Маленькая белая лошадка в серебряном свете луны
- -
- 100%
- +
– Раньше привратницей была одна старушка, – ответила Эстелла. – Она когда-то жила в усадьбе, но она задавала столько вопросов, что Мармадьюк Алли рассвирепел и нагрубил ей, и она не могла больше оставаться там, и сэр Бенджамин сделал ее привратницей, чтобы у нее был свой уютный дом. Но она поссорилась и с ним, боюсь, что она была настолько же сварлива, насколько любопытна, и она не разговаривала с ним и не позволяла ему переступать порог ее дома. Потом она умерла, и я заняла ее место. Но сэр Бенджамин не знает, что она умерла, и не знает, что я заняла ее место. И из-за плаща, который я ношу, и из-за того, что она тоже была маленького роста, он, глядя на меня, думает, что видит старую Эльспет. Я знаю, что могу тебе доверять, Мария. Я знаю, ты сохранишь мою тайну, как и вся деревня.
– Вы можете мне доверять, – сказала Мария, высунулась из двуколки, поцеловалась с Эстеллой, и они с Дигвидом проехали через туннель и въехали в теплую тихую красоту парка.
С той самой первой ночи Мария не ездила этим путем, и ей было очень интересно. При дневном свете он оказался совсем другим, но лужайки между деревьями все равно сохраняли таинственность, и ее бы не удивило, если бы она снова увидела маленькую белую лошадку, скачущую галопом по поляне. Но на этот раз она ничего не увидела, и перестав оглядываться, решила побеседовать с Дигвидом, потому что он был очень доволен поездкой на ярмарку и мечтал рассказать ей об этом. Он купил новую лопату и косу, десять новых мышеловок, бутылочку микстуры от кашля для самого себя, поросенка, канарейку в клетке, огромную мясную кость, коробку бисквитов, пучок редиски, бумажный кулек, полный леденцов, и другой, полный засахаренных орешков, тресковую голову и большой пакет табаку. Это было довольно шумное путешествие, потому что поросенок визжал, канарейка пела на самых верхних нотах, мышеловки гремели и стукались друг о дружку при каждом ухабе на дороге, а тресковая голова пахла так, что ее нельзя было не заметить. Но несмотря на тресковую голову, Мария наслаждалась путешествием, потому что Дигвид был добр и общителен и очень ей понравился.
Сэр Бенджамин и мисс Гелиотроп прогуливались вместе в саду, и Дигвид остановил двуколку, чтобы Мария могла спрыгнуть и присоединиться к ним. Когда она уже была внизу, он протянул ей кулек с засахаренными орешками.
– Для вас, маленькая госпожа, – застенчиво произнес он.
А затем с багровым от смущения лицом он протянул кулек с леденцами мисс Гелиотроп: – Для вас, мэм. Я знаю, вы любите мятные.
Табак он отдал сэру Бенджамину и отъехал быстрее, чем они смогли как следует поблагодарить его.
– Всегда привозит гостинцы из города, – рассмеялся сэр Бенджамин, когда все трое повернули к усадьбе. – Канарейка, я думаю, для Мармадьюка Алли. Мармадьюк обожает птиц, но из-за Захарии все его питомцы обречены на краткую жизнь.
Мисс Гелиотроп показалась Марии несколько взволнованной, и сэр Бенджамин объяснил, почему.
– Я пригласил мисс Гелиотроп немного прогуляться, чтобы успокоить нервы. Сегодня утром Мармадьюк решил познакомиться с ней. Вместо того, чтобы раздвинуть занавески и наполнить кувшин для умывания горячей водой в обычной бесшумной манере, которая не разбудит самого чувствительного спящего, он немножко пошумел, и она проснулась и увидела его.
– Это был шок, – заохала бедная мисс Гелиотроп, – страшный шок. Ни один мужчина, за исключением моего отца, конечно, не переступал порог моей спальни.
