Попаданец. Я переиграл 1941

Пролог. Последний день мира

Москва, 12 мая 1941 года. Утро выдалось необычно тёплым для середины весны – солнце уже вовсю пригревало пыльные мостовые, а над крышами домов вились ленивые струйки дыма из труб. Город жил своей обычной жизнью: трамваи звенели на поворотах, дети бегали по дворам с самодельными бумажными змеями, а на углу Тверской и Камергерского два милиционера спорили о футболе. Никто не знал, что через шесть недель всё это исчезнет. Что вместо запаха свежеиспечённого хлеба будет вонять гарью, что вместо детского смеха – вой сирен и грохот разрывов. Никто… кроме одного.

Он открыл глаза и сразу понял: это не сон.

Голова раскалывалась, как будто её только что вытащили из-под обломков. В ушах стоял звон, в горле – привкус крови. Он лежал на узкой койке в маленькой комнате с облупившимися обоями и единственным окном, за которым виднелся задний двор типичной московской коммуналки. На стене – портрет Сталина. На тумбочке – потрёпанная книжка «Как закалялась сталь». На теле – грубая хлопковая рубаха, подштанники и странное ощущение чуждости, будто он смотрит на себя со стороны.

И тогда он вспомнил.

Не просто вспомнил – всё вспомнил. Каждую дату. Каждый приказ. Каждое предательство. Каждую катастрофу.

22 июня 1941 года. Операция «Барбаросса». Три миллиона пленных. Киевская катастрофа. Минское кольцо. Смоленск. Ленинград в блокаде. Москва под угрозой. Сталинград. Курская дуга. Берлин. Победа… но какой ценой?

Он знал, сколько людей погибнет. Знал, какие города будут стёрты с лица земли. Знал, кто предаст, кто сдастся, кто умрёт в первые дни, даже не успев выстрелить. И знал – всё это можно было предотвратить. Достаточно было начать готовиться раньше. Достаточно было поверить в угрозу.

Но сейчас – май. В стране царит иллюзия безопасности. Армия разоружена идеологическими чистками. Командный состав – наполовину новички, напуганные собственной тенью. Промышленность не эвакуирована. Авиация – на линейках, без маскировки. Танки – без горючего. А командование верит, что Гитлер не посмеет напасть до конца 1942 года.

Он сел на кровати, дрожащими руками нащупал зеркало на стене. Оттуда на него смотрел незнакомец – лет тридцати, худощавый, с тёмными кругами под глазами и шрамом над бровью. В кармане галифе нашёлся паспорт: Алексей Михайлович Волков, инженер-конструктор, завод №37, проживает по адресу…

– Чёрт… – прошептал он. – Это реально.

Он не просто попал в прошлое. Он стал этим человеком. И если он ничего не сделает – этот человек умрёт. Как миллионы других. Возможно, в первые же дни войны. Возможно, в плену. Возможно, от голода в осаждённом городе.

Он вскочил, подошёл к окну. На улице всё было так же спокойно. Так обыденно. Так обманчиво.

«У меня есть шесть недель», – подумал он. – Шесть недель, чтобы изменить всё. Но как?

Он не генерал. Не политик. Не член Политбюро. Он – никто. Простой инженер на оборонном заводе. У него нет доступа к Сталину, нет связи с разведкой, нет даже нормального телефона. У него есть только знания. И время, которое утекает сквозь пальцы, как песок.

Первое, что он сделал – написал записку. Короткую, сухую, без эмоций. Только факты: дата нападения, направления ударов, численность групп армий, планы немцев по захвату Москвы к октябрю. Он подписал её псевдонимом – «Источник» – и отправил в НКВД, в управление внешней разведки. Через знакомого, которого знал по работе. Тот, конечно, посмотрел на него как на сумасшедшего, но согласился передать.

Прошла неделя. Никакого ответа.

Он попытался связаться с военными. Сначала – с командиром полка, где проходил учёбу. Тот выслушал, покачал головой и сказал: «Ты слишком много читаешь, Волков. Гитлер сейчас воюет с Британией. Ему не до нас». Потом – с начальником отдела тыла округа. Тот вообще вызвал охрану.

Он начал понимать: система не слушает. Она не может услышать. Потому что правда звучит как бред. Потому что признать угрозу – значит признать собственную слепоту. А этого режим не допустит.

Но сдаваться он не собирался.

