Роман мумии

Pierre Jules Théophile Gautier

Le Roman de la momie

© ООО «Издательство „Вече“», 2025

Посвящение Эрнесту Фейдо

Посвящаю вам эту книгу, которая принадлежит вам по праву. Открыв мне свои знания и свою библиотеку, вы заставили меня поверить, что я ученый и достаточно хорошо знаю Древний Египет, чтобы описать его. По вашим стопам я ходил в храмах, во дворцах, в подземельях, в городе живых и в городе мертвых. Вы приподняли передо мной вуаль, скрывавшую лицо таинственной богини Изиды, и воскресили гигантскую исчезнувшую цивилизацию. Эта история ваша, но роман – мой. Мне оставалось только собрать воедино своим пером, словно мозаичные фрагменты, те драгоценные камни, которые вы мне принесли.

Т. Г.

Пролог

– Я предчувствую, что в долине Бибан-эль-Молюк[1] мы найдем еще не тронутую никем гробницу! – Так говорил молодому, важному англичанину человек гораздо более смиренного вида, отирая платком с синими клетками свой облысевший лоб, на котором блестели капли пота, точно он был из пористой глины и наполнен водой, как древний сосуд.

– Да услышит вас бог Озирис! – ответил немецкому ученому молодой лорд. – Такое воззвание можно высказать перед развалинами древней Diospolis Magna[2]; но Озирис нас пока что не слышит. Много раз мы уже терпели неудачу: нас всегда опережали искатели сокровищ.

– Рано или поздно мы найдем гробницу, которую не тронули ни цари-пастыри[3], ни мидяне Камбиса[4], ни греки, ни римляне, ни арабы. И она отдаст нам свои неприкосновенные богатства и свою девственную тайну! – продолжал ученый с увлечением, зажигавшим огонь в его зрачках, закрытых синими очками.

– И о ней вы напишете ученейшее исследование, которое поставит вас рядом с Шампольонами, Розеллини, Уилкинсонами, Лепсиусами и Бельцони[5]! – сказал молодой лорд.

– Я посвящу мою книгу вам, милорд! Потому что без вашей царской щедрости я не мог бы подкрепить мою научную систему лицезрением памятников и умер бы в маленьком немецком городке, не увидев чудес этой древней земли, – ответил ученый растроганным тоном.

Этот разговор происходил неподалеку от Нила, при входе в долину Бибан-эль-Молюк, между лордом Ивендэлем, сидевшим верхом на арабском коне, и доктором Румфиусом, более скромно ехавшим на тощем осле, которого подгонял палкой местный крестьянин.

Барка, доставившая этих двоих путешественников на место и служившая им временным жилищем, была причалена к другому берегу Нила, перед селением Луксор. Она стояла с убранными веслами, а большие треугольные паруса были скатаны и привязаны к реям.

Посвятив несколько дней осмотру и изучению поразительных развалин Фив, гигантским останкам несравненного города, путешественники переплыли в легкой египетской лодке «сандал» реку и направились к бесплодной горной цепи, которая сохраняет в своих недрах, в глубине таинственных подземных кладбищ, саркофаги древних обитателей дворцов противоположного берега.

Несколько человек из экипажа барки сопровождали лорда Ивендэля и доктора Румфиуса на некотором расстоянии, а прочие, лежа на палубе в тени каюты, мирно курили трубки, охраняя судно.

Лорд Ивендэль был одним из тех безупречных во всех отношениях молодых англичан, которых порождает светская жизнь, свойственная высшей английской аристократии. В нем всегда присутствовала уверенность в себе пополам с легким пренебрежением к окружающим. Однако право на такое поведение давали большое наследственное богатство, древность фамилии, записанной в книге пэров и баронетов (этой второй Библии Англии), а также внешняя красота, о которой можно было сказать только то, что она слишком совершенна для мужчины.

Голова лорда Ивендэля, чистых очертаний, но лишенная страстей, казалась восковой копией головы Мелеагра[6] или Антиноя[7]. Розовый цвет губ и щек был естественным, но его как будто создали помада и румяна, а белокурые волосы вились от природы так правильно, точно над ними поработал искусный парикмахер или камердинер. Правда, твердый взгляд глаз синевато-стального цвета и презрительная усмешка, выдвигавшая нижнюю губу, компенсировали женственность этого лица.

