Аэропорт, или Два дня с Анубисом

– Итак, продолжим, – сказал Анубис.

– И чем мы, собственно, должны заниматься?

– Вот! – в голосе собакоголового послышались удовлетворенные нотки, – любопытство – первый признак возвращения к жизни!

– И что помешает нам слинять и манкировать наши обязанности? – услышал я свой голос как бы со стороны и содрогнулся. Наверно, чувство вины из-за ссоры и жуткое желание выпить ещё одну чашечку кофе всплыли из подсознания и затмили рассудок. Анубис резко повернулся, издал не обещающий ничего хорошего смешок и засунул руку за пазуху. Я машинально съежился, будто ожидая удара, но, когда он выдернул руку из-под отделанной золотом тоги, там не оказалось ни меча, ни, на крайний случай, нунчак, а всего лишь туго свёрнутый свиток.

– Ты, что, совсем спятил? – скорее прочитал по губам, нежели услышал я шипение Франсуазы.

– Ну, что ж, для тех, кто ещё не до конца проникся важностью момента, придётся кое-что продемонстрировать, – широко улыбнулся древний бог и размашисто, будто кнутом, тряхнул свитком.

Раздался щелчок, один конец папируса раскрутился и светлым колышущимся прямоугольником застыл в полуметре от наших лиц. Анубис провел по нему большим и указательным пальцем, будто увеличивая фотографию на экране смартфона, и переливающееся цветовое пятно разрослось до размера экрана в Аймаксе. Он нажал на одному ему известную точку и радужные всполохи света, грозящие, как мне казалось, перелиться из глубины экрана наружу, постепенно уступили место приглушенному тусклому свету пасмурного ноябрьского дня. Через мгновение в клубящейся серой дымке проступили очертания реки, большой чёрной лодки и потом камышей, которые, как стражи, обступили нас с Франсуазой со всех сторон. Я не мог оторвать взгляда от происходящего; мне казалось, что мы полностью погрузились в изображение, хотя с другой стороны был уверен, что за моей спиной просыпается мой родной город. Я даже уловил шум проезжающих автомобилей и звон колокольчика на входной двери булочной, но внезапно ощутил, что мои ноздри наполняются запахом выброшенной на берег гниющей тины и застоявшейся воды, а ноги объяты ледяным холодом. Я опустил глаза вниз и обнаружил, что все мы по щиколотку стоим в воде у самого берега, а мимо нас степенно проплывает увеличившаяся в размерах лодка. На корме, отталкиваясь шестом, стоял высокого роста худой изможденный человек в широкополой чёрной шляпе и рваном плаще. В лодке сидело несколько человек, лиц которых я рассмотреть не мог; впрочем, всё моё внимание было приковано к странному лодочнику. От него, несмотря на его малопрезентабельный вид, веяло угрозой и безысходностью.

– А это – дедушка Харон, – как сквозь сон услышал я голос Анубиса, – он перевозит души умерших через реку Стикс. Но, если вы будут очень упираться, он сделает для вас исключение. И даже платы не возьмет.

В этот момент я встретился взглядом с Хароном, и от бездонного провала его глаз меня передёрнуло и скрутило от страха, а тело, несмотря на команды мозга немедленно бежать, закоченело на месте в состоянии гипнотической неподвижности. Я полностью осознавал, что то, что мы видим, не что иное, как голограмма, ролик в астральном Ютюбе, и в тоже самое время ни секунды не сомневался, что мы находимся внутри этой сцены, что Харон на сто процентов реален и ему ничего не стоит выполнить угрозу. Видимо Франсуазу увиденное впечатлило не меньше моего, потому что, когда я смог оторвать взгляд от мрачной речной процессии, она, белая, как полотно, мелко дрожала.

Надо было что-то делать, и я примирительно развёл руки и промямлил что-то про то, что неправильно выразился и вообще не это имел в виду.

– Проняло? – заулыбался Анубис. – Во всяком случае вы теперь знаете точно, что кнут у меня есть. Пряник тоже имеется, но об этом попозже.

Он свернул изображение, дотронулся до свитка и экран погас. Потом свернул папирус и сунул его под тогу.

– Ну что, внимаем дальше?

– Да! – хором поспешно выкрикнули мы с Франсуазой.

– Итак, на чём, бишь, мы остановились?

– На забастовке и на наших обязанностях.