– Мармадьюк Алли почти совсем не мужчина, мисс Гелиотроп, – успокоил ее сэр Бенджамин. – Он – ну – Мармадьюк Алли, и это огромный комплимент вам, потому что он так не любит женский пол, что в его обычае бежать женщин, как чумы.
– Теперь вы поняли, мисс Гелиотроп, кто так прекрасно делает всю работу по дому, – сказала Мария.
– Теперь-то я знаю, – сказала мисс Гелиотроп, начиная понемногу улыбаться. – Никогда не верила, что такой маленький и почтенный – ну – я должна сказать джентльмен за отсутствием лучшего слова – может оказаться такой хорошей хозяйкой.
– Тем не менее вы испытали шок, – сказал сэр Бенджамин сочувственно. – Мне кажется, вам будет полезна небольшая прогулка после обеда. Надеюсь, что до вечера не будет дождя. Вы с Марией могли бы поехать в коляске, запряженной пони. Это специальная дамская коляска, но ею не пользовались двадцать лет. Но Дигвид вычистил ее.
– Мне должно это понравиться, – любезно согласилась мисс Гелиотроп.
– Сэр, – восторженно закричала Мария, – можно мы поедем на Райский Холм?
– Конечно, – ответил сэр Бенджамин.
Они были уже возле дома, и пока сэр Бенджамин и мисс Гелиотроп задержались, чтобы еще раз взглянуть на сад, Мария вбежала в залу. Там были звери, все четверо – Рольв, Захария, Виггинс и зайчиха Тишайка – они расположились у огня, наслаждаясь каждый тем подарком, который Дигвид привез им из города – Рольв – огромной костью, Захария – тресковой головой, Виггинс – бисквитами, а Тишайка – редиской. Они сгрудились вокруг нее, перебирая лапами, виляя хвостами, шевеля ушами в дружеском приветствии, и она ласково потрепала их пушистые головы. Все было такое домашнее и дружелюбное, что Мария поняла – время знакомства с Лунной Усадьбой прошло, и теперь она сидит тут крепко, как бриллиант в оправе. Она еще сильнее почувствовала это, когда отворилась кухонная дверь и в проеме показалось розовое бородатое лицо Мармадьюка с широченной усмешкой, концы которой прятались где-то за ушами.
– Спорю, вы окажете мне честь, госпожа, взойдя на сцену моей кулинарной лаборатории, – сказал он скрипучим голосом. – Через кота Захарию мы получили информацию, что вы были приглашены на завтрак в дом его преподобия, викария Сильвердью, но по моему прошлому опыту у меня сформировалось неблагоприятное мнение о способе ведения хозяйства у его преподобия, и я возьму на себя смелость предположить, что трапеза, к которой Вы присоединились, состояла ни из чего иного, как из холодных закусок. Окажите ли вы мне честь, войдя внутрь?
Мария вошла и увидела, что кухонный стол покрыт белой скатертью, а на ней стоит блюдо с облитым розовой глазурью пирогом, кружка.
пенящегося молока и маленькая серебряная тарелочка, полная засахаренных вишен. Пока она уминала сладкий пирог, заедала его вишнями и с наслаждением, длинными глотками, пила молоко, Мармадьюк стоял на табуретке и вешал на окно клетку с канарейкой, а пока он прилаживал клетку, он не переставал улыбаться ей, а один раз даже подмигнул левым глазом. Она поняла, что он очень, очень доволен ею, как будто знал и высоко оценил то решение, которое она приняла в гостиной Старого Пастора, пока тот рассказывал ей о прошлом ее рода.
– Мармадьюк Алли, – осмелилась она обратиться к нему с вопросом, такой он был сияющий и дружелюбный, – но как Захария передал послание Старого Пастора?
