Смерть в саду с камелиями

Глава 1. Письмо из прошлого

Дождь начался за час до заката – тот особый, мелкий дождь западного графства, что не столько мочит, сколько окутывает мир серой вуалью, проникая повсюду без спешки и без злобы. Он струился по стеклянным крышам оранжереи Эшерли-холла, шелестел листьями камелий, чьи восковые бутоны, белые и розовые, склонялись под его нежной тяжестью, будто кланяясь невидимому собеседнику. Воздух в саду стал густым от аромата влажной земли и сладковатого благоухания цветов – запаха, который леди Эвелин Монтгомери называла «духом воспоминаний».

В библиотеке поместья, где огонь в камине едва боролся с вечерней сыростью, она сидела в глубоком кресле из потёртой кожи, укрыв колени шалью ручной работы. На столике рядом – чашка остывшего чая, серебряная пепельница с единственной недокуренной сигаретой (привычка, оставшаяся с военных лет, когда она работала медсестрой в полевом госпитале), и конверт. Простой, кремового цвета конверт без обратного адреса, доставленный сегодня утром последней почтой.

Леди Эвелин не торопилась. Её пальцы – тонкие, с выступающими суставами, украшенные лишь обручальным кольцом из белого золота – медленно провели по краю конверта. Сорок два года назад она получила другое письмо – тоже без подписи, тоже в этот дом. Тогда ей было двадцать три, и мир казался безграничным полотном возможностей. Теперь ей шестьдесят пять, и границы мира сузились до стен Эшерли-холла, сада камелий и воспоминаний, которые она тщательно хранила под замком – вместе с некоторыми комнатами второго этажа, ключи от которых лежали в шкатулке из красного дерева.

Она вскрыла конверт ножом для бумаг – подарком мужа, полученным ещё до войны. Внутри лежал лист плотной почтовой бумаги с несколькими строками, выведенными чётким, угловатым почерком:

«Дорогая Эвелин,

Приближается годовщина. Вы думали, что время стирает следы? Но камелии помнят. Я приеду в субботу. Нам нужно поговорить о том, что произошло в ночь дождя 1923 года.

Ваш бывший друг».

Чашка выскользнула из её пальцев и с глухим стуком упала на ковёр, не разбившись. Чай расплылся тёмным пятном по узору в стиле Уильяма Морриса – алые розы и зелёные листья, некогда купленные мужем в Лондоне как символ их будущего. Эвелин не заметила пятна. Её взгляд был прикован к дате: 1923. Год, которого она не произносила вслух уже десятилетия. Год, когда в этом самом саду, среди белых камелий, погиб человек.

За окном ветка магнолии стукнула по стеклу – резкий, неожиданный звук, от которого она вздрогнула. Сердце заколотилось так, будто ей снова двадцать три. Она поднялась, опершись на подлокотник, и подошла к окну. Сад тонул в сумерках. Камелии, обычно такие стройные и гордые, теперь казались призрачными фигурами в тумане – безмолвными свидетелями, хранящими секреты четырёх десятилетий.

– Миссис Ходжсон, – позвала она, не оборачиваясь.

Горничная появилась бесшумно, как всегда. Женщина лет пятидесяти, с лицом, выточенным из серого камня, и руками, знавшими толк в уборке, глажке и молчании. Она служила в Эшерли-холле тридцать два года – с тех пор как вернулась из Лондона после смерти мужа-железнодорожника.

– Пятно на ковре, – сказала леди Эвелин, указывая на чай. – И… прикажите мистеру Пемберти подготовить гостевые комнаты. На выходные к нам приедут… гости.

Миссис Ходжсон кивнула, не задавая вопросов. Но её взгляд скользнул по конверту, лежащему на столе, и в её глазах мелькнуло нечто – не любопытство, нет. Скорее, узнавание. Как будто она тоже помнила 1923 год.

– Ещё что-нибудь, миледи?