Наверно время было на исходе, потому что Анубис широко и быстро зашагал дальше, не переставая вещать об энергетических каналах, их назначении и природе. Мы бежали за ним вприпрыжку, пытаясь уловить информацию и оставляя на асфальте мокрые следы: «ролик» с Хароном в главной роли оказался более чем осязаемым.

Я почувствовал вибровызов в кармане и осторожно вынул телефон. Про себя я решил твёрдо следовать всем наставлениям древнего бога и делать всё, что от меня требуется, лишь бы это фантастическое приключение побыстрей осталось в прошлом. Однако и дела земные не следовало пускать совсем уж на самотёк. Я открыл сообщение и увидел вполне себе ожидаемый текст: «Ещё бы ты что-нибудь помнил про вчерашнее». Далее следовало витиеватое ругательство и пожелание побыстрее оставить наш бренный мир. Блестящая интуиция: ведь я был уже одной ногой за его гранью.

– Мишель, Мишель… – пробормотал я себе под нос и поймал озадаченный и неприязненный взгляд Франсуазы.

– … а работать всё это время вы будете в паре… – голос Анубиса выдернул меня из пучины размышлений. Мы только что пересекли проспект Гамбета и замедлили шаг.

– Я не буду работать с этим! – услышал я визгливый возглас Франсуазы.

Я удивленно вскинул брови: чего-чего, а такого отношения к моей во всех смыслах положительной персоне я не ожидал. Тем более высказанного с таким вызовом и презрением.

– Ну, ну, Франсуаза, – мягко пожурил её Анубис, – надо быть потолерантней. Как никак двадцать первый век на дворе.

В его словах сквозила плохо замаскированная усмешка, и я так и не понял, при чём здесь толерантность и я.

Надо бы разобраться: и чего она на меня так смотрит? Я сделал ладонь лодочкой, поднёс ко рту и выдохнул, пытаясь носом уловить запах перегара. Но то ли легкий ветер относил мои миазмы в сторону, то ли они были перебиты кофе и выветрились, одним словом, я ничего не почувствовал. На всякий случай я осмотрел свою одежду: ничего особенного, только немного мятая. Странно, и что у неё на уме? Надо будет всё-таки наладить контакт, когда представится подходящий момент.

– Ну, вот мы и пришли, – торжественно произнёс Анубис.

Мы остановились прямо перед главным входом на кладбище Пер-Лашез и удивленно переглянулись.

– Это что?

– Аэропорт как таковой.

Это и есть место выхода силы и энергии? Место, вокруг которого люди веками строили города? Неожиданно. (Вот тебе и раз!) Хотя, с другой стороны, для того, чтобы проститься с земным существованием, логично.

За время нашего небольшого путешествия я уже попривык к «энергетическому» зрению, которым нас одарил наш собакоголовый работодатель, и теперь удивленно рассматривал серое каменное и мрачноватое в обыденной жизни место. Сейчас мы стояли прямо перед неким перламутрово-серебристым куполом, сотканным из приглушенного звездного света или цветного газа галактических яслей. Внутри всё переливалось, медленно вращалось и пульсировало. Серебристая, гигантская, метров пятьдесят в диаметре труба возносилась над центральной, как мне показалось, частью кладбища и терялась где-то в стратосфере.

– Красиво, да? – Анубис тоже остановился и сложил руки на груди. – Это и есть главный и самый большой Аэропорт Парижа и окрестностей. Работает, правда, в основном, на отправку.

– Да? – выдохнула завороженная красотой этого зрелища Франсуаза. Она вытянула шею и поднялась на цыпочки, чтобы попытаться получше рассмотреть фантастическое зрелище.

– Отсюда не видно картины в целом, но, так как вы мои вынужденные гости… – Анубис достал папирус, щелчком развернул его прямо перед собой и на вытянутых руках навёл на светящийся купол. Потом двумя пальцами, как раньше, когда мы нос к носу столкнулись с Хароном, сдвинул изображение. Оно уменьшилось, а мы обнаружили себя висящими в паре километров над землей между двумя кучевыми облаками. Сразу же стало холодно и мокро, под одежду забрался ледяной ветер, зато открывшееся нам зрелище с лихвой компенсировало эти неудобства. Отсюда гигантский вихрь просматривался целиком. Истончаясь кверху, он словно колпаком накрывал Пер-Лашез и по форме напоминал блестящий пылесос из будущего.