Как член яхт-клуба молодой лорд время от времени позволял себе прихоть совершать экскурсии на своем легком судне «Пэк». Эту яхту построили из индийского тика и отделали, как изящный будуар, а экипаж был немногочисленным, однако состоял из опытных моряков. В прошлом году лорд посетил Индию, а теперь находился в Египте, и его яхта ожидала его на рейде возле Александрии.

Чтобы поездка не была бесполезной, Ивендэль взял с собой товарища – ученого, врача, натуралиста, рисовальщика и фотографа. Впрочем, лорд и сам был очень образован, а успехи в свете не заставили его забыть о своих триумфах в Кембриджском университете.

Ивендэль одевался с аккуратностью и щепетильной чистотой, характерной для англичан, которые бродят по пескам пустыни в таком же виде, как если бы гуляли по Рамсгитскому молу[8] или по широким тротуарам Вест-Энда[9].

Пальто, жилет и панталоны из белого холста, предназначенного, чтобы отражать солнечные лучи, составляли его костюм, дополненный узким синим галстуком с белыми горошинами и необычайно тонкой панамой, окутанной белым газовым вуалем.

Египтолог Румфиус даже в этом палящем климате оставался верен черному сюртуку, традиционному для немецкого ученого. Некоторые пуговицы оторвались, панталоны местами блестели и протерлись, а возле правого колена внимательный наблюдатель мог бы заметить на сероватой материи более темные пятна, свидетельствовавшие о привычке ученого вытирать переполненное чернилами перо об эту часть одежды. Кисейный галстук, свитый точно веревка, висел небрежно вокруг шеи, на которой сильно выдавался хрящ, называемый адамовым яблоком.

Румфиус одевался с ученой небрежностью и не был красив: редкие рыжеватые волосы с проседью висели около торчащих ушей и поднимались на кончиках по вине слишком высокого воротника его сюртука. Совершенно обнаженный череп блестел, точно кость. Нос, необычайно длинный, закруглялся на конце, как цветочная луковица.

Такая физиономия вместе с синими кругами очков, закрывавших глаза, придавала ученому смутное сходство с ибисом, еще более увеличивающееся из-за привычки опускать плечи – вид, вполне подобающий и как бы назначенный Провидением для чтеца гиероглифических[10] надписей и картушей[11]. Можно было подумать, будто Румфиус – бог с головой ибиса, которого изображали на погребальных фресках, переселившийся в тело ученого по закону переселения душ.

Теперь лорд и доктор направились к островерхим скалам, окружающим погребальную долину Бибан-эль-Молюк, царственный некрополь древних Фив. Эти двое вели разговор, из которого приведены уже несколько фраз, как вдруг, подобно пещерному жителю, из черной пасти опустевшей гробницы появилась на сцену новая личность, довольно театрально одетая: она предстала перед путешественниками и приветствовала их восточным поклоном, одновременно смиренным, ласковым и полным достоинства.

Это был грек, устроитель раскопок, торговец и производитель древностей, продающий в случае надобности новодел за недостатком древнего. Но в нем ничто не напоминало вульгарного и голодного эксплуататора иностранцев.

На этом человеке был тарбуш, или феска, из красного войлока, украшенная пышной кистью синего шелка, а из-под узкой белой полоски нижней холщовой шапочки были видны бритые виски одного цвета со свежевыбритым подбородком. Лицо оливкового оттенка, черные брови, крючковатый нос, глаза хищной птицы, большие усы, резкий разрез подбородка, точно от удара сабли, – все придавало бы ему подлинный вид разбойника, если б резкость черт лица не смягчалась показной любезностью и угодливой улыбкой спекулянта, часто общающегося с публикой.

Одежда его была очень опрятна: куртка цвета корицы, вышитая шнурами того же оттенка, кнемиды, или гетры, из такой же материи, белый жилет с пуговицами в виде цветков ромашки, широкий красный пояс и необъятные шаровары с множеством пышных складок.