– Да. Попросите мистера Фелпса – садовника – осмотреть оранжерею. Особенно ту часть, где растут белые камелии. И… пусть проверит замок на двери со стороны старой беседки.

Горничная снова кивнула. На этот раз её лицо оставалось непроницаемым, но леди Эвелин заметила, как слегка дрогнули пальцы женщины, сжимавшие подол чёрного платья.

Когда миссис Ходжсон вышла, Эвелин вернулась к креслу и снова взяла письмо. «Камелии помнят», – прочла она вслух, и слова повисли в воздухе библиотеки, смешавшись с запахом старых книг и воска. Она подошла к книжному шкафу, отодвинула том «Поэмы» Теннисона – фальшивую панель открылась с тихим скрипом. Внутри лежала шкатулка из чёрного дерева. Открыв её, она достала фотографию в потускневшей серебряной рамке.

На снимке – трое молодых людей на фоне сада камелий. Она сама, в белом платье с широкими рукавами, смеющаяся, с цветком в волосах. Рядом – Артур, её будущий муж, высокий, с чопорной осанкой офицера, но с тёплыми глазами. И третий… третий – Майкл Эшерли, двоюродный брат Артура, наследник поместья, с лицом поэта и руками художника. Его взгляд на фотографии был устремлён не в камеру, а на неё – Эвелин. И в том взгляде читалось нечто, что она тогда не поняла, а позже – не захотела вспоминать.

Она провела пальцем по стеклу рамки, касаясь лица Майкла. В ту ночь дождя 1923 года он исчез из этого дома. Официально – уехал в Лондон, затем в Америку. Неофициально… неофициально в поместье ходили слухи. Слухи, которые замяли благодаря влиянию семьи Монтгомери и молчанию всех причастных. Слухи, которые, как оказалось, не умерли – они лишь спали, подобно корням камелий под зимним снегом, ожидая своего часа.

Эвелин вернула фотографию в тайник и закрыла панель. Затем подошла к письменному столу и написала два письма. Первое – своему племяннику, Джеймсу, молодому адвокату из Лондона, с просьбой приехать в гости на выходные «по семейным обстоятельствам». Второе – мисс Агате Финч, дальней родственнице со стороны матери, женщине лет шестидесяти, ботанику по образованию, живущей в Кенте и слывущей чудачкой, но обладающей, как однажды заметил сам Артур, «проницательностью, достойной Шерлока Холмса».

Она не знала, почему именно мисс Финч пришла ей в голову. Возможно, инстинкт. Возможно, предчувствие, что над Эшерли-холлом сгущаются тучи, и в одиночку ей не справиться с бурей, которая вот-вот разразится.

Запечатав конверты, она позвонила в колокольчик. Миссис Ходжсон появилась мгновенно.

– Отправьте эти письма завтра первым же поездом. И… миссис Ходжсон?

– Да, миледи?

– Вы ведь помните Майкла Эшерли?

Горничная замерла. На мгновение её маска безмолвного служения дрогнула, обнажив что-то древнее и болезненное.

– Помню, миледи. Всё помню.

– Он возвращается.

Миссис Ходжсон не ответила. Но в её глазах Эвелин прочла не страх и не удивление. А скорее – печаль. Глубокую, выстраданную печаль человека, который слишком долго хранил чужие тайны.

Когда горничная вышла, леди Эвелин подошла к окну. Дождь усилился. В саду камелии качались под порывами ветра, их белые лепестки падали на мокрую землю, образуя причудливый узор – почти как символ. Или предупреждение.

Она прошептала слова, которые не произносила с той самой ночи:

– Прости меня, Майкл.

Где-то вдалеке ударили часы – семь раз. В доме погасили свет в коридорах. Эшерли-холл погрузился в вечернюю тишину, нарушаемую лишь шумом дождя и тиканьем старинных часов в холле. Но тишина эта была обманчива. Под её покровом шевелились тени прошлого, а в саду камелии, молчаливые хранительницы тайн, готовились раскрыть свою первую лепесток за лепестком.