– К-классная штука, – простучал я зубами.

– Что?

– Свиток этот.

– А, это? Это не свиток, – Анубис приблизил изображение, и мы с облегчением вернулись к главному входу на кладбище, – это – Ай-Пирус. Шестой. Последняя модель! – он гордо погладил свиток рукой, – аналог ваших планшетов. То есть, наоборот, конечно.

Мы миновали ворота и зашагали по центральной алее. В отличие от нашего слоя мира, это, обычно немноголюдное место, в астральной проекции больше напоминало растревоженный муравейник или биржу ценных бумаг, как её любят показывать в кино. Улицы Парижа по сравнению с ним были подобны Сахаре. Если за всё время следования нам встретилось не более сотни прохожих, то здесь всё бурлило и кипело, как в плавильном котле. Вокруг нас носились, плавали и летали уже привычные ауры людей, какие-то энергетические сгустки и непонятные сущности.

Мы постепенно поднимались вверх и через некоторое время зрение стало резче. Я уже без труда различал очертания памятников и надгробий, благо все они без исключения были цвета сырого камня. По некоторым из них, словно лава, стекали энергетические потоки; от других вверх тянулись разной толщины серебристые нити. Возле некоторых могил я заметил сущности с дымчато-серыми аурами, в которых отсутствовали любые оттенки красных и тёплых цветов, отчего они смотрелись более ровно и блёкло, чем у остальных.

– Это как раз и есть души перешагнувших порог, – проследил за моим взглядом Анубис, – тех, что ещё не покинули землю.

– А эти нити? – спросил я.

– Не хотелось бы читать лекций про ноосферу… – нехотя начал Анубис, – но если интересно… Всё живое на земле создает мыслеформы, которые живут в энергоинформационном поле. Некоторые мыслеформы с течением времени становятся самостоятельными. При поддержке извне, естественно. И вот когда вы, к примеру, читаете произведения Бальзака, вы отдаете ему и его творчеству часть внимания, то есть, энергии. Понятно?

Я кивнул головой.

– Соответственно за счёт неё и поддерживается её жизнь в энергоинформационном поле. Отсюда и видимая вами связь между местом упокоения и высшими сферами. Хочу подчеркнуть, что это выглядит именно так в этом астральном плане с существующим в нём количеством измерений. А так как на Пер-Лашез похоронено много выдающихся людей, не обделенных вниманием, таких связей здесь предостаточно. С некоторыми из них случается даже перебор.

Анубис указал на более толстую по сравнению с другими нить.

– Джим Моррисон. Рекордсмен, можно сказать. К тому же один из тех, у кого энергии столько, что может время от времени лично сюда являться. А поклонники его нам жить спокойно не дают. Порой прохода от них нету. На физическом плане поют, мусорят и ганджубасом дымят. А уж как накурятся, так и в астрале безобразят. Но сильны и талантливы, черти! Вон, в прошлом году двух серых стражей отловили, накурили и заставили петь «Light My Fire»1. Пришлось даже Гору вмешаться.

– Круто. А кто такие «серые стражи»? – спросил я.

– Скоро узнаете. Много информации сразу – это вредно. Как бы передозировка не случилась, – ответил Анубис и беспокойно завертел головой. Потом взял нас за плечи и затолкал за ближайший склеп.

– Так, стойте здесь и не высовывайтесь. Мне тут переговорить кое с кем надо.

Он резко свернул в боковую аллею и быстро зашагал навстречу высокой худой фигуре, как и он облаченной в дорогой египетский плащ.

Франсуаза тотчас отпихнула меня, выглянула из-за нашего каменного убежища и вытянула свою тощую шею.

– Помяни чёрта он и…

– Что? – полез я вслед за ней.

– Гор собственной персоной, – восхищенно выдохнула она.

– Я тоже это вижу? – я протёр глаза: не каждый день увидишь огромную, размером больше человеческой, голову сокола, водруженную на плечи двухметрового гиганта.

Мы затаили дыхание, а Франсуаза, забывшись, прижалась к моему плечу. Для меня исчезли и редкие посетители, и разнородные астральные сущности, и призраки умерших, и в наступившей тишине остались только мы и два древних бога, беседовавшие метрах в тридцати от нас. Неожиданный звук от принятого сообщения заставил меня дернуться всем телом. Франсуаза взвилась и, как кошка, отпрыгнула под защиту гранитного монумента.