Если нельзя пойти сверху – надо идти снизу. Если нельзя убедить – надо подготовиться втайне. Он начал собирать людей. Тех, кто хоть немного верил. Инженеров, лётчиков, врачей, связистов. Людей, которые тоже чувствовали, что что-то не так. Он создал ячейку – не партийную, а боевую. Назвал её «Щит». Цель – не воевать, а выжить. Эвакуировать оборудование. Запастись медикаментами. Обучить ополченцев. Создать сеть информаторов.

Каждый день он жил в напряжении. Каждую ночь просыпался от кошмаров – то его арестовывают как немецкого шпиона, то он опаздывает, и Брест падает, как в оригинале. Он перестал есть нормально. Перестал спать. Его преследовал один и тот же вопрос: а вдруг я ошибаюсь? А вдруг история сильнее меня?

Но потом, 18 июня, он получил первый сигнал.

Из Киева пришло сообщение: на границе замечено аномальное скопление немецких войск. Самолёты-разведчики фиксируют новые аэродромы. Железнодорожные узлы перегружены. Всё совпадало с тем, что он знал.

Он не ошибался.

Осталось четыре дня.

Четыре дня до того, как мир рухнет. Четыре дня, чтобы сделать невозможное.

Он сел за стол, достал карту Западного Особого военного округа и начал писать новый план. Не для генштаба. Для себя. Для тех, кто ему верит. План, который нарушит все правила, но спасёт тысячи жизней.

За окном снова звенел трамвай. Дети смеялись. Жизнь шла своим чередом.

Но он знал: это последний день мира.

И завтра всё начнётся заново.

Глава 1. Никто не ждёт войны

Москва, конец мая 1941 года. Воздух густел от предгрозовой тишины – не метеорологической, а исторической. Город продолжал жить, как будто ничего не предвещало беды: в парках распускались липы, на Арбате играли уличные музыканты, а в редакциях газет выходили передовицы о «могуществе Советского Союза» и «непоколебимом мире». Но Алексей Волков чувствовал, как под этим спокойным фасадом трещит земля.

Он больше не пытался кричать правду в пустоту. После провала с запиской в НКВД он понял: система не просто не верит – она не может поверить. Признать, что Германия нападёт, значило признать, что вся внешняя политика последних лет – ошибка. Что договор с Гитлером – не триумф дипломатии, а ловушка. Что чистки в Красной Армии – не укрепление, а катастрофа. А это – немыслимо. В СССР 1941 года не существовало категории «мы ошиблись». Существовала только категория «враги народа».

Поэтому он сменил тактику.

Если нельзя изменить систему – надо обойти её. Если нельзя убедить – надо подготовиться в тени.

Первым делом он занялся тем, что знал лучше всего: инженерией. На заводе №37, где он числился конструктором, производили лёгкие танки Т-40 и компоненты для самолётов. Завод был перегружен заказами, но работал хаотично: планы менялись ежедневно, материалы задерживались, рабочие – деморализованы. Алексей использовал своё положение, чтобы внедрить несколько «мелких улучшений»: ускорил сборку радиостанций, организовал скрытый склад запчастей, начал обучать молодых техников базовым навыкам полевой починки. Никто не видел в этом угрозы – просто «инициативный работник».

Но этого было мало.

Он нуждался в людях. Не в героях, а в тех, кто мог действовать. Он начал с малого: коллег по цеху, соседа по коммуналке – бывшего лётчика, уволенного после чисток, медсестру из поликлиники, которая жаловалась на нехватку перевязочных материалов. Он не говорил им о войне напрямую. Он говорил: «А вдруг что-то случится? Лучше быть готовыми». И удивительно – многие соглашались. Не потому, что верили в его пророчества, а потому что сами чувствовали: что-то не так. Слишком много немецких туристов в Москве. Слишком часто перехватывают радиоперехваты на границе. Слишком странно молчит Берлин.

К середине июня у него собралась первая ячейка – восемь человек. Они называли себя «Щит», но без пафоса. Это была не организация, а скорее сеть доверия. У каждого – своя задача: кто-то следил за железнодорожными перевозками, кто-то собирал медикаменты, кто-то учил соседей маскировать окна. Алексей же сосредоточился на информации. Он знал, что главный удар придётся по Белоруссии и Украине. Поэтому через одного из своих связников – бывшего пограничника – отправил в Западный Особый военный округ анонимное письмо с рекомендациями: усилить разведку, вывести авиацию с линейных аэродромов, подготовить заградительные минные поля.

