки по сторонам рта, прямой, тонкий нос, и глаза. Светло-серые, как зимнее небо перед бураном. Они бегло, без интереса скользнули по башням, по крышам, по слугам, оценивая не красоту, а обороноспособность и признаки слабости.

Отец Элинор, лорд Эштон, уже стоял на ступенях главного входа, бледный, в накинутом наскоро плаще. Он пытался придать себе вид достоинства, но суетливые движения его рук выдавали страх.

Лорд де Вер, не спеша, спустился с коня. Его движения были плавными, экономичными, без единого лишнего жеста. Он не бросил поводья конюху – тот сам подскочил и выхватил их, склонив голову почти до земли. Малкольм прошёл несколько шагов по двору, его тяжёлые сапоги глухо стучали по камню. Он не поклонился.

– Лорд Эштон, – его голос был низким, ровным, лишённым интонации. Он резал утренний воздух, как тупой нож. – Вы не ждали меня так скоро.

Это не было вопросом. Это был укор и демонстрация власти: я делаю что хочу, и ваши планы меня не касаются.

– Лорд де Вер, вы… оказываете нам неожиданную честь, – запинаясь, начал отец. – Войдите, прошу. Вас ждут покои…

– Покоями займёмся потом, – отрезал де Вер, проходя мимо него, как мимо слуги. Его взгляд наконец остановился на галерее, на Элинор. Холодные серые глаза встретились с её широко раскрытыми от ужаса и ярости. На его лице не дрогнул ни один мускул. Он изучал её. Долго и пристально, как бухгалтер изучает цифры в скрижали. Ни тени восхищения, ни любопытства. Только оценка.

– Вот и моя невеста, – произнёс он. Фраза прозвучала так, будто он говорил: «Вот и моя новая породистая собака».

Элинор почувствовала, как вся кровь отливает от лица, а затем приливает обратно жгучим стыдом и гневом. Она заставила себя опуститься в глубокий, безупречный реверанс, опустив глаза, чтобы скрыть ненависть, которая, как она чувствовала, пылала в её взгляде. Когда она поднялась, он уже стоял у подножия лестницы, ведущей на галерею.

– Подойди, – сказал он.

Это был приказ, отданный собаке или слуге. Не будущей жене. Не леди. Подойди.

Наступила мёртвая тишина. Даже его люди замерли. Отец на ступенях застыл с открытым ртом. Элинор почувствовала, как по её спине пробегают мурашки. Каждая клетка её тела кричала: «Беги!». Но побег был невозможен. Она сделала шаг. Потом ещё один. Её ноги были ватными. Она спускалась по лестнице, а он стоял внизу, наблюдая, как она приближается, как дичь сама идёт в силки.

Когда она остановилась в двух шагах от него, он протянул руку – не чтобы прикоснуться к её руке, а чтобы взять её за подбородок. Кожа его пальцев была жёсткой и холодной, как кожа ящерицы. Он приподнял её лицо, заставив смотреть прямо на себя. Его прикосновение было оскорблением, актом грубого присвоения.

– Нет, не красавица, – произнёс он задумчиво, как бы про себя, но достаточно громко, чтобы слышали все в первом ряду. – Но здоровье в лице есть. И дух. Вижу в глазах. Дух придётся укротить.

Он отпустил её подбородок, и на коже осталось ощущение ледяного ожога. Элинор стояла, не дыша, сжимая кулаки в складках платья, чтобы они не дрожали.

– Мой сэр Роджер писал, что подарок пришёлся тебе по вкусу, – продолжал он, его глаза скользнули к её шее. На ней не было ожерелья. Она не надела его ни разу. – Где же оно? Мой фамильные рубины не достойны твоей шеи?

– Они слишком ценны для повседневного ношения, милорд, – выдавила она, едва владея голосом. – Я берегу их для особого случая.

Он усмехнулся. Это было короткое, беззвучное движение губ, не тронувшее его глаз.