В надежде получить информацию о своих вчерашних проделках, я открыл диалоговое окно и разочарованно сплюнул: это оказалось не что иное, как сообщение от оператора о моём отрицательном балансе. Теперь ещё и не позвонить. М-да… Я тяжело вздохнул и в очередной раз прошептал: «Мишель, Мишель…»

– Что, с утра не то фондю любовничку приготовил? – раздался едкий голос моей будущей напарницы.

– Ка… Что? – задохнулся от возмущения я. Потом сделал несколько глубоких вдохов-выдохов и примирительно ответил:

– Мишель, хотя в общем-то это никого не касается, это не он, а она, – я почему-то бросил не ускользнувший от моей собеседницы взгляд на свою тёмно-коричневую в мелкий цветочек рубашку и постарался вложить в свой голос побольше уверенности. Получилось предательски напыщенно и фальшиво. Франсуаза сморщила носик и криво ухмыльнулась:

– Ну да. А ты – Джокер.

– Это ещё что значит?!

Видимо мой голос на этот раз прозвучал искренне, потому что она достала свой телефон, поставила камеру в режим селфи и поднесла к моему лицу.

Я посмотрел на своё отражение и ужаснулся: на моих губах горела ярко-красная, в стиле 50-х помада, они были стильно очерчены карандашом; глаза были подведены, ресницы накрашены, а голубые тени не оставляли сомнений в том, что их обладатель подошёл к вопросу макияжа тщательно и отнюдь не является дилетантом. Вкупе с пробившейся двухмиллиметровой щетиной зрелище представлялось завораживающе-мерзкое: хотя я и не обладал тонкими чертами лица Кончиты Вурст, но вполне мог бы сойти на воинствующего гомосека во главе парада в Барселоне или Мюнхене.

По всей вероятности это была безобидная шутка моих друзей после того, как у меня отключилась память. Вопрос состоял в другом: видела ли меня в таком виде Мишель? Судя по резкому охлаждению наших отношений, безусловно, да. Моя подруга при всех её положительных и богатых внешних данных, была особой прямолинейной; с чувством юмора её отношения как-то не сложились, и несмотря на всеобще навязываемую толерантность, она хоть и молча, но до зубовного скрежета ненавидела геев и трансвеститов. В этом отношении, насколько я мог понять из нашего недолгого знакомства, Мишель была схожа с Франсуазой, и я решил именно на ней потренировать на будущее свое красноречивое объяснение.

Минут пять я убеждал Франсуазу в своей абсолютной гетеросексуальности, попутно стирая влажными салфетками последствия буйного веселья моих сотоварищей. Потом перешёл к рассказу об «удачном» и насыщенном сверх меры выпускном и даже рассказал о предупреждении моего далёкого родителя.

– А-а, – протянула моя напарница, – понимаю: ты к тому же ещё и алкоголик…

Я устало закатил глаза и решил, что продолжу обелять своё доброе имя попозже. К какому выводу пришла Франсуаза пока было не ясно, но когда мы решили вновь высунуться из-за склепа и посмотреть, где Анубис, её взгляд потеплел, а в голосе как минимум не чувствовалось враждебности.

– В нашем полку прибыло.

Я проследил за её взглядом. Оказывается к Анубису и Гору присоединилось несколько сущностей. Позади Гора колыхались три высоченные, метра под три, закутанные до бровей в серые плащи с капюшонами фигуры. Мне подумалось, что скорее всего это были те самые пресловутые Серые стражи. Каждый из них был вооружён копьём, которое вместо наконечника завершалось Анком, отчего, правда, оно не казалось менее устрашающим. В позах читалась выправка и угрожающая напряжённость. Рядом с Анубисом застыла красивая по восточным меркам женщина с пышной прической и огромным украшением в виде скорпиона на голове. В какой-то момент мне показалось, что это смертоносное украшение шевелится, и я вопросительно уставился на Франсуазу.

– Видела?

– Видела, – с интересом и даже какой-то жадностью разглядывала новую гостью. – Серкет, богиня-покровительница живых и мёртвых. Больше, конечно, мёртвых. В контексте…

– Откуда ты знаешь? – спросил я и, заметив, что она окинула меня высокомерным взглядом, добавил:

– Я вот, например, без понятия.

– Я на историческом учусь, – ответила Франсуаза и потянула меня за руку, – скорпион, кстати, настоящий.