Этот грек давно уже следил за баркой, стоявшей на якоре перед Луксором. По размерам ее, по числу гребцов, по роскоши убранства – и в особенности по английскому флагу на корме судна – он своим нюхом торгаша почуял богатого путешественника, любознательность которого можно использовать. Такой путешественник явно не удовлетворится статуэтками из эмалированной голубой или зеленой глины, гравированными скарабеями, бумажными оттисками гиероглифических надписей и разными мелкими произведениями египетского искусства!

Торговец следил за передвижениями путешественников среди развалин и ждал их в своем привычном месте в твердой надежде поживиться, поскольку знал, что те, удовлетворив свое любопытство, непременно переплывут через реку, чтобы посетить царские подземные могилы. Всю эту погребальную область он считал как бы своим владением и преследовал подчиненных ему шакалов при всякой попытке порыться в гробницах.

Со свойственной грекам хитростью он по внешнему виду лорда Ивендэля быстро оценил вероятные доходы его светлости, поэтому решил не попасть впросак и извлечь больше выгоды из истины, чем из обмана. Вот почему торговец отказался от мысли водить благородного англичанина по гипогеям[12], уже сто раз обойденным, или вовлечь его в раскопки в таких местах, где не найдется ничего, потому что сам этот торгаш уже давно извлек оттуда и продал очень дорого все, что было там примечательного.

Аргиропулос (таково было имя грека), исследуя закоулки долины, реже всего посещаемые, потому что там не было никаких находок, решил, что в известном месте за скалами, как будто случайно нагромоздившимися, должен располагаться вход в подземелье, особенно заботливо скрытое. Опытность этого грека в подобных изысканиях давала ему на это тысячу указаний, незаметных для менее проницательных глаз. В течение двух лет с того времени, как он сделал это открытие, Аргиропулос боялся даже смотреть в ту сторону, чтобы не привлечь внимание грабителей могил.

– Не имеет ли ваша светлость намерения заняться какими-либо исследованиями? – спросил Аргиропулос на своеобразном международном языке, который легко представят себе те, кто посещал побережья Востока и был вынужден прибегать к помощи этих многоязычных переводчиков, по большому счету не знающих ни одного языка.

По счастью, лорд Ивендэль и его ученый спутник знали все наречия, из которых Аргиропулос заимствовал слова.

– Я могу предоставить в ваше распоряжение сотню бесстрашных феллахов[13], которые под влиянием курбаша[14] могут взрыть ногтями всю землю до ее центра. Если угодно вашей светлости, мы можем откопать засыпанного песками сфинкса, расчистить храм, открыть подземную гробницу…

Видя, что лорд не проявляет интереса к этому заманчивому перечислению и что скептическая улыбка бродит на губах ученого, Аргиропулос понял, что этих иностранцев нелегко провести. Он утвердился в намерении продать англичанину свое открытие, чтобы округлить свое маленькое состояние и дать приданое дочери.

– Я угадываю, что вы ученые, а не простые путешественники и что обычные достопримечательности вас не соблазнят, – продолжал грек свою речь на английском языке, теперь с меньшей примесью греческого, арабского и итальянского. – Я открою вам гробницу, которой до сих пор не коснулись никакие исследования, и которую никто не знает, кроме меня. Это сокровище я оберегал для того, кто будет его достоин.

– И для того, кого вы заставите дорого заплатить за это, – сказал лорд с улыбкой.

– Моя искренность препятствует мне возражать вашей светлости: я надеюсь извлечь хорошую выгоду из моей находки. Каждый в этом мире живет своим промыслом. Я откапываю фараонов и продаю их иностранцам. При нынешнем порядке вещей фараоны становятся редкостью: не хватит на всех. Но на эти товары есть спрос, и их фабрикуют уже давно.

– Действительно, – сказал ученый, – уже несколько веков тому назад колхиты, парасхиты и тарихевты[15] закрыли лавочку, и Мемнония, спокойные кварталы мертвых, были опустошены живыми.

Грек, услышав эти слова, бросил косой взгляд на немецкого ученого, но, видя неряшливость его одежды и полагая, что он не имеет совещательного голоса при обсуждении вопроса, продолжал считать лорда единственным собеседником.