Глава 2. Дом у подножия холмов

Эшерли-холл не был построен – он вырос из земли, как старый дуб, корнями вросший в красную глину холмов Девоншира. Снаружи дом казался собранием случайных архитектурных эпох: южное крыло с эркерами в стиле королевы Анны соседствовало с готической башенкой времен Виктории, а кухонный флигель с толстыми стенами и узкими окнами помнил ещё Тюдоров. Но эта внешняя пестрота обманчива – внутри царила гармония, продуманная до мелочей поколениями Эшерли, для которых дом был не просто жилищем, а живым существом, требующим заботы и уважения.

Дом стоял у подножия холмов, как будто приютившись от ветров, дующих с Атлантики. С севера его защищала гряда поросших буком холмов, с юга расстилалась долина с лентой реки Экс – той самой реки, чьи воды питали корни камелий в оранжерее. Подъездная аллея, выложенная гравием местного карьера, извивалась между двумя рядами старых вязов, чьи кроны смыкались над дорогой, образуя зелёный туннель. В конце аллеи, за поворотом, дом являлся взору сразу во всём своём величии – странно, скромно и уютно одновременно.

В тот вечер, когда дождь наконец прекратился, а туман пополз вверх по склонам холмов, словно призрачное одеяло, мистер Фелпс – садовник Эшерли-холла сорок лет от роду – стоял у калитки оранжереи и курил короткую глиняную трубку. Его лицо, изборождённое морщинами от солнца и ветра, было непроницаемо, но глаза – светло-голубые, почти прозрачные – внимательно изучали белые камелии. Особенно тот куст у западной стены, чьи лепестки сегодня утром он обнаружил слегка пожелтевшими у основания.

– Не по сезону, – пробормотал он, выпуская дым в прохладный воздух. – Не по сезону цветёшь, красавица.

Мистер Фелпс знал каждое растение в саду, как мать знает своих детей. Он знал, что камелия японская у восточной стены расцветает на три дня раньше своих сестёр, что старый куст магнолии у террасы любит тень после полудня, а розы у кухонной двери болеют ржавчиной, если их поливать после заката. Но камелии… камелии были особенными. Их посадил ещё дед леди Эвелин, сэр Реджинальд Эшерли, вернувшись из экспедиции в Китай в 1887 году. Говорили, что он привёз саженцы в специальных ящиках с влажным мхом, рискуя жизнью во время шторма у мыса Доброй Надежды. С тех пор камелии стали символом рода – их изображение красовалось на серебре, на гербовой печати, даже на вышивке постельного белья.

Но мистер Фелпс помнил и другое. Он пришёл в поместье мальчишкой пятнадцати лет, в 1919 году, и застал ещё старого садовника – мистера Хиггинса, ирландца с рыжей бородой и любовью к виски. Тот, набравшись хмеля у кухонной двери, рассказывал истории… истории о ночи 1923 года, когда молодой Майкл Эшерли вышел в сад во время грозы и не вернулся до рассвета. А утром на белых лепестках камелий обнаружили бурые пятна – не от дождя и не от грязи. «Кровь», – шептал тогда мистер Хиггинс, крестясь. «Кровь на белом, как грех на душе».

– Глупости старого пьяницы, – сказал вслух мистер Фелпс, отгоняя воспоминания. Но взгляд его снова вернулся к западному кусту. Он присел на корточки, осторожно отодвинул нижние ветви и замер.

У основания ствола, в сырой земле, виднелся обломок фарфора – кусочек чашки с тонкой золотой каемкой. Такие чашки использовались только в столовой для особых гостей. И ещё кое-что: влажный след на дорожке, ведущей к старой беседке у дальнего края сада – след, слишком узкий для мужской ноги, но и не совсем женский.