Видимо импровизированное собрание закончилось, потому что уже через минуту в нашем поле зрения возник встревоженный Анубис.

– Всё не так просто, – начал он с места в карьер, – сюда дилетантам лучше пока не соваться. Пойдёмте, первый день попрактикуетесь в другом месте.

Мы вопросительно переглянулись, но лишних вопросов задавать не стали.

Анубис смерил меня взглядом мою чистую посвежевшую физиономию и разочарованно вздохнул:

– А—а… А мне нравилось. На Рамзеса второго был похож.

Вот оно как. Оказывается Анубис молчал не ради того, чтобы выставить меня в дурном свете. Его просто замучила ностальгия.

Мы поднялись вверх, пару раз повернули и очутились перед зданием крематория.

– Так, – обратился к нам Анубис, – вы уже, надеюсь, научились различать представителей физического и первого тонкого мира?

Мы дружно кивнули головами.

– Кого бы вы сейчас не увидели, если это не живой человек, конечно, смотрите прямо сквозь него. Будто бы вы его в упор не видите. Я очень не хочу афишировать ваше появление в данный момент. Понятно?

– Понятно, – ответил я.

– А почему бы нам просто не отключить энергетическое зрение? – как мне показалось, с нотками ехидства, спросила Франсуаза.

– Хороший вопрос. Однако сейчас это не самый лучший вариант, – Анубис поморщился и щёлкнул зубами, будто ему в рот залетела муха. – Здесь всё слишком переплетено и взаимосвязано. Это будет заметно, как если бы я бросил камень в воду. Причём не камушек в озеро, а кирпич в лужу. Круги на воде дойдут до всех, в том числе и до тех, кому о вашем присутствии знать не обязательно. Вы должны выглядеть, как обычные посетители. И что бы не произошло, следовать за мной.

Потом помолчал и добавил:

– Но я очень надеюсь, что это излишние предосторожности.

Мы молча пожали плечами: по всей видимости у них тут свои дрязги и разборки. Как правильно было замечено ранее, «что вверху, то и внизу». И наоборот.

Как только мы переступили порог крематория меня обуяло чувство нереальности происходящего. Я никогда не был внутри, но мне не нужно было объяснять, что сейчас мы с Франсуазой находимся не в построенном людьми хотя бы и для весьма специфических целей сооружении, а в самом натуральном архитектурном парадоксе. И дело было даже не в энергетическом зрении. Отнюдь, создавалось впечатление, что мы размазаны в пятимерном пространстве или растянуты в струну внутри коллайдера, одновременно оставаясь вне его. Судя по тому, что нас на пару секунд поглотил серый туман, мы миновали Серых стражей, причём прошли сквозь них, хотя я всеми силами пытался увернуться и избежать контакта. Я машинально обернулся и вздрогнул. На грани видимости колыхались три пепельные похожие на удаляющийся смерч дымки: перспектива теперь оказалась искажена, и наиболее близкие предметы казались затерянными в пространстве, тогда как входная дверь, которую мы уже оставили далеко позади, изгибалась и нависала над нами, как волна над удачливым сёрфером.

Мы скручивались в спирали и бисером скакали по ступеням Пенроуза. Гладкий чёрный мрамор скользил мимо нас, сочился временем и влагой. Самые крупные капли вопреки закону тяготения устремлялись вверх и сплетались в серебристое кружево под потолком. Пахло грибами и музейным лаком, а меня всё чаще и чаще швыряло из стороны в сторону, но наш проводник был неумолим и каким-то чудом исхитрялся следовать по прямой в этом царстве геометрии Лобачевского.

Наконец Анубис остановился перед массивной дубовой дверью и двумя руками нажал на края. По поверхности заструились плазменные разряды, и через пару секунд она исчезла.

Мы вынырнули из бушевавшего позади хаоса и оказались в сравнительно нормальном пространстве, если, конечно, можно было назвать нормальным нечто среднее между теряющемся вдали и открытом всем ветрам коридоре и огромной площадью, обрамленной вереницами арок. Но во всяком случае стало легче дышать (или мы только-только начали нормально дышать, а до сего момента пребывали в некоем подобии анабиоза); я смог вернуть себе утраченную координацию движений, и пространственная перспектива вновь стала прежней.

– Могильная улица, – одной рукой Анубис обвел рукой, как бы охватывая пространство площади, а другой указал вдаль, где еле различимыми точками громоздились траурные постаменты.