Ответа не последовало.

Когда он спросил у связника, что стало с письмом, тот лишь горько усмехнулся:

– Передал начальнику штаба. Тот прочитал, бросил в печку и сказал: «Если ещё раз принесёшь такую чушь – отправлю в штрафной батальон. В мирное время».

Алексей сжал зубы. Он не ожидал благодарности. Но он надеялся хотя бы на реакцию. Даже на арест. Потому что арест – это признание, что его слова имеют вес. А равнодушие – это смерть.

Тем временем дни шли. 10 июня. 12 июня. 15 июня.

На улицах всё ещё царило летнее безмятежное спокойствие. Молодожёны фотографировались у памятника Минину и Пожарскому. Школьники сдавали экзамены. В кинотеатрах шёл новый фильм о счастливой колхозной жизни. Никто не копал окопов. Никто не учил детей сигналам воздушной тревоги. Никто не эвакуировал заводы.

Алексей ходил по городу, как призрак. Он смотрел на людей и видел их будущее: одни – в плену, другие – в блокадном Ленинграде, третьи – в партизанских отрядах, четвёртые – уже мёртвыми под Брестом. Он хотел крикнуть: «Проснитесь! У вас есть ещё десять дней!» Но знал – его сочтут сумасшедшим. Или, что хуже, – немецким диверсантом.

Однажды ночью он сидел у окна, перечитывая список того, что успел сделать. Склад медикаментов – 30% от нужного. Связь с тремя пограничными заставами – налажена. Запасные карты местности – распечатаны. Обучено 17 человек базовой тактике укрытия и ориентирования. Это капля в море. Но это что-то.

И вдруг он понял: он не спасёт страну. Он не остановит Барбароссу. Но он может спасти часть. Может создать островки сопротивления, которые не дадут фронту рассыпаться в первые часы. Может сохранить знания, технологии, людей. Может сделать так, чтобы катастрофа не стала тотальной.

Это была не победа. Это была отсрочка. Но в условиях, где каждый час – тысячи жизней, отсрочка – уже подвиг.

18 июня он получил сообщение от своего человека в Киеве:

«Замечено массовое движение немецких частей к границе. Ж/д узлы перегружены. Самолёты-разведчики фиксируют новые аэродромы. Командование округа игнорирует. Считают “провокацией”».

Алексей сложил записку и сжёг её в пепельнице.

Осталось четыре дня.

Четыре дня до того, как мир рухнет.

Четыре дня, чтобы сделать невозможное.

Он встал, надел пиджак, проверил карманы: паспорт, карта, нож, список контактов.

– Никто не ждёт войны, – прошептал он. – Значит, я буду ждать за всех.

И вышел в ночь.

Глава 2. Голос из будущего

К середине июня 1941 года Алексей Волков понял: тихие шаги больше не спасут. «Щит» рос, но слишком медленно. А война приближалась с ускорением лавины. Он знал – если не вмешаться на самом верху, всё, что он успел организовать, будет сметено в первые сорок восемь часов. Нужен был контакт. Прямой. Без посредников. Даже если это стоило ему жизни.

Он не был наивен. Он знал, что попасть к Сталину – почти невозможно. Но он также знал кое-что другое: в мае того же года в Политбюро прошла информация о возможной дате нападения от разведчика Рихарда Зорге. Её проигнорировали. Однако сам факт существовал: каналы работали. Значит, можно было использовать их ещё раз – только точнее, конкретнее, неотразимее.

Алексей начал писать.

Не письмо. Не записку. А доклад. Сухой, технический, без эмоций. Только факты, цифры, координаты. Он указал точную дату начала операции «Барбаросса» – 22 июня. Перечислил состав трёх групп армий: «Север», «Центр», «Юг». Обозначил направления главных ударов: Брест, Львов, Каунас. Указал численность немецких дивизий, наличие танковых корпусов, планы по захвату Москвы к октябрю. Добавил данные о подготовке люфтваффе: количество самолётов, базирование, тактику внезапного удара на рассвете. В конце – рекомендации: привести армию в боевую готовность, вывести авиацию с линейных аэродромов, начать эвакуацию промышленности, усилить ПВО крупных городов.