– Сообщения, которые Захария предназначает для обнаружения, он пишет правой лапой на пепле. Захария – необычайно одаренный кот. Во времена фараонов, в древнем Египте, его предков, как он мне рассказывал, обожествляли, и в его венах, как он мне рассказывал, течет голубая кровь. Это последнее утверждение у меня была возможность проверить, когда однажды он к несчастью поранил нос о нож для резки мяса, пока готовилась его воскресная порция, состоящая из легких и грудинки. Кровь, которая потекла из раны, была голубая, как лесной колокольчик.
Мария поставила свой стакан молока и устремилась к очагу, чтобы посмотреть на пепел. Он был разглажен, наверно кончиком длинного хвоста, и испещрен маленькими рисунками, похожими на египетские иероглифы. Первым шел контур скрипки, за ним полумесяц, потом оба вместе, объединенные кружком. На следующем маленьком рисунке была церковь и кофейник. Мария восхищенно улыбнулась. Она поняла, что скрипка – это Старый Пастор, полумесяц – она сама, потом они вместе, направляющиеся в церковь и завтракать.
– Захария заслужил свою тресковую голову, – сказала Мария.
– А ты, маленькая госпожа, – отозвался Мармадьюк Алли, снова зовя ее к столу, – заслужила свой сладкий пирог, вишни и молоко.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
После обеда Дигвид ждал их, прохаживаясь вокруг коляски. Он вычистил ее так, что она сияла и сверкала, несмотря на свою ветхость… Она напоминала большую корзинку или детскую колыбельку и стояла почти у самой земли на четырех крепких колесах. Сам кузов был обит простеганной красной саржей, а на деревянном сидении лежали красные подушки. Дигвид устлал пол свежей соломой и украсил оглобли алыми лентами, а на голове Барвинка тоже была красная лента.
Сопровождаемые сэром Бенджамином, мисс Гелиотроп, Мария и Виггинс с необычайной помпой спустились с крыльца, понимая, что первый раз проехаться в коляске, которой не пользовались двадцать лет, событие важное. На мисс Гелиотроп была ее лучшая новая кружевная косынка поверх фиолетового бомбазинового платья, черная накидка и шляпка с маленькими полями. Она несла ридикюль со сборником эссе, и ее прекрасные голубые глаза сверкали от удовольствия. Мария надела зеленое льняное платье, зеленую с желтыми полосками пелеринку и зеленую шляпку с желтым перышком. Виггинс в зеленом кожаном ошейнике по такому случаю был лишний раз вычесан и выглядел совершенно счастливым. Тишайка, чувствовавшая себя куда лучше, хотя еще должна была, сходя по ступенькам, ковылять на трех лапках, смотрелась очаровательно в ошейнике, сплетенном из серебристых ниток, который сделала для нее Мария, и ее длинные уши стояли торчком.
Пока мисс Гелиотроп и Мария усаживались в коляску, а Дигвид укрывал им колени пледом, Виггинс сам прыгнул внутрь и уселся у них в ногах, а затем дал понять Тишайке, что она может сесть рядом с ним с любезностью, заставившей Рольва улыбнуться в усы. Рольв, конечно, сопровождал их, но сам по себе, потому что в коляске для него не было места. Захария наблюдал за ними с порога, благосклонно мурлыча, а его хвост как всегда был втрое сложен на спине. Он не собирался их сопровождать, потому что без особенной необходимости не любил отлучаться из дома. Сэр Бенджамин и Дигвид тоже не собирались ехать с ними, потому что маленькая коляска была слишком женственной и не выдержала бы их солидной комплекции. Но они дали Марии ясные инструкции – как править вожжами и какого пути следует держаться, когда они проедут деревню, и теперь отправляли дам с большим волнением.
– Овцы, которых вы увидите на Райском Холме, мои, Мария, а значит, твои тоже, – сказал сэр Бенджамин. – Возможно, ты увидишь там и мальчишку-пастуха. Лучший пастух в округе.
– Я посмотрю на них, сэр, – сказала Мария, когда они тронулись.