– Милорд, за гробницу величайшей древности, которой не коснулась человеческая рука в течение трех тысяч лет и которую жрецы завалили скалами перед ее входом, тысячу гиней[16]! Много ли это? В сущности, это даром, потому что она, весьма возможно, заключает в себе массы золота, ожерелья из бриллиантов и жемчугов, серьги с алыми гранатами, печати из сапфира, древних идолов из драгоценных металлов и монеты. Из всего этого можно извлечь большую выгоду.

– Хитрый плут! – сказал Румфиус. – Вы набиваете цену за ваш товар! Но вы знаете лучше всех, что ничего подобного не обнаруживается в египетских гробницах.

Аргиропулос, понимая, что имеет дело с сильным противником, кончил свою болтовню и, обращаясь к лорду Ивендэлю, спросил:

– Итак, милорд, эта сделка подходящая для вас?

– Хорошо, тысяча гиней, – ответил лорд. – Если гробница не была еще никем открыта, как вы утверждаете, и ровно ничего… если хоть одного камня коснулись изыскатели.

– И с условием, что мы увезем все, что найдется в гробнице, – прибавил предусмотрительный Румфиус.

– Согласен, – ответил Аргиропулос с видом полнейшей уверенности. – Ваша светлость может заранее приготовить свои чеки и свое золото.

– Дорогой Румфиус, – сказал лорд Ивендэль своему спутнику, – ваше желание, как мне кажется, осуществится. Этот чудак, по-видимому, уверен в своей правоте.

– Дай бог! – ответил ученый, несколько раз подняв и опустив воротник своего сюртука с движением скептического сомнения. – Греки – такие бессовестные лгуны! Cretoe mendaces[17], как утверждает пословица.

– Без сомнения, наш грек не с острова Крит, а с материка, – сказал лорд Ивендэль, – но я думаю, что только в этот раз он и сказал правду.

Руководитель раскопок шел на несколько шагов впереди лорда и ученого. Как человек благовоспитанный, знакомый с приличиями он двигался веселым и уверенным шагом, зная свои владения.

Скоро все пришли к узкому ущелью, ведущему в долину Бибан-эль-Молюк. Можно было бы подумать, что это ущелье высечено рукой человека в массивной ограде скал, а не создано природой. Как будто дух пустыни хотел сделать неприступной крепостью жилище мертвых.

На отвесных откосах скал виднелись бесформенные остатки скульптур, источенных временем, которые можно было принять за шероховатости камней, лишь напоминающие полустертые фигуры барельефов.

За этим проходом долина, несколько расширяясь, представляла мрачную и безотрадную картину.

По сторонам возвышались крутые склоны громадных известняковых скал – морщинистых, пятнистых, бесплодных, покрытых трещинами, пыльных, взъерошенных под беспощадными лучами солнца. Эти скалы походили на остовы мертвых, обугленные на костре. Они своими глубокими расщелинами источали тоску Вечности и тысячами своих трещин умоляли о капле воды, которая никогда не падет на них. Стены скал поднимались очень высоко, почти отвесно, и неровные гребни из серовато-белых вершин врезались в небо цвета индиго, почти черное, подобно разрушающимся зубцам развалин гигантской цитадели.

Солнечные лучи раскаляли добела одну из сторон погребальной долины, а другая была залита тем резким синим цветом жарких стран, который кажется почти неправдоподобным в странах Севера на картинах живописцев и очертания которого так же отчетливы, как тени на чертеже архитектора.

Долина уходила вдаль, то делая повороты, то сжимаясь в виде ущелья. Благодаря особенностям этого климата, в котором атмосфера, абсолютно лишенная влаги, совершенно прозрачна, в этой долине отчаяния не было легкой дымки, которая обволакивает дальние объекты: все очертания – определенные, резкие, сухие – обрисовывались до последнего плана, и их отдаленность угадывалась только по их малым размерам. Казалось, что жестокая природа не хотела скрыть ни малейшей печальной, безотрадной черты этой безжизненной земли, более мертвой, чем мертвые, которых она в себе заключала.

На освещенной стороне долины по стенам скал струился огненным каскадом ослепительный свет, подобный сиянию расплавленных металлов. И каждая гладкая поверхность на скатах, превращенная в пылающее зеркало, отражала этот свет еще более пламенно. Эти перекрестные отражения в соединении с горячими лучами, падающими с неба и отраженными почвой, усиливали жар, подобный пламени горна, и бедному немецкому доктору, чтобы отирать пот со лба, уже не было достаточно его платка с синими клетками, мокрого, точно после погружения в воду.