Подписывать настоящим именем было самоубийством. Но под псевдонимом – бессмысленно. Тогда он пошёл на риск: использовал имя, которое имело вес в системе. Он подписался как «Полковник ГРУ, источник “Хроник”» – вымышленный, но правдоподобный. И добавил фразу, которая должна была вызвать реакцию:

«Информация получена из немецкого генштаба через агента с доступом к плану “Барбаросса”. Подтверждена перехватами радиосвязи 15–17 июня. Если меры не будут приняты до 20 июня – Красная Армия потеряет 70% авиации и 50% танков в первые 72 часа».

Он передал доклад через последнюю надежду – через старого знакомого жены своего соседа, который работал в аппарате ЦК. Человек побледнел, но взял конверт.

– Если это шутка…

– Это не шутка, – ответил Алексей. – Это последний шанс.

Два дня прошли в напряжённом ожидании. Ничего.

На третий день – вечером 20 июня – в дверь коммуналки постучали. Не по-обычному. Коротко. Чётко. По-официальному.

Алексей уже ждал этого. Он спрятал все бумаги, уничтожил черновики, оставил только паспорт и трудовую книжку. Когда дверь открылась, на площадке стояли двое в чёрных плащах. Без опознавательных знаков. Но по осанке, по тому, как держали руки – сразу ясно: НКВД.

– Товарищ Волков? Прошу следовать за нами.

– По какому поводу?

– Вам зададут вопросы. В машине.

Он не сопротивлялся. Сопротивление означало пулю в затылок здесь и сейчас. А пока его везут – есть шанс.

Машину он узнал: чёрный «Эмка». Внутри – третий человек. Моложавый, с холодными глазами и блокнотом. Без представления. Без имени.

– Вы автор доклада «Хроник»?

– Я передал информацию.

– Откуда у вас такие данные?

– Из источника в Берлине.

– Какого источника?

– Я не имею права раскрывать.

– Вы ничего не имеете права, товарищ Волков. Вы – никто. А мы – государство.

Допрос длился всю ночь. В подвале на Лубянке. Без пыток – пока. Но с психологическим давлением: яркий свет, часы без остановки, повторяющиеся вопросы, намёки на шпионаж, измену, связь с Троцким. Они проверяли каждое слово его биографии. Его работу на заводе. Его связи. Даже школьные оценки.

Алексей держался. Он не выдавал «Щит». Не называл имён. Говорил одно и то же:

– Я не шпион. Я хочу спасти страну. Через три дня Германия нападёт. Если вы меня посадите – вы потеряете последние часы на подготовку.

Утром 21 июня его вдруг вызвали в другой кабинет. Там сидел человек в генеральской форме – не НКВД, а армейский. С усталым лицом и сигаретой в пальцах.

– Ты утверждаешь, что знаешь будущее?

– Я знаю планы врага.

– Почему Сталин должен тебе верить?

– Потому что Зорге уже говорил то же самое. Потому что ваши собственные радисты слышат немецкие частоты. Потому что граница кишит диверсантами. Потому что… – он замолчал, потом добавил тихо: – Потому что я не хочу, чтобы миллионы людей умерли зря.

Генерал долго смотрел на него. Потом встал, подошёл к телефону, набрал номер. Алексей не слышал разговора, но по интонации понял: звонок – наверх. Возможно, даже в Кремль.

Через час его снова увели. На этот раз – в машину без окон. Везли долго. Он считал повороты, запоминал время. Догадывался: едут куда-то за город.

Привезли в закрытый особняк под Москвой. Там его обыскали, сняли одежду, дали простую форму. Провели через коридоры с охраной. И наконец – в кабинет.

За столом сидел Сталин.

Не на портрете. Не в кинохронике. А живой. С трубкой в руке, с тяжёлым взглядом, с морщинами, вырезанными временем и властью.

– Так это ты тот, кто знает, когда начнётся война? – произнёс он низким, хрипловатым голосом.

Алексей не стал кланяться. Не стал оправдываться. Он просто сказал:

– Да. 22 июня. В 3:15 утра по московскому времени. Первый удар – по Бресту и Львову. Главная цель – Москва. План – уничтожить Красную Армию за шесть недель.

Тишина длилась почти минуту.

– Откуда ты это знаешь?

– Из будущего.

– Что значит – из будущего?