Она решила, что править не так увлекательно, как кататься верхом. Однако Барвинок шел быстрой рысцой, а маленькая коляска весело подпрыгивала. Становилось жарко и душно, и они обрадовались тому, что при движении их обвевал ветерок.
– Ты уверена, что справишься, дорогая? – беспокоилась мисс Гелиотроп. – Ты нас не опрокинешь?
– Мне не удастся, даже если я этого захочу, – ответила Мария. – Это круглая и устойчивая колясочка, и она так близко к земле.
– Да, конечно, – сказала мисс Гелиотроп, выглядывая из коляски. – Если мы упадем, то не слишком далеко. Ты не думаешь, дорогая, что будет гроза?
– Еще слишком рано для гроз, – успокоила ее Мария.
– Надеюсь, мы не встретим цыган или браконьеров или еще кого-нибудь в том же роде, – сказала мисс Гелиотроп. – Здесь это встречается, ведь ты слышала про ловушки.
Мария кнутиком указала на массивную фигуру Рольва, бегущего рядом с ними.
– Ах, да, – согласилась мисс Гелиотроп, – Это надежный защитник. Хотя, понимаешь ли, иногда защитник может пугать больше, чем те, от кого он защищает.
– Рольв готов умереть за тех, кого я люблю, – убежденно заявила Мария.
Но мисс Гелиотроп оставалась в унылом расположении духа.
– Ты уверена, что знаешь дорогу? – спросила она.
– Конечно, – ответила Мария. – Но если бы даже я не знала, Барвинок-то знает.
Барвинок, действительно, все знал сам. Без всякого вмешательства Марии он свернул через поломанные ворота в деревню, и коляска покатилась по деревенской улице мимо церкви. Миновав церковь, они увидели большую часть приходского дома, и мисс Гелиотроп даже вскрикнула от восхищения: – Это домик моей мечты. Именно в таком домике мне бы хотелось жить.
– Это невозможно, – отозвалась Мария – Там живет Старый Пастор.
– Я имела в виду, дорогая, – важно произнесла мисс Гелиотроп, – что я хотела бы жить в этом домике, если бы его уже не выбрал своим пристанищем Старый Пастор.
Барвинок свернул влево, и они попали на узкую с глубокими колеями дорожку, вьющуюся в ложбине между двумя высокими обрывами, густо заросшими папоротником, барвинком и первоцветами. Обрывы были так высоки, что они не видели, что за ними. Звонкий ручеек сбегал с одного из них, это был тот самый ручеек, что тек вдоль деревенской улицы.
– Это, должно быть, очень старая тропа, – сказала мисс Гелиотроп, – Я помню, как мой отец рассказывал мне однажды, что дороги все больше и больше углубляются в почву, когда с годами все больше ног проходит по этой земле.
– Наверно, тут ходили взад-вперед монахи, – сказала Мария. – Их пастухи гоняли этой тропой своих овец. Сэр Рольв и его друзья скакали здесь, когда отправлялись в охотничий домик. Лунная Принцесса на белой лошадке ускакала этим путем. Деревенские жители веками ходили молиться к святому источнику и загадывать три желания под волшебным терном, где сэр Рольв нашел морскую белую лошадку. Они и сейчас сюда ходят. Не удивительно, что тропа ушла так глубоко.
– О чем ты говоришь, дитя мое? – спросила мисс Гелиотроп.
– Старый Пастор рассказывал мне сказки, – ответила Мария.
– Надеюсь, ты не слишком забиваешь себе голову всем этим?
– Нет, нет.
Тропа была не длинная, но такая крутая, что Барвинок мог идти только шагом, поэтому Виггинс и Тишайка выскочили из коляски и присоединились к Рольву. Виггинс выбрал себе удобный путь по колее, Тишайка скакала на трех лапках, а Рольв, как всегда сильный и целеустремленный, легко шел вверх. Но вот, наконец, тропа кончилась, и они оказались на Райском Холме. Барвинок остановился, так что мисс Гелиотроп и Мария могли осмотреться.