В этот момент скрипнула калитка оранжереи. Мистер Фелпс быстро спрятал осколок в карман и выпрямился.

– Миссис Ходжсон, – кивнул он горничной, появившейся на пороге.

Женщина стояла, держа в руках корзину с выстиранными салфетками. Её лицо, обычно непроницаемое, сегодня казалось напряжённым.

– Миледи просила проверить замок на двери со стороны беседки.

– Проверил утром. Всё в порядке. – Фелпс указал кивком на западную стену. – Но куст у стены… что-то с ним не так. Листья желтеют.

Миссис Ходжсон проследила за его взглядом. Её пальцы, сжимавшие корзину, побелели.

– Возможно, слишком много влаги после дождя.

– Влага не делает пятна на лепестках по форме капель, – тихо сказал садовник. – А сегодня утром я видел именно такие пятна. Бурые. Как… – он не договорил.

Горничная резко повернулась:

– Не стоит ворошить старое, мистер Фелпс. Некоторые корни лучше оставить в земле.

И, не дожидаясь ответа, она зашагала прочь по гравийной дорожке, её чёрное платье колыхалось в вечернем тумане, будто тень, растворяющаяся в сумерках.

Мистер Фелпс остался один. Он достал из кармана осколок фарфора и внимательно его рассмотрел. На обратной стороне, почти стёртая временем, виднелась буква «М». Майкл. Или Монтгомери. Или… Мэри – имя горничной, ушедшей из поместья в 1924 году и больше никогда не вернувшейся.

Он бросил осколок обратно в землю и закопал ногой. Некоторые вещи действительно лучше оставить в земле.

Тем временем в доме леди Эвелин поднялась в восточное крыло – в комнату, которую называли «голубой гостиной». Здесь она не бывала с тех пор, как умер Артур десять лет назад. Комната сохранилась нетронутой: тот же шёлковый диван цвета весеннего неба, те же акварели с видами Италии на стенах, тот же секретер из красного дерева у окна, где Артур писал свои письма.

Она подошла к секретеру и открыла верхний ящик. Внутри лежали письма – пачка пожелтевших конвертов, перевязанных лентой. Письма Майкла. Она не читала их с 1925 года, когда сожгла почти все, оставив лишь эти – самые ранние, написанные ещё до той роковой ночи. Тогда они были полны восхищения жизнью, поэзией, мечтами о путешествиях. Майкл писал о камелиях как о «цветах-призраках, хранящих души ушедших» – странные слова для двадцатидвухлетнего юноши.

Её пальцы дрогнули, касаясь бумаги. Она вытащила одно письмо, датированное июнем 1923 года:

«…и когда я гулял сегодня в саду, Эвелин, мне почудилось, что камелии шепчут мне тайны этого дома. Они знают всё – о сэре Реджинальде и его китайской возлюбленной, о тайном ребёнке, рождённом в оранжерее в 1899 году, о деньгах, украденных из семейного фонда… Дом хранит память не в стенах, а в корнях растений. Однажды я расскажу тебе всё. Но не сейчас. Сейчас я просто хочу смотреть, как ты смеёшься среди белых цветов…»

Эвелин отложила письмо. «Тайный ребёнок». Эта фраза всегда приводила её в замешательство. Официальная история семьи не знала ничего подобного. Но слухи… слухи ходили. Особенно после того, как в 1901 году умерла первая жена сэра Реджинальда – леди Кэтрин – при странных обстоятельствах. Официально – туберкулёз. Неофициально – горечь и одиночество после рождения «незаконнорождённого».

Она подошла к окну. Внизу, в саду, мелькнула фигура мистера Фелпса, направляющегося к беседке. За ним, почти невидимая в тумане, шла миссис Ходжсон. Оба направлялись к тому самому месту, которое леди Эвелин просила осмотреть.

«Они знают что-то», – подумала она с холодком в сердце. – «Все они знают. И ждут».