– Я помню то, чего ещё не было. Я видел, как падает Киев. Как горит Минск. Как Ленинград голодают. Я видел Победу… но ценой двадцати семи миллионов жизней. Этого можно избежать. Но только если начать действовать сейчас.

Сталин молчал. Куря трубку. Глядя сквозь него.

Потом вдруг спросил:

– А почему Гитлер нападёт? Мы же дали ему всё: хлеб, нефть, руду. Он воюет с Англией.

– Он считает СССР слабым. И прав. Армия разгромлена чистками. Командиры боятся принимать решения. Авиация – на открытых аэродромах. Танки – без горючего. Он хочет уничтожить нас до зимы. И у него есть для этого всё.

Сталин встал, подошёл к карте.

– Допустим, ты прав. Что ты предлагаешь?

– Привести армию в полную боевую готовность сегодня ночью. Вывести самолёты в резервные аэродромы. Разрешить открывать огонь на границе без приказа. Начать эвакуацию заводов. Арестовать всех немецких дипломатов и агентов. И… – он сделал паузу, – дать командирам право действовать самостоятельно. Без ожидания приказа из Москвы.

Сталин резко обернулся.

– Ты хочешь анархии в армии?

– Я хочу, чтобы армия выжила. Сегодняшняя система требует согласования каждого выстрела. А завтра враг ударит внезапно. Те, кто будет ждать приказа, умрут первыми.

Ещё одна долгая пауза.

– Если ты ошибаешься… тебя расстреляют как провокатора.

– Если я прав – вы спасёте страну.

Сталин ничего не ответил. Просто кивнул охране.

Алексея увели.

Он ожидал камеры. Или расстрела. Но его снова посадили в машину и повезли обратно в Москву. На Лубянку. Там его бросили в одиночную камеру без окон. Без часов. Без еды. Только вода.

Он не знал: поверил ли Сталин? Или просто проверяет его на прочность?

Прошло несколько часов. Может, сутки. Он терял счёт времени.

А потом – новый допрос. Но уже не один. В комнате сидели трое: офицер ГРУ, сотрудник НКВД и… человек в штатском, которого он не знал, но чувствовал – высокий уровень.

– Товарищ Сталин принял решение, – сказал тот. – Армия получила приказ №1: повысить степень боевой готовности. Авиацию начали переводить на резервные аэродромы. Пограничникам разрешили усиленное патрулирование. Но… – он сделал паузу, – открытый огонь без приказа – запрещён. И эвакуация промышленности отложена: «паника недопустима».

Алексей закрыл глаза. Это был компромисс. Полумера. Лучше, чем ничего… но недостаточно.

– А меня?

– Ты останешься под надзором. Твои связи проверяются. Если выяснится, что ты связан с врагом…

– Я не связан ни с кем, кроме своей страны.

Его вернули в камеру. Но теперь – с матрасом и хлебом.

Ночью 21 июня он не спал. Слушал, как где-то вдалеке гудят поезда. Как гудят самолёты. Как живёт город, не зная, что завтра станет другим.

Он сделал всё, что мог.

Правду донёс.

Система – почти послушала.

Но почти – не значит «довольно».

Когда в камере начало светлеть, он услышал первый гул. Не обычный утренний шум. А нарастающий, глухой, металлический.

Люфтваффе.

Война началась.

И он был заперт в подвале, когда весь мир горел.

Позже, много позже, он так и не узнал: был ли это арест… или испытание?

Был ли побег возможен?

Или его оставили здесь специально – чтобы он не мешал «большой игре»?

Но в тот момент, слушая рёв бомбардировщиков над Москвой, Алексей понял одно:

Голос из будущего был услышан.

Но история – не слушает шёпот.

Она требует крика.

И крови.

Глава 3. Тени разведки

Утро 22 июня 1941 года встретило Москву не солнцем, а гулом. Не праздничным звоном, а тревожным воем сирен. Город, ещё вчера погружённый в летнюю дрему, теперь метались в панике: люди бежали по улицам, машины застревали в пробках, милиционеры кричали неразборчивые приказы. А в подвале Лубянки, за толстыми стенами, Алексей Волков слышал всё – и был бессилен.

Но к полудню его вызвали. Не в допросную. Не в камеру. В кабинет – просторный, с тяжёлыми шторами и запахом табака. За столом сидел Лаврентий Павлович Берия.