Райскому Холму его название очень подходило, он действительно казался прекраснейшим местом в мире.
– Глаза я подняла к холмам, откуда помощь шла, – процитировала мисс Гелиотроп.
Мария не сказала ничего, но выпрыгнула из коляски, прошлась по мягкой траве и начала рассматривать все кругом. Они были так высоко, что вся Лунная Долина была перед ней как на ладони. Деревня, церковь и приходский дом казались отсюда деревянными детскими игрушками среди покрытых почками деревьев и расцветающих садов. Справа, вниз с холма к парку Лунной Усадьбы шли каменные уступы, в которых прятался туннель и домик Малютки Эстеллы. Вид на парк и саму усадьбу был прекрасен. А слева была огромная мрачная туча соснового бора, скрывающаяся в северных холмах.
Холмы окружали долину высокой стеной, которая прерывалась только в одном месте далеко на востоке, где, как в промежутке между двумя занавесками, была видна сверкающая перламутровая гладь, казавшаяся дорогой на небеса. Что это? Да-да, что это?
Это было море! В первый раз в жизни Мария смотрела на море. Ее сердце забилось быстрее, щеки порозовели. Она была рада, что так и не увидела моря в тот день, когда нашла Тишайку. Как хорошо увидеть его первый раз вот так, издалека. На все хорошее сначала надо смотреть издалека.
Когда она вдосталь насладилась долиной и сверкающей гладью моря, она обернулась и стала рассматривать сам Райский Холм. Трава была ярко-зеленой, усыпанной бледно-лиловыми фиалками и белыми звездочками цветов земляники. Еще выше на прекрасных склонах паслись овцы и маленькие ягнята, похожие на пушистые белые облачка, резвящиеся в траве и цветах. Купы деревьев на вершине холма были теперь совсем близко, и Мария разглядела, что это буки, а между ними она заметила серые камни – развалины монастыря. Где-то на вершине холма из-под земли бил источник, проложивший себе путь по склону между замшелыми камнями и кустиками благоухающего вереска. А над водой возвышался старый терн, и Мария побежала к нему.
Терн был весь в цвету, цветы были белые, как маленькая лошадка, которую сэр Рольв нашел запутавшейся в серых ветвях, они крепко держали ее, когда он подошел напиться из ручья, умирая от жажды после долгой скачки. Крепко держащееся корнями за камни, дерево как будто защищало ручей, а его лепестки падали в чистую прозрачную воду. Мария сразу догадалась, что именно эти белые лепестки плыли в ручейке под маленькими мостиками перед каждым деревенским домиком. Наверно, они несли с собой исполнение тех желаний, которые деревенский люд загадывал здесь по праздникам.
– Я тоже загадаю, – сказала сама себе Мария, и положив руку на старый скрюченный ствол, загадала три желания.
Чтобы она смогла избавить долину от жестокости Людей из Темного Леса.
Чтобы она смогла встретить бедного пастушка и полюбить его.
Чтобы она смогла стать первой Лунной Принцессой, которая останется жить в своем доме.
С бьющимся сердцем она загадывала желания. Они должны сбыться, почувствовала она, она была готова на любые приключения, которые могло принести с собой исполнение этих желаний.
– Мария! – позвала ее мисс Гелиотроп. – Не уходи далеко, дорогая. Не уходи туда, где я тебя не вижу.
Мария вернулась к мисс Гелиотроп и к зверям. – Но я должна добраться до вершины холма, – заспорила она. – Я должна посмотреть буки и развалины.
– Холм слишком крут для коляски, – возразила мисс Гелиотроп. – И мне по нему не вскарабкаться. Ты должна остаться здесь, дорогая. Я не разрешаю тебе идти одной.