Во всей долине не было ни дюйма земли, годной для растений. Ни травка, ни терновник, ни лиана, ни клочок мха – ничто не нарушало однообразный беловатый цвет этой сожженной солнцем долины. В склонах и изгибах скал не было ни малейшей влажности, достаточной для того, чтобы жалкое ползучее растение могло пустить свой чахлый корень. Можно было бы сказать: груды пепла, оставшиеся на месте горной цепи, сгоревшей в период космических катастроф в великом пожаре планеты. А в довершение сходства – широкие, черные полосы, подобные рубцам от огненных ран, пересекали беловатые склоны возвышенностей.

Совершенное безмолвие царило над этой пустыней. Его не нарушало никакое содрогание жизни: ни биение крыла, ни жужжание насекомого, ни бег ящерицы или пресмыкающегося; даже не слышалось стрекотания стрекозы, любящей жаркие пустыни.

Слюдяная пыль, блестящая, подобная смолотому граду, составляла почву, и на ней изредка возвышались округленные холмы, образовавшиеся от осколков камней, исторгнутых из недр скал острием пещерных работников, приготовлявших в вечном мраке жилища мертвых. Раздробленные недра горы стали материалом для других пригорков из рассыпчатых масс мелких кусков скалы, и их можно было принять за естественную цепь холмов.

В стенах скал местами открывались черные пасти – четырехугольные отверстия, в беспорядке обрамленные глыбами камней. Пилястры[18] по бокам отверстий были исчерчены гиероглифами. На архитравах[19] виднелись высеченные мистические изображения: священный скарабей в большом желтом круге, бог солнца с головой овна, а на коленях пред ним – богини Изида и Нефтис[20].

То были гробницы древних фивских царей, но Аргиропулос не остановился перед ними и повел путешественников по подъему, который сперва казался только трещиной горы и много раз прерывался обрушившимися глыбами. Путники пришли к узкой площадке, выступавшей в виде карниза над отвесной стеной, где скальные выступы, на вид сгруппированные в беспорядке, представляли при тщательном наблюдении подобие симметрии.

Когда лорд, испытанный во всех гимнастических упражнениях, и ученый, гораздо менее ловкий, наконец туда добрались, то Аргиропулос указал тростью на громадный камень и произнес с видом торжествующей удовлетворенности:

– Здесь!

Аргиропулос по-восточному хлопнул в ладоши, и тотчас из щелей скал, из закоулков долины с величайшей поспешностью сбежались худые, в рубищах, феллахи, сжимая в своих бронзового цвета руках рычаги, мотыги, молоты, лестницы и всякие инструменты. Эти люди вскарабкались по скале, как стая черных муравьев. Те из них, которым не нашлось места на узкой площадке, уже занятой руководителем раскопок, лордом Ивендэлем и доктором Румфиусом, уцепились ногтями и опирались ногами о выступы скалы.

Грек сделал знак трем наиболее сильным феллахам, и они подвели свои рычаги под тяжелую каменную глыбу. Мускулы, точно веревки, обрисовались на их худых руках, и всей своей тяжестью феллахи налегли на концы железных полос.

Наконец глыба поколебалась, закачалась, как опьянелый человек, и под усилиями лорда Ивендэля, Румфиуса и нескольких работников, которым удалось взобраться на площадку, покатилась, отскакивая, по склону горы. Два камня меньших размеров были сдвинуты один за другим, и тогда стало ясно, насколько были справедливы предположения грека. Вход в гробницу, очевидно, ускользнувшую от прежних искателей, появился во всей своей неприкосновенности.

Это было подобие портика[21], высеченного прямо в цельной скале. На боковых стенах две парные колонны были увенчаны капителями[22] в виде коровьих голов, с округленными рогами, как в изображениях Изиды.

Над низкой дверью, окаймленной длинными столбцами гиероглифов, развертывалась большая картина-эмблема: в средине желтого диска, рядом со скарабеем, символом последовательных перерождений, был изображен бог с головой овна, символ заходящего солнца, а вне круга – Изида и Нефтис, олицетворения начала и конца. Эти богини (в узких, обтягивающих тело передниках, стянутых поясами с висячими концами) преклонили колени в условной египетской позе с простертыми перед собой руками с выражением мистического изумления.