Внезапно в холле зазвонил телефон – редкий звук в этом доме, где линия была проведена лишь пять лет назад. Эвелин вздрогнула. Кто мог звонить в такой час? Она спустилась по лестнице, минуя портреты предков – строгих мужчин в париках и женщин с высокими причёсками, чьи глаза, казалось, следили за каждым её шагом.

Трубку уже снял дворецкий – мистер Кроу, мужчина лет семидесяти, служивший в доме ещё при отце Артура.

– Для вас, миледи, – сказал он, протягивая трубку с выражением глубокого неодобрения на лице. – Мужчина. Голос… американский.

Эвелин взяла трубку. В ухе зазвучал голос – низкий, с лёгкой хрипотцой, но безупречно чистый английский с едва уловимым акцентом:

– Эвелин? Это Майкл. Я буду завтра к обеду. И я привезу кое-что… кое-что, что принадлежало нашему деду. То, что он привёз из Китая вместе с камелиями.

Щёлк. Гудки.

Эвелин медленно положила трубку. Руки её были ледяными. Майкл не просто возвращался. Он возвращался с чем-то из прошлого – с предметом, связанным с камелиями. А камелии, как он однажды написал, «хранят души ушедших».

Она подняла взгляд на портрет сэра Реджинальда над камином – старика с пронзительными глазами и тонкими губами. В его руках, на полотне, виднелась маленькая фарфоровая ваза с изображением белой камелии.

И впервые за сорок лет леди Эвелин Монтгомери почувствовала настоящий страх. Не страх перед человеком. Страх перед тем, что камелии наконец-то готовы были раскрыть свою тайну.

Глава 3. Хозяин и его гости

Утро следующего дня выдалось необычайно ясным – такой резкий контраст с вчерашним дождём, что казалось насмешкой природы над тревогами леди Эвелин. Солнце, ещё не набравшее полной силы, золотило верхушки холмов и заставляло капли росы на лепестках камелий сверкать, как бриллиантовая пыль. Воздух пах влажной землёй и чем-то острым, почти лекарственным – ароматом самих цветов, чьи восковые бутоны источали терпкий, слегка горьковатый запах.

Леди Эвелин встала рано. Она не спала почти всю ночь, прислушиваясь к каждому скрипу половиц, к каждому шороху за окном. К рассвету приняла решение: одеться в тёмно-синее платье с высоким воротником – цвет строгости и достоинства, цвет, в котором она встречала важных гостей ещё при жизни Артура. Волосы, седые у висков, она уложила в аккуратный узел, а на шею повесила жемчужное ожерелье – подарок мужа на десятую годовщину свадьбы. «Пусть видят, что я не сломлена», – прошептала она своему отражению в трюмо, хотя в глубине души чувствовала, как трещины прошлого вновь разрывают душевную броню.

Первым прибыл племянник Джеймс Монтгомери. Его автомобиль – элегантный «Роллс-Ройс» серого цвета – появился на подъездной аллее ровно в десять утра, подняв за собой облачко пыли на ещё влажном гравии. Из машины вышел мужчина лет тридцати пяти: высокий, стройный, в безупречно сидящем костюме тёмно-серого сукна. Его лицо обрамляли аккуратные усы, а в руках он держал кожаный портфель и небольшой чемоданчик для ночёвки.

– Тётя Эвелин! – воскликнул он, целуя её в щёку. Его прикосновение было тёплым, но в глазах читалась настороженность. – Вы выглядите… уставшей. Всё в порядке?

– Всё прекрасно, Джеймс, – ответила она, взяв его под руку. – Просто старею. А ты, как всегда, пунктуален, как швейцарские часы.

Она провела его в библиотеку, где уже дымились чашки свежего чая и стояла тарелка с бисквитами – последние приготовила повариха миссис Бентли, женщина с лицом, похожим на тесто для пудинга, и руками, знавшими толк в выпечке.