– Сэр Бенджамин не возражает, чтобы я гуляла, когда со мной Рольв. Вы останетесь здесь с коляской, Барвинком и Виггинсом, которые за вами приглядят, а я пойду наверх с Рольвом и Тишайкой, которые присмотрят за мной. Все будет в порядке, мисс Гелиотроп.
День был жаркий и душный, слишком жаркий, чтобы спорить, и мисс Гелиотроп уступила. Она позволила себе усесться поудобней в коляске с книгой эссе, Вигтинсом на страже и мирно пасущимся Барвинком.
– Смотри за мисс Гелиотроп, Барвинок, – приказала Мария. – Что бы ни случилось, смотри за мисс Гелиотроп.
Барвинок на секунду перестал жевать, поднял голову и бросил на хозяйку обнадеживающий взгляд. Затем он опустил голову и снова принялся пастись. Успокоенные, Мария, Рольв и Тишайка отправились на вершину холма. Дорога была крутая, жаркая и куда более длинная, чем сначала показалось Марии. Она была городской девочкой, и запыхавшаяся и разгоряченная, она завидовала Тишайке, двигавшейся длинными прыжками, и Рольву с его неутомимостью и силой. Рольв не облегчал дела, постоянно толкая ее и призывно глядя на нее своими карими глазами. – В чем дело, Рольв? – спросила она. – Я что-то делаю неправильно?
Рольв тихонько зарычал, смеясь над ее недогадливостью, и встал поперек тропинки, чтобы она могла подойти к его такой широкой спине. Тогда она поняла, что он хочет, и с облегчением взобралась на него, как на Барвинка.
Теперь все стало легко. У Рольва была прекрасная толстая шерсть, сидеть на нем было очень мягко, и ее пальцы вцепились ему в загривок, так что она чувствовала себя вполне устойчиво. Теперь она могла осмотреться, и пока они забирались все выше и выше, ей открывались прекрасные окрестности, видные, как на карте, а линия горизонта, смыкаясь с морем, походила на серебристую ленту. Но небо было низким и темным, почти лиловым, и она услышала вдали раскаты грома… А она сказала мисс Гелиотроп, что еще слишком рано для гроз… Хорошо, все будет в порядке, Барвинок за ней приглядит.
Они были почти на вершине холма, и она уже видела старые, поломанные бурей буки, их молодые листочки, кажущиеся на фоне лилового неба язычками зеленого пламени, и развалины серых камней под ними. Теперь она была среди овец. Матери поднимали головы, чтобы поглядеть на нее, и приветственно блеяли, а маленькие ягнятки резвились рядом. Ей было странно, что они, похоже, совсем не боялись Рольва. То один, то другой подходили совсем близко к нему, и он давал им дружеского шлепка своей огромной лапой, не для того, чтобы поранить их, а просто для того, чтобы заставить их перекувырнуться с ног на голову в полнейшем восторге. А Тишайка прыгала взад-вперед среди овец, и казалось, рассказывала им что-то, и они смотрели на Марию и, очень довольные, снова блеяли.
Но что это за музыка? Где-то там среди деревьев кто-то играл на пастушьей дудочке, и веселые нотки летели к Марии, как будто маня ее к себе. Она вспомнила желание, которое загадала под терном. Это был пастушок.
Они, наконец, добрались до вершины холма, Рольв остановился, и Мария соскользнула с его спины.
– Оставайтесь здесь, – сказала она ему и Тишайке и в волнении побежала к букам, карабкаясь через старые серые камни. – Где ты? – кричала она, – Ты где, пастушок?
Но ответа не было, и даже музыка замолкла. Слышно было только журчанье бегущей воды. Она замерла, посмотрела туда-сюда, прислушалась – ничего. – Наверно, мне почудилось. Не было ничего, кроме журчанья воды. От разочарования ей хотелось заплакать.