Наши шаги не производили никаких звуков, но после этих осторожных слов мы с Франсуазой зачем-то пригнулись и втянули головы.

Через десяток метров справа возник проём, он будто резко выпрыгнул из-за угла, чтобы остановить нас. Из него дохнуло зноем и пыльным солнцем. Словно невидимая рука швырнула в коридор пригоршню горячего песка. Я протёр глаза и заглянул в колышущуюся чёрную арку и понял, что же на самом деле означает выражение «отвисла челюсть». Не более чем в пятистах метрах от нас посреди пустыни на фоне заслонившей собой небо пирамиды Хеопса торчал изъеденный временем сфинкс. Франсуаза замерла на месте. Я отчетливо видел, как под её тонкой кожей на шее запульсировала жилка, дыхание участилось, а глаза остекленели, будто она находилась в состоянии глубокого гипноза. Она сделала шаг вперед, но была остановлена Анубисом.

– Вам туда нельзя, – он покачал головой, как ребенка, взял Франсуазу за руку и повел нас вперед.

Голограмма? Червоточина в пространстве? Или просто оптическая иллюзия? Я уперся взглядом в широкую спину Анубиса и почти успокоился: если будет надо, сам всё объяснит. Он всегда всё разъясняет. Кстати, вот бы ещё понять, почему? Мы для него никто. В лучшем случае – наемные работники, которыми он и его «сослуживцы» затыкают дыры. Может быть, все не так просто и нам предстоит какая-то именно нам уготованная миссия?

Я гордо расправил плечи: приятно чувствовать себя избранным. Или… или нас наоборот должны принести в жертву? Древние боги народец ещё тот: у них не заржавеет. Да нет, глупость. Никакой угрозы я не чувствовал, а интуиция и чувство самосохранения меня ещё никогда не подводили. Реальность может оказаться более чем тривиальной: нас так подробно инструктируют просто для того, чтобы мы случайно чего-нибудь не напортачили.

Мои размышления прервал всполох света из очередного тёмного проёма. Теперь он находился слева, и из него на нас пахнуло мягкой сыростью, как в Париже в тёплый зимний день, когда снег тает, ещё не долетев до вымытого шампунем утреннего асфальта. Перед моим взором предстала огромная площадь с мавзолеем. Позади неё виднелась башня, увенчанная пятиконечной звездой. Красная площадь в Москве. А вот, чуть слева в отдалении собор Василия Блаженного. Не думая о последствиях, я протянул руку внутрь арки, и на мою ладонь упало несколько крупных снежинок, которые через пару секунд растаяли. Я лизнул руку: вода, как вода. Франсуаза застыла рядом со мной и переводила ошарашенный взгляд с меня на площадь и обратно.

Анубис, не обратив внимания на нашу заминку, шествовал дальше, и нам пришлось перейти на лёгкую рысцу, чтобы догнать его.

Интересно, что будет дальше?

Ответ не заставил себя ждать и через десяток метров открылось что-то вроде окна. Насколько хватало глаз на нереально яркой зеленой траве тянулись бесконечные ряды белых крестов. Над ними была натянута безмолвно звенящая струна. У меня затрещали волосы, словно я нахожусь под высоковольтной линией. Канада или Штаты, военное кладбище. Из арки словно изливалась щемящая неоконченность и продолжала нас преследовать с каким-то спокойным ожесточением.

Обескураженные мы шли дальше. Теперь, почувствовав вкус новых ощущений, я, не стесняясь, крутил головой в поисках нового объекта для наблюдений.

Через десяток шагов в легкой дымке справа я разглядел очертания сада камней. Несмотря на нечитаемость иероглифов сразу становилось понятно, что это не что иное, как чей-то фамильный склеп. В поле зрения появилась молодая женщина в розовом кимоно. Она наклонилась и что-то поставила к основанию постамента. Казалось, что до неё было настолько близко, что я машинально протянул руку и ощутил шелест шёлка на её спине; потом в мою ладонь вонзились нотки полузабытой боли и чистой мелодии, и я отдернул руку.

Мы уже достаточно далеко отошли от серых стражей, так как теперь Анубис заговорил в полный голос.

– Из каждого Аэропорта существует несколько ворот в другие, расположенные в самых разных точках земли. Может быть одно-два «окна», а может и полтора десятка. Здесь – двенадцать.