– Умение. Хорошо. Твой первый урок, девочка: то, что принадлежит мне, должно быть на виду. Носи его каждый день. Чтобы все видели, чья ты. С сегодняшнего дня.

Потом он повернулся к отцу, окончательно вычеркнув её из разговора.

– Я пробуду здесь три дня. Хочу осмотреть свои новые владения. Проверить книги управляющего. Увидеть, что именно я получаю в приданое за… дух, – он бросил на неё быстрый, колкий взгляд. – А теперь веди меня в зал. Дорога была долгой.

Он прошёл мимо, его плечо слегка задело её. От него пахло холодным железом, конским потом и чем-то ещё – камфорой и старой, затаённой злобой.

Элинор осталась стоять одна посреди двора, под испытующими взглядами его солдат и жалким, полным отчаяния взором отца. Прикосновение его пальцев пылало на её коже. Слова «чья ты» звенели в ушах, как погребальный колокол.

В тот вечер за ужином в большом зале он сидел во главе стола на месте её отца. Ожерелье, тяжёлое и ненавистное, давило на её ключицы, как ошейник. Лорд де Вер почти не разговаривал, лишь задавал отцу короткие, острые вопросы о доходах, урожаях, долгах. Он ел мало, пил ещё меньше, его светлые глаза постоянно были в движении, отмечая каждую деталь: потёртый гобелен, скромную сервировку, испуганные лица слуг.

Он не обращал на неё внимания, и в этом было самое страшное. Она была для него вещью, уже внесённой в опись. Её присутствие требовалось лишь как демонстрация факта.

Перед тем как удалиться, он наконец обратился к ней напрямую.

– Завтра после мессы ты пройдёшь со мной по конюшням и амбарам. Ты должна знать, что значит содержать дом, который скоро станет твоим. Если, конечно, твой дух, – он снова произнёс это слово с лёгким презрением, – позволяет интересоваться столь приземлёнными делами.

Когда он ушёл, в зале воцарилась гнетущая тишина. Отец не смотрел на неё. Элинор поднялась, и её шаги отдавались эхом в пустом каменном зале. Она шла к своим покоям, и с каждым шагом холодный ужас, сковывающий её с утра, медленно превращался в нечто иное. В твёрдую, острую, как лезвие, решимость.

Он увидел в её глазах дух. И он хотел его укротить. Что ж, пусть попробует. Она наденет его рубины, как доспехи. Она будет учиться. Она будет смотреть. И она запомнит каждое его слово, каждый взгляд, каждое проявление жестокости. Лорд Малкольм де Вер думал, что приобрёл покорную жену. Он даже представить не мог, что привёл в свой дом самого опасного врага – того, кто видел в его глазах не силу, а страх, который прячется за жестокостью, и кто уже поклялся в тени сада никогда не сдаваться. Первая встреча закончилась. Начиналась война.

Глава 3: Прощание с детством

Три дня, отведённые лордом де Вером на инспекцию, стали для Элинор мучительной отсрочкой перед падением в пропасть. Они прошли в странном, двойственном состоянии. Каждое утро она, одетая в самое скромное и не вызывающее платье, но с ненавистным ожерельем на шее, сопровождала жениха по её же родным владениям. Он молча слушал отчёты управляющего, тыкал тростью в мешки с зерном, оценивающе осматривал породистых кобылиц в конюшнях. Его вопросы были краткими и точными, как удары кинжала: «Почему урожай ржи ниже, чем два года назад?», «Эта пахотная земля лежит под паром? Сколько семей можно с неё прокормить?», «Кузнец стар. Есть ли у него ученик?». Он вникал в хозяйство Эштона с холодным, хищным интересом банкира, забирающего имущество за долги.

Элинор молчала, слушая. Она училась. Училась его безжалостной прагматичности. Но её сердце в эти часы разрывалось на части, потому что каждый сарай, каждое дерево, каждый поворот тропинки был для неё не экономической единицей, а живым воспоминанием.