Но это длилось одну минуту, в Марии было слишком много здравого смысла, чтобы позволить себе впадать в отчаянье тогда, когда вокруг столько интересного, и поэтому она вскоре забыла о почудившейся ей мелодии. Буки с их гладкими серыми стволами и перекрещивающимися там и сям ветвями были больше похожи не на деревья, а на людей – старых серых монахов с воздетыми для благословения руками. А где-то между деревьями еще стояла стена монастыря, увитая плющом и куманикой.
Мария очутилась перед красивой резной дверью в разрушенной стене, полуспрятанной под падающей завесой плюща. Она отодвинула ветки плюща, шагнула внутрь и оказалась в том, что было когда-то маленьким вымощенным булыжником двориком. Булыжник был еще цел, его защищали упавшие стены, поросшие сорняками и куманикой. В середине дворика рос великолепный куст папоротника, и из-под него выбивалась струйка воды. – Вот он, – подумала Мария. – Святой источник.
Она раздвинула папоротник, и увидела, что это не колодец, подобный тому, что был в усадьбе на заднем дворе, но прекрасный, чистый источник, выбивающийся на поверхность земли, проходящий через плотно слежавшуюся массу опавшей буковой листвы, пробивший себе ложе в булыжнике и через низкую арку в противоположной стене текущий дальше. Мария поняла, что он кружит по склону холма, пока не становится тем самым ручьем, над которым растет.волшебный терн, тем самым ручьем, что течет вдоль деревенской улицы. С одной стороны низкой арки росла рябина с ярко-оранжевыми ягодами, с другой – остролист с глянцевитыми листьями, а над ним в стене была пустая ниша.
Мария подстелила зеленую накидку, стала на колени на булыжник дворика, сложила руки, закрыла глаза и помолилась. Это, как она помнила, было святое место, а ее жестокий предок сэр Рольв отобрал его у Бога для самого себя, А теперь, как рассказывают, тут витает его дух и из-за своих грехов не может попасть в Рай.
– Боже, – молилась она, – прости, пожалуйста, сэра Рольва за его алчность. И пожалуйста, покажи мне, как вернуть это место Тебе. Чтобы он мог попасть в Рай.
Послышался резкий звякающий звук, как будто лошадиная подкова задела за камень, и она внезапно открыла глаза. Но вокруг не было ничего необычного, только завеса плюща на стене против нее слегка шевелилась, как будто там кто-то только что прошел. Она вскочила, подошла к стене, раздвинула плющ и обнаружила за ним еще одну низкую каменную арку. Но эта арка вела не на холм, а в темноту, и где-то там слышалось эхо шагов.
– Наверно, это был подвал или что-то в этом роде, – Мария уже совсем решилась идти обследовать его, если бы ее внимание не отвлекло еще кое-что – на плоском камне у входа лежала пастушья дудочка… Так все-таки кто-то играл на дудочке… С бьющимся сердцем она наклонилась над дудочкой и уже собиралась ее поднять, как внезапно такое началось!
Первое, что случилось – изменилось блеянье овец снаружи, из довольного и счастливого оно превратилось в крик ужаса. Затем сверкнула молния и загрохотал гром.
– Мисс Гелиотроп! – внезапно подумала Мария. – Мисс Гелиотроп! Она ужасно боится грозы.
Она вскочила и побежала обратно тем же путем, каким шла сюда, и выбежав, увидела издалека, как Барвинок мчится со всей возможной скоростью, а коляска катится и подпрыгивает на неровностях почвы. – Молодец Барвинок! Молодец Дружок-землячок! Он заботится о мисс Гелиотроп, как я ему велела.
Затем, оглянувшись, она поняла причину испуганного блеянья овец, и догадалась, что Барвинок увозит мисс Гелиотроп от чего-то похуже, чем гроза. На холме было полдюжины людей, одетых в черное, туманные, пугающие фигуры, которые, казалось, высыпались из грозовой тучи. И они крали ягнят! Двое из них уже спускались с холма с жалостными белыми шерстяными ко^ мочками на плечах.