Он не встал. Не предложил сесть. Просто смотрел – пристально, холодно, как на экспонат в музее ошибок.

– Ты оказался прав, – произнёс он наконец, медленно, с грузинским акцентом, будто каждое слово взвешивал на весах страха. – Германия напала. Армия в растерянности. Командование молчит. А ты… ты знал.

Алексей не ответил. Он знал: любое слово может стать последним.

– Почему ты не шпион? – продолжил Берия. – У тебя слишком точные данные. Слишком… современные. Как будто читал приказы Гитлера до того, как их написали.

– Я не читал. Я помнил.

– Помнил? – Берия усмехнулся, но в глазах не было веселья. – Память – штука опасная. Особенно когда она знает будущее.

Он встал, подошёл к окну, отодвинул штору. На улице суетились сотрудники НКВД, грузили документы в машины.

– Сталин дал указание: создать особую группу при НКВД. Для координации разведданных, контрразведки и… нетрадиционных источников. – Он обернулся. – Ты в ней. С сегодняшнего дня. Звание – старший оперуполномоченный. Подчиняешься только мне.

Алексей не поверил своим ушам.

– Но я не сотрудник НКВД.

– Теперь ты – да. Паспорт уже готов. Имя – прежнее. Но биография – переписана. Ты теперь «агент с особым доступом». Никто не будет спрашивать, откуда у тебя информация. Главное – чтобы она работала.

– А если я откажусь?

– Тогда тебя расстреляют как немецкого агента. Сегодня же. Война – не время для принципов.

Это не было предложение. Это был приговор с отсрочкой.

Так началась его новая жизнь – в тенях разведки.

Он получил кабинет в здании на Лубянке, трёх подчинённых (все – проверенные, все – с «кровью на руках»), доступ к перехватам радиосвязи и дипломатической почте. Его задача – анализировать поток данных и выдавать прогнозы. Но не просто прогнозы. Прогнозы, которые нельзя игнорировать.

Первым делом он потребовал связь с «Щитом». Берия разрешил – но под надзором. Двое его людей внедрились в ячейку под видом «технических специалистов». Алексей понимал: это не помощь. Это контроль. Но он согласился. Жизнь «Щита» теперь зависела от его полезности.

Его первое задание – разобраться с ситуацией в Белостокском котле. По официальным сводкам – «частичное отступление». По его знаниям – катастрофа. Окружение сотен тысяч солдат. Он составил доклад: где находятся немецкие танковые клинья, где – слабые участки фронта, через какие леса можно вывести части. Предложил сбросить продовольствие и боеприпасы с воздуха, организовать партизанские засады на дорогах.

Доклад ушёл в Генштаб. Ответ пришёл через час:

«Предложения нецелесообразны. Приказ – удерживать позиции».

Алексей стукнул кулаком по столу.

– Они посылают людей на бойню!

– Это не твоё дело, – холодно сказал один из его «наблюдателей». – Ты даёшь данные. Решают другие.

Но Алексей не сдался. Он обошёл Генштаб. Через Берию – напрямую к командующему Западным фронтом. Тот, потрясённый точностью информации, рискнул. Выделил два полка для прорыва. Не много. Но лучше, чем ничего.

Из тех, кто вышел из котла, выжили сотни. Может, тысячи.

Это была его первая победа.

И первая кровь на совести.

Но в мире разведки не бывает благодарности – только интриги.

Уже через неделю против него начали строить заговор. Не явно. Тонко. Через слухи. «Откуда у этого Волкова такие данные?», «Говорят, он встречался с немцами в 1939-м», «Почему его «Щит» знает больше, чем наша агентура в Берлине?»

Особенно активен был полковник Кравченко – заместитель начальника внешней разведки. Бывший чекист, участник чисток, человек, для которого любой успех другого – угроза собственной карьере.

– Ты играешь в опасную игру, Волков, – сказал он однажды в коридоре, почти шёпотом. – Ты не из нашей системы. Ты – призрак. А призраков… уничтожают.

Алексей не ответил. Но с того дня стал носить при себе нож.

Тем временем война набирала обороты. Киевская операция начиналась. По истории – катастрофа. По его плану – шанс на эвакуацию. Он настоял на выводе промышленного оборудования, эвакуации госпиталей, усилении южного фланга. Берия, к удивлению, поддержал. Возможно, потому что сам начал верить. Возможно – потому что хотел перехватить инициативу у военных.