– Вы написали, что речь пойдёт о «семейных обстоятельствах», – начал Джеймс, отхлебнув чай. – И упомянули Майкла Эшерли. Он… вернулся?

– Он будет сегодня к обеду.

Племянник поставил чашку на блюдце с чётким звоном.

– Четыре десятка лет молчания – и вдруг визит? Тётя, вы уверены, что это разумно? После всего…

– После чего, Джеймс? – Её голос стал тише, но в нём прозвучала сталь. – После того, как его обвинили в том, чего он не совершал? Или после того, как мы все молчали, чтобы сохранить репутацию семьи?

Молодой адвокат отвёл взгляд. Он знал историю лишь понаслышке – семейные легенды, шёпот за закрытыми дверями, намёки в старых письмах, которые мать однажды показала ему в подпитии. Говорили, что в ночь дождя 1923 года между Майклом и Артуром произошла ссора из-за наследства. Говорили, что Майкл угрожал Артуру. Говорили, что на следующее утро в саду нашли окровавленный платок с монограммой Майкла. Но тело так и не нашли. Официально – человек пропал без вести. Неофициально – все знали, что Майкл бежал, чтобы избежать ареста.

– Я приехал не для того, чтобы судить прошлое, – мягко сказал Джеймс. – Я здесь, чтобы защитить вас. Если Майкл вернулся с претензиями на поместье…

– Поместье принадлежит мне по завещанию Артура. Юридически это безупречно.

– Юридически – да. Но если он представит доказательства… что Артур действовал незаконно при оформлении прав…

Леди Эвелин впервые за утро улыбнулась – горько и устало.

– Ты хороший адвокат, Джеймс. Но некоторые тайны не поддаются юридическим формулировкам. Они живут в саду камелий.

В этот момент миссис Ходжсон бесшумно вошла в библиотеку.

– Мисс Финч прибыла, миледи.

Мисс Агата Финч оказалась женщиной необычной внешности. Ей было около шестидесяти, но держалась она с той прямой осанкой, что обычно присуща гораздо более молодым. Её седые волосы были закручены в тугой узел на затылке, а на носу сидели очки в тонкой металлической оправе, за которыми скрывались проницательные серо-зелёные глаза. Платье – простое, из тёмно-зелёной шерсти – явно не следовало моде, но на ней смотрелось как нечто цельное и осмысленное. В руках она держала не сумочку, а корзинку с книгами и небольшой полевой сумкой, из которой выглядывали блокнот и карандаш.

– Эвелин! «Какое удовольствие», – сказала она, пожимая руку хозяйке. Её голос был низким, с лёгкой хрипотцой, но в нём чувствовалась внутренняя сила. – Я привезла вам кое-что из сада. – Она достала из корзинки небольшой горшок с растением, покрытым мелкими белыми цветочками. – Камелия сетчатая. Редкий вид. Думала, вам будет приятно.

Леди Эвелин замерла. Её пальцы дрогнули, касаясь лепестков.

– Вы знали… что я коллекционирую камелии?

– Я знаю многое, дорогая. – Мисс Финч улыбнулась уголком губ. – Ботаник не может не знать, что Эшерли-холл славится своей коллекцией. А ещё я знаю, что вы писали статьи для «Садовода» в двадцатых годах под псевдонимом «Э.М.». Очень талантливо описывали взаимосвязь между составом почвы и окраской лепестков.

Джеймс с интересом наблюдал за этой сценой. Он никогда раньше не встречал мисс Финч – родство было дальним, почти мифическим.

– Позвольте представить моего племянника, Джеймса Монтгомери, – сказала леди Эвелин. – А это мисс Агата Финч, ботаник и, как выясняется, знаток моих юношеских трудов.

– Рад знакомству, – кивнул Джеймс. – Вы приехали из Кента?