Вот старая яблоня у стены кухонного сада, с кривой нижней веткой. На ней она, десятилетняя, отбила коленку, убегая от Годфри в игре в прятки. Он нашёл её, сидящую в траве и всхлипывающую, не над её ссадиной, а над порванным подолом нового платья. «Не плачь, – сказал он тогда, серьёзный не по годам. – Шрамы у воина – это история. А у платья… просто попроси Мод зашить. Это будет его шрам».

Вот заросшая тропка к ручью, где они ловили весной головастиков в жестяную кружку, к ужасу её няньки. Вот солнечное пятно на лугу, где мама учила её различать травы: чабрец, шалфей, мяту. Мамин голос, тёплый и мелодичный, теперь был лишь эхом в памяти, но это место хранило его отзвук.

А вот и та самая полуразрушенная башня в саду. Плющ теперь заплел её почти целиком. Она не посмела даже посмотреть в ту сторону в присутствии де Вера.

Отец избегал её. Он выглядел сломленным и постаревшим на десять лет за эти три дня. Стыд пожирал его изнутри. Встречались они только за обедом и ужином под ледяным взглядом лорда Малкольма, и разговоры вертелись вокруг погоды, цен на шерсть и расписания переезда в Вервейн.

Настала последняя ночь перед отъездом де Вера. Он удалился рано, забрав с собой все документы и отчёты. Замок, казалось, выдохнул – но это был выдох обречённого. Элинор не могла уснуть. Сбросив наконец тяжёлое ожерелье в тот самый чёрный ларец, она накинула тёмный плащ и выскользнула из своих покоев.

Она шла по спящему замку, как призрак. Кончиками пальцев провела по шершавому камню стены в Большом зале, где под высокими сводами когда-то кружилась в танце на своём первом балу. Зашла в полутемную часовню, где горела одна лампада перед старым распятием. Здесь она молилась о выздоровлении матери. Здесь не было дано ответа.

Она поднялась по узкой винтовой лестнице на самую высокую башню, откуда открывался вид на всё родовое поместье. Луна серебрила крыши домов в селении за стенами, луга, темную ленту леса на горизонте. Это была её земля. Земля, которую она должна была покинуть, чтобы никогда не вернуться хозяйкой. Воздух пах дымком и свободой – той самой, что завтра должна была закончиться.

Вдруг она услышала тихий шорох на лестнице. Сердце ёкнуло, узнав шаг ещё до того, как в свет луны в башенном проёме встала его фигура.

– Тебя не должно здесь быть, – прошептала она, не оборачиваясь.

– Меня не должно быть во многих места, – тихо ответил Годфри. – Но я здесь.

Он подошёл и встал рядом, тоже глядя на спящие земли. Они не смотрели друг на друга. Слишком опасно. Слишком больно.

– Он завтра уезжает? – спросил Годфри. Его голос был ровным, но в этой ровности таилась буря.

– Да. А через неделю уезжаем мы. Я, отец, свита… в Вервейн. – Она произнесла это слово, как приговор.

Наступило молчание. Потом он сказал, глядя в темноту:

– Я видел, как он ведёт тебя по двору. Как смотрит на всё. Он не видит дом. Он видит активы и уязвимости.

– Я знаю, – Элинор обняла себя за плечи, хотя ночь не была холодной. – Он уже считает Эштон своим. Он уже считает меня своей.

Годфри резко повернулся к ней, его лицо в лунном свете было искажено болью и яростью.

– Элинор, я не могу… Я не могу отпустить тебя с ним. Дай слово, и мы исчезнем сегодня же. За морем, в горах… где угодно.

В его глазах горел огонь, способный спалить все преграды. И ей так хотелось кинуться в этот огонь, раствориться в нём, забыть о долге, об отце, о королевском указе. Но она была дочерью лорда Эштона. И он был рыцарем, давшим клятву верности.