За стеной из обломков камней и необожженных кирпичей, которая легко уступила киркам рабочих, открылась каменная плита – дверь подземного сооружения.

На глиняной печати, запечатавшей ее, немецкий ученый, хорошо знакомый с гиероглифами, без труда прочел девиз колхита, хранителя жилищ мертвых, закрывшего эту гробницу, вход в которую он один мог найти на карте могил, хранимой в коллегии жрецов.

– Я начинаю думать, – сказал молодому лорду ученый, преисполненный радости, – что мы действительно нашли птицу в гнезде, и я беру назад неблагоприятный отзыв, который я высказал об этом славном греке.

– Может быть, мы радуемся слишком рано, – ответил лорд Ивендэль. – Возможно, мы испытаем такое же разочарование, как Бельцони, который полагал, что прежде всех входит в гробницу фараона Менептаха Сети[23], а, пройдя через целый лабиринт коридоров, колодцев и комнат, нашел пустой саркофаг с разбитой крышкой: искатели сокровищ проникли в царскую гробницу своим путем, прорытым с другой стороны горы.

– О нет, – возразил ученый, – скала здесь слишком тверда и этот гипогей слишком удален от других, для того чтобы зловредные кроты могли пробить в камне свои ходы до этого места.

Во время этого разговора рабочие, побуждаемые Аргиропулосом, взялись за большую каменную плиту, закрывавшую вход. Очищая от земли ее основание, чтобы подвести под нее рычаги (потому что лорд приказал ничего не разбивать), рабочие откопали в песке множество маленьких фигур.

Это были изящные погребальные статуэтки высотой в несколько дюймов, из эмалированной глины, голубой и зеленой, тонкой работы, принесенные в дар родными и друзьями, подобно тому, как мы оставляем венки на пороге погребальных часовен. Однако наши цветы скоро вянут, а по прошествии более трех тысяч лет знаки древней скорби остались неприкосновенными, потому что Египет мог создавать только вечное.

Когда каменная дверь была убрана, впервые за тридцать пять веков открыв доступ солнечным лучам внутрь гробницы, поток горячего воздуха вырвался из темного отверстия, как из устья печи. Как будто пламенная грудь горы испустила вздох облегчения чрез долго замкнутые уста.

Свет, отваживаясь проникнуть в погребальный коридор, зажег яркие краски росписи гиероглифов, высеченных вдоль стен вертикальными рядами над голубой полосой внизу. Красноватого цвета фигура с головой ястреба, увенчанной пшентом[24], поддерживала крылатый круг и, казалось, охраняла порог гробницы, как страж Вечности.

Некоторые из феллахов зажгли факелы и пошли впереди путешественников, за которыми следовал Аргиропулос. Пламя смолы слабо трещало в густом воздухе, удушливом, запертом в течение тысячелетий под разогретой солнцем известняковой горной породой, в коридорах погребального лабиринта. Румфиус тяжело дышал, обливаясь ручьями пота. Даже бесстрастный Ивендэль краснел и чувствовал влагу на висках. Только грек, которого давно иссушил ветер пустыни, потел не больше чем мумия.

Коридор вел прямо к центру горной цепи, следуя путем известняковой жилы, чрезвычайно однородной и чистой.

В глубине коридора каменная дверь, запечатанная, подобно входной, глиняной печатью и увенчанная изображением крылатого солнца – круга с распростертыми крыльями, ясно говорила, что гробница никем не была тронута. Дверь также свидетельствовала о существовании другого коридора, идущего еще глубже в недра горы.

Жара становилась такой нестерпимой, что юный лорд снял с себя белое пальто, а доктор – свой сюртук, а вслед за тем оба избавились от жилетов и рубашек. Аргиропулос, видя, что иностранцам тяжело дышать, сказал несколько слов одному из феллахов, а тот побежал ко входу подземелья и принес две большие губки, напитанные холодной водой. Путешественники, по совету грека, приложили их к губам, чтобы вдыхать более свежий воздух.

Феллахи взялись за дверь, которая скоро поддалась.

Показалась высеченная в скале лестница, круто спускавшаяся вниз.