– Из небольшой деревушки под Кентербери. Там у меня сад – скромный, но любимый. – Она окинула взглядом библиотеку, задержавшись на полках с книгами по ботанике. – А здесь… здесь настоящий храм знаний. Особенно тома по азиатской флоре.

Обед был назначен на час дня. До этого времени гости расположились в разных уголках дома: Джеймс уединился в кабинете с документами, которые привёз с собой («на всякий случай», как пояснил он тёте), а мисс Финч попросила разрешения осмотреть сад.

– Я бы хотела взглянуть на камелии до прихода… гостя, – сказала она, и в её слове «гостя» прозвучал особый оттенок.

Леди Эвелин согласилась. Миссис Ходжсон проводила ботаника к оранжерее, но сама осталась на террасе, наблюдая за ней издали.

Мисс Финч двигалась по саду не как обычный посетитель, восхищающийся красотой цветов. Она останавливалась у каждого куста, наклонялась, изучала листья с нижней стороны, пробовала землю пальцами, записывала что-то в блокнот. У западной стены она замерла дольше обычного – именно у того куста, который беспокоил мистера Фелпса. Провела пальцем по лепестку с бурым пятном, понюхала, нахмурилась.

– Любопытно, – пробормотала она. – Совсем не похоже на грибок…

В этот момент к ней подошёл садовник.

– Мисс Финч? Мистер Фелпс. Я отвечаю за сад.

– Прекрасная коллекция, – сказала она, не отводя взгляда от куста. – Но этот экземпляр болен. Или… нет. Не болен. На нём следы воздействия алкалоида. Возможно, церезина.

Мистер Фелпс побледнел.

– Алкалоида? Но камелии не содержат ядовитых веществ…

– Не содержат естественным путём. Но если в почву внести определённые соединения… – Она подняла на него спокойный взгляд. – Вы давно здесь служите?

– С девятнадцатого года.

– Значит, помните 1923-й.

Садовник отступил на шаг. Его руки, обычно спокойные, задрожали.

– Я… я был мальчишкой. Многое не помню.

– А многое и не нужно помнить вслух, – мягко сказала мисс Финч. – Но земля помнит всё. И камелии – тоже.

Она отошла к центральной аллее, оставив его стоять у больного куста. Но прежде, чем уйти, обронила:

– Кстати, мистер Фелпс… тот осколок фарфора, что вы вчера закопали у основания ствола. Его уже нет. Кто-то выкопал его этой ночью.

Садовник смотрел ей вслед с выражением чистого ужаса на лице.

К часу дня в столовой собрались все. Леди Эвелин сидела во главе стола, Джеймс – справа от неё, мисс Финч – слева. Место напротив хозяйки оставалось пустым – для Майкла.

Обед подавали молча: суп из дикого чеснока, запечённую форель с травами, свежие овощи из огорода. Миссис Бентли превзошла саму себя – блюда были безупречны. Но атмосфера за столом оставалась напряжённой. Разговоры велись о погоде, о книгах, о садоводстве – обо всём, кроме главного.

В час пятнадцать минут миссис Ходжсон вошла в столовую и склонилась к уху леди Эвелин:

– Он здесь, миледи. В холле.

Эвелин поднялась. Её руки были холодны, но спина прямая.

– Джеймс, Агата… пойдёмте. Пора встретить нашего гостя.

Они вышли в холл.

У камина стоял мужчина. Ему было за шестьдесят, но он держался с удивительной энергией. Седые волосы были аккуратно зачёсаны назад, лицо – морщинистое, но сохранившее следы былой красоты: высокие скулы, прямой нос, глаза цвета тёмного янтаря. Он был одет в костюм из дорогой ткани, но без излишеств – сдержанно, по-американски. В руках он держал небольшой деревянный ящик, обитый кожей.

При виде леди Эвелин его губы дрогнули в подобии улыбки.

– Эвелин. Ты почти не изменилась.